Осколки февраля

«Лицо убийцы», – прошептали мои губы, и эхо этого слова повисло в мертвой тишине квартиры. Может, Кузнецов прав насчет меня? Я убил обоих – не только того парня, но и Мишку. Это было невыносимо тяжело. Этот груз давил на плечи, не давая вздохнуть.

Непроизвольно я двинулся к тумбочке. Рука сама нащупала холодную, отполированную временем рукоять старого ножа. Того самого, что я так и не выбросил, когда мне вернули его со склада вещдоков, и сохранил как какую-то реликвию. Сам не осознавая происходящего, я пошел в ванную комнату. В зеркале я не узнал себя, будто бы там был совершенно другой человек, словно мое измученное сознание обрело форму и теперь было по ту сторону отражения. Я опустил взгляд, лезвие ножа прижалось к запястью, к тому месту, где под тонкой кожей отчаянно пульсировала жизнь. Я ждал боли, ждал облегчения, но чувствовал лишь леденящий металл. Пальцы не слушались, не было сил нажать.

Вместо этого, поддавшись внезапному порыву, я с диким криком, в котором смешалась вся ярость, боль и отчаяние, схватил разводной ключ, некстати лежавший на раковине, и со всей силы ударил им по зеркалу. Хрустальный звон. Тысячи осколков, искажающих мое и так искаженное страданием лицо, посыпались на пол. Дед за стеной не проснулся или сделал вид, что не проснулся, а отца снова не было дома. В квартире царила гробовая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием. Находясь все еще словно в бреду, я поспешил исправить то, что натворил, и попытался убрать осколки голыми руками, не отдавая себе отчета, что делаю. Что-то острое и жгучее тут же впилось в костяшки пальцев. По руке потекла теплая струйка крови.

Механически, почти бездумно, я вернулся в свою комнату, убрал нож обратно в ящик, снял залитый кровью браслет и забросил его туда же, словно пряча улики. Пока я, сжимая зубы, перевязывал окровавленную руку тряпкой, зазвонил телефон.

Алиса. В пять утра? Сердце екнуло. Значит, у нее уже девять. Он звонил несколько раз, настойчиво, неотступно. И в конце концов я сдался, сняв трубку.

– Марк… – ее голос был тихим, прерывистым и очень далеким, но в нем я услышал ту же тревогу, что пожирала меня изнутри.

– Я не могу говорить, – выдавил я хриплым шепотом, сжимая окровавленную тряпку на руке.

– Я знаю, что случилось, – она проговорила это быстро, словно боялась, что я брошу трубку. – Рассказал твой дед… Мне… мне так жаль… Я…

– Ты не знаешь, – перебил я ее, и голос мой прозвучал грубее, чем я хотел. В нем слышался хрип непролитых слез. – Ты ничего не знаешь.

– Тогда расскажи мне, – умоляюще прошептала она. – Пожалуйста, расскажи. Дай мне разделить это с тобой.

– Нет.

– Почему? – в ее голосе послышались слезы.

– Это мой кошмар, и я не позволю ему стать твоим.

Она заплакала. Тихий, безутешный плач, который резал меня острее любого лезвия. Я не выдержал. Рука сама потянулась положить трубку, оборвав эту мучительную связь.

В школе меня уже перестали ждать. Взгляды учителей скользили по мне с безразличием или с наигранным сожалением. Одноклассники обходили стороной, чувствуя исходящую от меня ледяную пустоту. И тогда мои редкие визиты туда закончились. Дед молча оставлял тарелку с едой у двери моей комнаты, иногда задерживаясь у порога, но так и не решаясь постучать.

Отец снова начал пропадать. А когда возвращался, от него пахло дешевым перегаром и чужими запахами. Мы жили под одной крышей, но в параллельных мирах, разделенные общей, невысказанной трагедией.

А я сидел у окна в своей комнате и часами смотрел, как за стеклом тает грязный снег. Капли стекали по стеклу, как слезы. Рука, перевязанная грязной тканью, лежала на колене и не хотела подниматься. Я больше не рисовал. Я не писал писем. Не строил планов. Не мечтал. Я просто существовал, превратившись в пустую оболочку, в тень, которая ждала только одного – когда же это, наконец, закончится.

***

Майское солнце било в окно, но я не чувствовал его тепла. Я сидел на кровати, глядя на официальное письмо из школы, лежащее на столе.

«В связи с систематическими пропусками занятий и академической неуспеваемостью ученик 11 класса Родионов Марк Александрович не допускается к выпускным экзаменам. Рекомендуется повторное прохождение программы».

Внизу стояла печать и подпись директора.

Я бросил письмо в ящик стола, где оно присоединилось к пачке других нераспечатанных конвертов – вызовов в школу, уведомлений от психолога, писем от одноклассников, которые давно перестали приходить.

– Ну и что ты теперь будешь делать? – дед стоял на пороге, скрестив руки.

Я безучастно пожал плечами.

– Ждать.

– Чего?

– Не знаю.

Дед вздохнул, потер переносицу.

– Алиса опять звонила.

– И что?

– Спрашивала, как ты. Говорила, что переживает.

– Пусть не переживает.

– Она хочет приехать.

Я резко поднял голову.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я не хочу, чтобы она видела «это», – Я махнул рукой вокруг, указывая на грязную комнату, немытую посуду на столе, пустые бутылки из-под воды.

– Она все равно приедет, – сказал дед. – Если не сейчас, то позже.

Я не ответил.

Ночь. Мне снова снился сон. Я стоял в том самом месте под фонарем, но вокруг было пусто. Передо мной прямо на снегу стояла тумба с громоздким телевизором. На экране – статичное изображение лица того парня. Его глаза смотрели прямо на меня.

– Ты убил меня, – говорил он.

– Ты убил бы Дворяна, а затем меня, – отвечал я.

– Это не имеет значения.

– Имеет.

– Для кого?

Я проснулся.

***

Утро. Отец, вопреки привычке, был дома. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно.

– Ты что, не на работе? – спросил я.

– Уволился.

– Почему?

– Хочу снова начать свое дело.

Мы молча сидели за столом.

– Я думал, – начал отец, – может, поедем куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю. На рыбалку. Или просто... уехать.

Я посмотрел на него.

– Зачем?

– Чтобы начать все заново.

– Так не бывает. К тому же мне нужно отмечаться в инспекции.

Отец вздохнул.

– Ты прав, не бывает.

Телефон завибрировал. Я посмотрел на экран.

«1 новое сообщение»

Я открыл его.

«Я не знаю, прочитаешь ли ты это. Но я буду ждать. Сколько потребуется».

Я положил телефон обратно на тумбочку.

Лето наступило внезапно. Я вышел во двор, сел на скамейку и закрыл глаза, подставив лицо солнцу. Я все еще не знал, что будет дальше. Но вдруг почувствовал, что хочу узнать. Так я просидел до вечера и затем, когда солнце зашло за горизонт, направился домой и лег спать. Но сон не приходил за мной, а телефон светился в темноте комнаты. Последнее сообщение Алисы висело на экране уже три дня:

«Я остаюсь в Новосибирске. Поступила здесь. Это не Нью-Йорк, но... ты же помнишь наши планы?».

Я лежал на кровати, уставившись в потолок. В голове крутились мысли, которые я месяцами гнал прочь.

«Она сдала экзамены. Поступила. Живет своей жизнью. А ты? Ты даже школу не закончил».

Я взял телефон, начал набирать ответ, потом стер. Снова начал. Снова стер.

В четыре часа ночи я распахнул окно. Ночь была теплой, пахло сиренью и пылью. Где-то вдали лаяла собака.

– Идиот, – прошептал я себе. – Ты мог бы уже закончить школу. Мог бы готовиться к вузу. Мог бы...

Голос сорвался.

– Но нет. Ты сидишь здесь. Считаешь трещины на потолке.

Я сжал кулаки.

– Она двигается вперед. А ты?

Тишина.

– Ты убил человека.

Это прозвучало вслух впервые.

– Ты убил человека и теперь боишься жить.

В горле встал ком.

Утром я все-таки написал:

«Поздравляю. Это хорошо».

Сухо. Без эмоций. Как отчет.

Она ответила сразу:

«Спасибо. А ты?».

Я положил телефон в ящик и больше не смотрел на него.

– Ты совсем запираешься, – сказал дед вечером, ставя передо мной тарелку с яичницей.

– Не о чем говорить.

– Врешь.

Я кольнул вилкой в тарелку.

– Она поступила. В Новосибирск.

– И?

– И ничего.

Дед хмыкнул:

– Когда отец мой вернулся с войны, твоя прабабка ждала его три года. Письма его потерялись, все думали, что он погиб. А она ждала.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что я не герой. Я просто...

– Просто что?

Я встал и ушел.

– Чего я боюсь? – шептал я в темноте. – Боишься, что если встретишься, она увидит, какой ты теперь.

Потолок молчал.

– Она ждет того Марка из лагеря. А его больше нет.

Я закрыл глаза.

– Или есть?

На следующий день я достал телефон и написал:

«Я остаюсь на второй год».

Она ответила через минуту:

«Я подожду».

Я не стал отвечать. Но впервые за долгое время что-то дрогнуло внутри.

Что-то очень маленькое. Очень слабое. Но живое.

***

Вдруг отец обратился ко мне с интересным предложением:

– Ты все лето собрался сопли на кулак наматывать? – спросил он довольно резко.

– Полегче ты с ним, – попытался вмешаться дед.

– Да сколько можно-то уже? Хватит жалеть себя как девчонка. Ты совершеннолетний лоб, оставшийся на второй год. Иди работай, отвлечешься, займешься чем-то полезным или…

Он замолчал, анализируя, смог ли привлечь мое внимание. Смог.

– Или что? – это не звучало угрозой, мне стало интересно. Может, такой грубый толчок мне и требовался. Он был прав, я жалею себя, сколько можно. Но эта боль в груди, как избавиться от нее, как справиться с этой бесконечной апатией?

– Или я оплачу тебе автошколу, получишь права и сможешь неплохо помогать мне с работой. Зарабатывать будешь в три раза больше, чем бегая с подносами, а дел раз плюнуть. Детали будешь со склада привозить раз в пару дней.

Я кивнул. Не знал, смогу ли заставить себя, но был уверен, что приложу для этого все силы.

– Но при одном условии, – отец поднял палец вверх.

– Каком?

– Ты запишешься на групповые занятия по психологической помощи.

– Психологи? – я закатил глаза, – Опять?

Пришлось согласиться.

Кабинет напоминал школьный класс, из которого вынесли парты. По кругу стояли пластиковые стулья, в углу дымился электрический чайник, а на стене висел плакат с надписью: «Травма – не конец, а начало новой главы». Все это напоминало клуб анонимных алкоголиков из американских фильмов. Первые несколько занятий никто меня не трогал, я сидел у окна, скрестив руки, слушал людей, но не принимал никакого участия. Это время казалось мне потерянным. Я даже толком не слышал, кто о чем говорит – мне было все равно. Но в один день очередь добралась и до меня.

– Сегодня мы обсуждаем чувство вины, – сказал психолог, мужчина лет сорока с бородкой и слишком добрыми глазами. – Кто хочет начать?

В комнате повисло молчание.

Пожилой мужчина в костюме первым поднял руку:

– Я... я не смог спасти жену. Пожар.

Женщина лет тридцати, с трясущимися руками:

– Я была за рулем... Ребенок выбежал...

Я стиснул зубы.

– А ты? – психолог посмотрел на меня.

– Вонзил нож человеку в горло, – бросил я.

Все замерли. Никто не смел нарушить тишину.

Не в силах больше сопротивляться этим взглядам я встал и вышел из кабинета.

Двор центра напоминал заброшенный пустырь – унылый, серый, заставленный скамейками с облезшей краской. Я нашел самую укромную, в углу, под чахлым деревом, чьи оголенные ветви тоскливо тянулись к хмурому небу. Достал сигарету и прикурил, глядя на отражение в грязной луже у своих ног. Оно было размытым и искаженным, как и вся моя жизнь сейчас.

– Эй, братан, можно зажигалку? – раздался голос слева.

Я поднял взгляд. Парень, лет восемнадцати, с проколотым ухом и светлой, почти белой челкой, которая падала ему на глаза, так что он постоянно встряхивал головой. Он стоял, засунув руки в карманы потертой джинсовой куртки, и смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

Я молча бросил ему зажигалку.

– Влад, – представился он, ловко ловя ее одной рукой и прикуривая свою, не менее помятую, сигарету. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым колечком и продолжил: – Ты ведь это… реально замочил человека ножом?

Я почувствовал, как внутри все сжалось. Но внешне лишь кивнул, стараясь, чтобы лицо оставалось каменным.

– Спасал друга. От смерти. – Я сделал паузу, собираясь с мыслями, слова давались с трудом. – Другого спасти не смог.

– Жесть… – прошептал Влад, и в его голосе проскользнуло нечто отдаленно напоминающее уважение. Он оглядел наш унылый двор с его бродящими в одиночестве фигурами. – Компания в группе, конечно, подобралась та еще.

– Ну а ты, – спросил я из вежливости, чувствуя, что разговор неизбежен, – что забыл на этом «празднике жизни»?

– А я… – Влад запнулся, и его бравада на мгновение куда-то испарилась. Он потянулся за очередной затяжкой, будто ища в ней поддержки. – Мы с друзьями… дурачились. Играли в «слабо» возле железной дороги.

Я невольно поднял бровь. Глупость зашкаливала.

– Серьезно? Перед поездом?

– Ну да, – он потушил окурок о подошву ботинка с каким-то ожесточенным щелчком. – Один из нас… не отпрыгнул.

Воздух между нами сгустился. Я сделал паузу, затягиваясь, чувствуя горький дым на языке.

– И что… – я выдохнул сероватое облако, – ты теперь винишь себя?

– Нет, – ответил он слишком быстро и резко.

Между нами повисла тягучая, неловкая тишина, наполненная невысказанным.

– Врешь, – тихо, но отчетливо сказал я. – Винишь. Себя.

Он вздрогнул, словно от удара.

– С чего ты взял?

– По глазам вижу, – я пожал плечами. – Ты винишь себя, хотя сам не понимаешь, почему. Просто гложет изнутри.

– А ты типа экстрасенс? – попытался он пошутить, но шутка вышла плоской и горькой.

– Твоя идея изначально была, да? – спросил я его, глядя прямо на него. Мне не нужно было слышать ответ – я все понял по тому, как дрогнули его губы и как он отвел взгляд. Я угадал. Мы были такими разными, но наша боль была общей.

Снова тишина. Мы молча стояли, докуривая свои сигареты, каждый в своих мрачных мыслях. Влад первым нарушил молчание, сменив тему с поразительной резкостью.

– А ты рисуешь? – вдруг спросил он.

Вопрос был настолько неожиданным, что я на секунду опешил.

– Раньше. Как ты понял?

– Заметил, – он хитро ухмыльнулся. – Ты постоянно в тетрадке каракули выводишь. Но даже твои каракули… они сбалансированные. Симметричные. Чувствуется рука.

– Ты за мной следил? – спросил я, и в моем голосе невольно прозвучала легкая грубость, отголосок новой подозрительности.

– Не то чтобы следил, – Влад чуть дернул плечом, изображая невинность. – Просто вокруг одни пенсионеры, скучно…

– Тут большинству по тридцать-сорок, – подметил я.

– Не важно! Молодые-то здесь в основном мы двое, – он снова озорно ухмыльнулся. – Тебе сколько, кстати?

– Восемнадцать. А тебе?

– О, отлично! Мне тоже. Значит, ровесники. Школу только закончил?

Я резко швырнул окурок в лужу. Он с шипением утонул в мутной воде.

– Что-то не довелось, – буркнул я. – Давай не об этом.

– Эм, понял, – Влад поднял руки в шутливом жесте сдачи. – Договор.

– Какой-то ты слишком позитивный, – вдруг заметил я, впервые обратив на это внимание. Для места, где собирались травмированные, закопанные в себе люди, он был неестественно ярким и открытым.

– Мой психиатр, – ответил Влад, – говорит, что я сублимирую чувство утраты и вины через гипертрофированно яркое выражение чувств. Компенсирую.

Я посмотрел на него с удивлением.

– Короче, ты ведешь себя, как веселый дебил, чтобы тебе было чуть менее паршиво?

– Получается, что так, – он грустно улыбнулся, и в этой улыбке впервые появилась искренняя разбитость.

– Ты тоже рисуешь? – спросил я, решая вернуться к единственной нормальной теме нашего разговора.

– Да! – его лицо снова озарилось. – А ты как догадался?

– Ну, судя по твоему виду, – я окинул его пестрый прикид, рваные джинсы и майку с принтом черепа оценивающим взглядом, – ты либо репер неудавшийся, либо уличный художник. Но ты спросил меня про рисование, а не о том, что я пою в душе. Так что вот.

– Ну да, я тоже рисую, балуюсь, – Влад с оживлением достал из кармана потрепанный блокнот в кожаном переплете. На страницах, заляпанных чернилами, были сложные, переплетающиеся узоры, мифические драконы, стилизованные черепа с поразительной детализацией. – Работаю в тату-салоне, подмастерьем пока.

Я взял блокнот и медленно перелистал несколько страниц. Работы были по-настоящему талантливыми, в них чувствовалась и школа, и своя харизма.

– Неплохо, – признал я, возвращая ему блокнот. Похвала далась мне с трудом.

– Слушай, а может, зайдешь как-нибудь? В салон? – Влад с надеждой посмотрел на меня. – У нас там PlayStation есть, можно расслабиться. Кофе нормальный варю.

Я коротко хмыкнул, и в горле снова встал знакомый ком.

– У меня друг был. Тоже в PlayStation играли.

– Ну, – Влад ухмыльнулся, и в его взгляде появился какой-то огонек, – теперь есть я.

– А ты настойчивый, – я покачал головой, но углы моих губ сами собой дрогнули в подобии улыбки. – Посмотрим. Как-нибудь.

***

– Сегодня, – объявил психолог, и его слова повисли в напряженной тишине, – мы попробуем визуализировать. Не будем говорить о страхах. Мы попробуем их нарисовать.

Я взял листок. Карандаш в моей руке казался невероятно тяжелым. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной снова вспыхнули огни, послышались крики, запахло дымом и железом. Я начал выводить контуры – угловатые, резкие, рвущие бумагу. Фонарь, падающий снег, лужи крови…обломок кирпича.

– Офигенно, – прошептал Влад прямо у моего уха.

С нашего знакомства прошла пара недель, теперь мы сидели рядом.

– Жутко, конечно, до мурашек, – продолжил он, не отрывая глаз от моего рисунка. – Но мощно. Честно. Чувствуется, что ты это прожил. А не просто придумал.

Я молча кивнул, с трудом переводя дыхание. Мой взгляд упал на его лист.

– А твой где?

Влад неохотно повернул свой рисунок. На нем был изображен поезд, мчащийся в темноте. Три фигуры на перроне. И одна из них – падающая.

– Можно я тебе тату сделаю? – неожиданно выпалил он, отводя глаза. – С твоего рисунка. Только, ну… чуть попроще, а то я до такого уровня еще не дорос.

Я замер, не понимая.

– Ты серьезно?

– Ага. Бесплатно, естественно. Мне нужна практика, а ты… – он запнулся, ища слова, – у тебя крутой эскиз.

Снова побыть подопытным кроликом? Почему бы и нет. В этом был свой болезненный смысл.

Его «салон» располагался в полуподвале с потрескавшейся вывеской «Tattoo-Magic». Внутри пахло жженой кофейной гущей, сладковатым антисептиком и краской. Жужжала вытяжка, пытаясь справиться с запахом. Стены были оклеены фотографиями работ и постером какой-то неизвестной метал-группы.

– Не бойся, я уже год учусь у хозяина, – Влад деловито надел черные перчатки, которые противно заскрипели. Его шутливость куда-то испарилась, осталась лишь сосредоточенная серьезность.

Я лег на старую кожаную кушетку, холодная виниловая обивка заставила вздрогнуть. Влад протер нужный участок на моей спине спиртовой салфеткой. Раздалось жужжание машинки, и я почувствовал, как ледяная игла касается кожи, а затем – острое, жгучее, монотонное жжение.

– Я знаю, что это моя идея, – вдруг громко сказал Влад, перекрывая гул машинки. – Но скажи… почему ты так быстро согласился? Зачем тебе это на себе вечно носить?

Я стиснул зубы, глядя в ножку кушетки.

– Чтобы помнить.

– А не чтобы забыть? – не отступал он. – Многие так делают. Закатывают в кожу то, от чего хотят избавиться.

Очередная порция боли прошла по нервам огненной волной.

– Я не хочу забывать, – сквозь зубы прошипел я. – Я хочу принять. Чтобы это стало частью меня. А от себя, Влад, не сбежишь. Как ни старайся.

Он ничего не ответил. Только жужжание машинки стало чуть тише, а движения – более точными и выверенными.

Прошло часа полтора. Боль стала чем-то привычным, почти медитативным.

– Готово, – наконец выключил машинку Влад. Его голос был хриплым от напряжения. Он аккуратно вытер мою спину влажной салфеткой. – Теперь это часть тебя. В прямом смысле.

Я медленно поднялся, чувствуя, как ноет спина. Он подвел меня к большому зеркалу в раме из крашеного черного дерева и повернул меня спиной.

На своей левой лопатке я увидел ее. Черно-белый призрачный силуэт кирпичного обломка с каплями крови. Это было не уродливо. Это было красиво своей трагичной, строгой правдой.

Я стоял и смотрел. И чувствовал, как вместе с болью, которую я только что пережил, приходит странное, почти необъяснимое облегчение. Это больше не было картинкой в голове, которую я боялся увидеть. Это стало частью моего тела. Моей историей, высеченной на коже. И в этом был первый шаг к тому, чтобы с этим жить.

Глава 7

Учебная площадка. Раннее утро, пахло бензином и мокрым асфальтом. Я сжимал руль «семерки», чувствуя, как мотор дрожит под капотом.

– Газуешь, как бабка на «жигулях», – хрипел инструктор, вытирая ладонью лысину. – Давай резче!

Я вдавил педаль. Машина рванула вперед, подбрасывая на кочках. В зеркале заднего вида мелькали фишки – я прошел «змейку» идеально.

– Ну наконец-то, – инструктор хлопнул меня по плечу. – Завтра в город выезжаем.

Я кивнул, но внутри не было радости.

Учеба шла хорошо и быстро. Вождение помогло мне снова научиться концентрироваться на чем-то, заставила к чему-то стремиться. Не иметь цели в таком состоянии это самое страшное. В тот момент моя жизнь строилась лишь на вождении и терапии, терапии и вождении.

Дождливый четверг. Комната пахла мокрыми куртками и дешевым кофе. Влад сидел, развалившись на стуле, рисуя что-то в блокноте.

– Сегодня говорим о чувстве брошенности, – психолог разлил чай по стаканчикам.

Женщина с трясущимися руками начала первой:

– Мой муж ушел, когда узнал про мои приступы...

Я смотрел в окно. Дождь стучал по стеклу.

– А меня девушка игнорирует, – вдруг сказал Влад, не отрываясь от рисунка. – Пишет, что на практике в собачьем приюте. Но я-то знаю – она просто боится.

– Чего? – спросил я, не дав открыть рта психологу.

– Что я сломаюсь. Как ее отец-алкаш.

Психолог поднял бровь:

– Марк, а ты чувствуешь себя брошенным?

Комната замерла.

– Я сам всех оттолкнул, – я сжал кулаки. – Но когда они наконец отпустили... стало хуже.

Я замер, устремив взгляд в пол.

Стоя на улице, я вдруг понял, что больше туда не вернусь. Терапия дала мне больше, чем я ожидал – друга. Большего она мне была дать неспособна. Я бросил бычок в урну и поплелся домой.

Стеклянная дверь тату-салона с легким звоном отворилась, впуская вместе со мной вечерний городской холод. Влад, склонившись над своим рабочим столом, тщательно протирал тату-машинку ватным диском, смоченным в спирте. При моем появлении он лишь на секунду поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания.