Жнец душ: девятая душа

Пальцы у неё были тёплыми. Придерживая бинт, она чуть наклонилась, и я почувствовал знакомый запах духов, едва заметный среди кухонных запахов. Сердце стучало так, будто я поднялся сюда бегом. Пришлось приоткрыть рот, чтобы вдохнуть свободнее, и от этого я, наверное, выглядел ещё глупее.

За столом притихли. Я слышал, как неподалёку передвинули стул, как звякнул поднос у раздачи, но эти звуки больше не требовали внимания.

Люба поправила последний виток бинта.

— Я приглашу к тебе хирурга. Пусть посмотрит твою голову. Мне кажется, старый шов стал расходиться.

Она закончила перевязку, однако не сразу убрала руку. Я поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Спасибо…

За помощь, за осторожные пальцы, за то, что подошла. За те десять шагов, которые для меня оказались такими трудными, а она прошла, даже не оглянувшись на Боса.

Люба убрала руку и выпрямилась, собираясь уходить. Теперь, когда она стояла рядом, я мог бы сказать что-то ещё. Но так и не нашёл слов.

Она чуть задержалась возле меня. Потом ей предстояло пройти к выходу мимо Боса, и я уже видел: останавливаться возле его столика она не собирается.

— Кай, мне надо идти… Береги себя… Ты мне нужен целый и невредимый.

Эпизод 13

— Это то, о чём я подумал? — спросил бродяга, проводив Любу взглядом.

В его голосе прозвучало столько зависти, будто мне только что досталось не несколько добрых слов, а всё, чего ему самому недодали за жизнь.

— Видимо… — Емеля растянул губы в улыбке. — Я бы тоже не поленился с ней пообщаться. И предоставил бы для осмотра все части тела. Для перевязки, разумеется.

— Что вы в ней нашли? От женщин одни неприятности, — проворчал себе под нос Амок.

— Хватит здесь зависать. Пора валить с этой хаты. Самое время расслабиться в комнате отдыха, — поторопил нас Мажор и, встав передо мной, кивнул на выход.

— Что же мы ждём? Там аппарат с вкусняшками! Догоняйте! Я там буду!

Жорик выбрался из-за стола с неожиданной для его размеров проворностью и, никого не дожидаясь, направился к двери. Ужин, судя по всему, оказался лишь подготовкой к встрече с шоколадками.

— Кай, ты идёшь? — Мажор чуть наклонился, заглядывая мне в лицо.

— Да. Сейчас.

Я поднялся, так и не поняв толком, о чём они успели поговорить. Слова долетали до меня, но не задерживались в голове. Всё, что ещё несколько минут назад казалось важным, отодвинулось, уступив место прикосновениям Любы и её тихому голосу.

«Ты мне нужен целый и невредимый».

Она сказала именно так. Не «вам следует беречь себя», не «постарайся больше не драться». Мне. Нужен.

Я осторожно коснулся края повязки. Бинт уже не хранил тепла её пальцев, но мне казалось, что я всё ещё чувствую прикосновение. Стоило Жоре подойти к ней, как она сразу поднялась. Оставила Боса посреди разговора и прошла через всю столовую ко мне. А потом столько возилась с этой содранной ранкой, словно не было у неё других забот, кроме моей дурной головы.

Может, я просто хотел это видеть? Медсестра помогла пациенту. Что здесь особенного?

Но ведь с Босом она держалась совсем иначе.

Вспоминая её короткие ответы, взгляд поверх его плеча, то, как она ушла, даже не остановившись возле его столика, я снова чувствовал почти забытую радость. Осторожную, ещё не вполне позволенную самому себе. Получалось, что и здесь, среди чужих распоряжений, таблеток и запертых дверей, оставалось что-то, чего у меня пока не отняли.

Я был ей небезразличен. По крайней мере, очень хотелось в это верить.

За этими мыслями я не заметил, как мы добрались до комнаты отдыха.

Здесь уже собралось немало «принудчиков», и почти каждый нашёл себе занятие по душе. После ужина никого не требовалось уговаривать идти сюда. Просторное помещение с высоченными потолками нравилось мне хотя бы тем, что в нём можно было отойти от остальных, не натыкаясь через каждые три шага на чужую кровать. Над головами оставалось много воздуха. Стены не давили на плечи, а голоса, поднимаясь вверх, теряли привычную коридорную резкость.

В специально оборудованной части комнаты мужчины возились со штангами и гантелями. Приглушённо звякало железо, слышались короткие выдохи. Кто-то переговаривался, кто-то отдыхал, молча наблюдая за остальными. Жорик, как и обещал, нашёл дорогу к аппарату со сладостями.

Я остановился возле окна.

За огромными стёклами уже темнело. Лунный свет проникал в комнату, смешиваясь с искусственным освещением и оставляя на подоконнике холодную полосу. Издали луна казалась почти полной. Приглядевшись, я заметил, что один её край будто слегка стёрт.

— Луна убывает, — неожиданно произнёс Каспер.

Оказалось, он стоял рядом и тоже смотрел в окно. Я даже не услышал, как он подошёл.

— Уже? А с виду круглая.

— Полнолуние прошло. Теперь освещённая часть видимого диска будет уменьшаться. Примерно через неделю после полнолуния остаётся половина — последняя четверть.

Я ещё раз посмотрел на светлый круг над тёмным двором. Каспер говорил так уверенно, будто лично следил за тем, чтобы луна вовремя меняла свой вид.

— Ты, как всегда, вовремя со своими научными наблюдениями.

Он никак не отреагировал на мою иронию. Ещё немного постоял, затем отошёл в самый дальний угол и сел на небольшой диванчик, рассчитанный на двоих. Оттуда тоже было видно окно, зато поблизости никто не разговаривал и не звенел железом.

Я последовал за ним.

Общаться сейчас не хотелось. Вернее, хотелось — но только с Любой. Спросить, что она имела в виду, говоря, что я ей нужен. Хотя, окажись она передо мной, я наверняка снова пошутил бы какую-нибудь глупость, а потом мучился, вспоминая её собственный ответ.

— Здесь можно? — спросил я, остановившись у дивана.

Каспер чуть подвинулся.

Я сел с краю, оставив между нами немного свободного места. Здесь и правда было спокойнее. За спинкой находилась стена, впереди виднелось окно, а остальные будто остались по другую сторону негромкого, непрерывного гула.

Каспер прикрыл глаза.

Я уже открыл рот, но передумал. Он вполне понятно показал, что беседовать не собирается.

— Ладно, посидим каждый в своих фантазиях, если ты не против.

Ответа не последовало. Я устроился удобнее, стараясь не задеть затылком спинку, и некоторое время молчал.

Но мысли всё равно вернулись к нему.

Как он вообще оказался здесь, в этой обители грешников? Что мог совершить человек, сидевший сейчас рядом со мной с закрытыми глазами? Я пытался представить его среди тех, кого встречал в больнице, и всякий раз что-то не сходилось. Ни его обстоятельные объяснения, ни привычка читать, ни внезапное молчание ничего не говорили о том, за что его лишили свободы.

Впрочем, что я о нём знал? Только то, что он сам позволял узнать.

Ладно, я. У меня, как выяснилось, далеко не все дома. И за мать отвечать приходится мне. От этой мысли я невольно сжал пальцы, упершись костяшками в колено. Ещё недавно думал о Любе и почти улыбался, а теперь снова вспомнил, почему нахожусь здесь. И как легко умудрился на несколько минут об этом забыть.

Но Каспер?

«Что в тебе не так? Синдром Аспергера — не повод быть здесь».

Я чуть шевельнул губами, не решившись произнести вопрос вслух. Посмотрел на Каспера и отвернулся к окну. Расспрашивать человека, который только что отгородился от всех, было бы по меньшей мере глупо. Тем более что разговоры о нём самом ещё ни разу не помогли мне понять его лучше.

Луна висела всё там же.

Единственный естественный спутник Земли. Кажется, именно с этих слов Нина Александровна начинала один из уроков астрономии. Странно, что спустя столько лет я помнил её имя, отдельные фразы, даже то чувство, с которым смотрел на школьные картинки далёких миров. Тогда они казались недосягаемыми, зато всё вокруг было простым и понятным.

Теперь я сидел в тюремной больнице и знал о далёкой луне едва ли не больше, чем о человеке, сидевшем рядом.

Сколько же всякого хлама перемешано в моей голове! От Луны до Любы. От школьной учительницы до ведьмы, чьи руки я никак не мог забыть. Спасибо двум женщинам, оставившим в моей памяти совершенно разные следы: одна пыталась объяснить, как устроен мир, другая одним своим появлением лишала меня последних остатков понимания.

Я усмехнулся и тут же покосился на Каспера. Он сидел неподвижно.

Из школьных воспоминаний всплывали обрывки: давнее столкновение, обломки, из которых могла образоваться Луна; огромное расстояние, отделяющее её от Земли. Точных цифр я бы сейчас не назвал. Помнил только, что она понемногу отдаляется от нас. Совсем чуть-чуть за год — столько, что не заметишь, даже если всю жизнь простоишь у окна.

Когда-то она была ближе. Значит, и выглядела гораздо больше.

Я попытался представить её над Землёй — огромную, низкую, ещё не привычную человеческому взгляду. Впрочем, некому тогда было на неё смотреть. Ни окон, ни больниц, ни людей, пытающихся разобраться, почему всё в их жизни пошло наперекосяк.

А потом человек всё-таки добрался до неё. Ступил на поверхность, которую прежде мог только разглядывать издалека, и привёз оттуда камни.

Лунный камень.

Я перестал улыбаться.

Именно так называлась книга, которую Каспер передал мне для ознакомления. За разговорами, болью и собственными переживаниями это название отошло на второй план, но теперь снова зацепилось за мысль и никак не отпускало.

Что связывало её с луной?

Я посмотрел на Каспера, будто он мог ответить на вопрос, которого я даже не задал. Он прикрыл глаза. По его лицу нельзя было понять, спит он или просто ждёт, когда я перестану вертеться рядом.

Снова перевёл взгляд на окно.

Может, Жнец с Луны свалился? Как и я, сильно ударился головой, а теперь мы оба разбираемся с последствиями.

Шутка получилась так себе. Даже мысленно она не помогла.

За спиной кто-то засмеялся. Звякнуло железо, и комнату вновь наполнил обычный вечерний гул. Я сидел среди людей, в просторном, освещённом помещении, но, глядя на почти круглую луну, чувствовал, как знакомое недоумение понемногу вытесняет тепло, оставшееся после встречи с Любой.

Что за дурка опять вокруг меня?

Эпизод 14

Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как провалился в сон.

Ещё мгновение назад передо мной было ночное окно. За стеклом висела почти круглая луна, в комнате переговаривались люди, а рядом молчал Каспер, прикрывший глаза. Потом голоса отдалились. По стеклу прошла знакомая рябь, исказив отражения, и лунный свет растёкся белёсым пятном.

Я попытался присмотреться, но окно уже исчезло.

Белый туман сгущался передо мной, подменяя вечер пасмурным, дождливым утром. Сквозь него проступили чужие плечи, мокрый брезент над торговыми рядами, картонные коробки под ногами. Послышалась музыка. Кто-то задел меня, протискиваясь мимо, и я машинально посторонился, ещё не понимая, чувствую ли это прикосновение или только вспоминаю, каким оно должно быть.

Вещевой рынок.

Девяностые.

Я узнал их раньше, чем успел разглядеть лица.

Здесь продавали всё, что удавалось привезти, достать, выменять или вытащить из собственного шкафа. Новые шмотки висели рядом с ношеными; вещи, ещё недавно принадлежавшие одной семье, лежали на расстеленной у ног клеёнке в ожидании другой. У кого-то была палатка, у кого-то — складной столик. Некоторым хватало перевёрнутой коробки, поверх которой можно было разложить своё небольшое состояние.

Мелкий дождь почти не ощущался на лице, зато успел пропитать всё вокруг. Потемневший картон размокал по краям. В складках полиэтилена собиралась вода, и продавцы время от времени приподнимали навесы, сливая её в проход. Люди отдёргивали ноги, ругались и снова втискивались между прилавками.

Я уже забыл, как это было: прийти за одной аудиокассетой и полчаса пробираться сквозь толпу, прижимая локтем карман с деньгами.

Воздух пах кожаными куртками, мокрой одеждой, вспотевшими телами и дешёвыми духами. Запахи стояли плотно, не успевая рассеяться даже там, где ветер забирался под брезент. Из музыкальных киосков гремела западная музыка. Один ритм накладывался на другой, басы глухо били в стенки тесных ларьков, а поверх всего этого продавцы выкрикивали цены, зазывали покупателей и спорили так, будто от каждой сделки зависело, будет ли у них завтра ужин.

Наверное, у многих зависело.

На верёвках покачивались яркие футболки. В прозрачных пакетах желтели картриджи для «Денди», рядом лежали игры для «Сеги». Чуть дальше продавали купальники и лифчики. Примерочной служила растянутая продавцом куртка: прикроет со стороны прохода — вот тебе и отдельный кабинет. Под ноги бросят картонку, чтобы не стоять в носках на мокром асфальте. Сервис.

Я скользнул взглядом по кассетам и вдруг почти услышал щелчок кнопки старого магнитофона. Вспомнилось, как плёнку подкручивали карандашом, берегли вкладыши с названиями песен, переписывали музыку друг у друга, стараясь не заговорить в неподходящий момент.

За рыночным гулом на секунду проступил наш двор: потёртые спортивные штаны, разговоры у подъезда, чужая музыка из открытого окна. Потом — школа, раскрытая тетрадь, яркий вкладыш от жвачки, который хотелось рассмотреть под партой, пока учительница отвернулась к доске. Такие вкладыши мялись в карманах, переходили из рук в руки, стоили в наших глазах гораздо больше, чем та бумажка, на которой были напечатаны.

Всё это существовало рядом. Уроки, дворовые разговоры, взрослые, которым задерживали зарплату, и рынок, куда они несли вещи.

Вспомнился отец в милицейской форме. Дома его всё чаще не было, а слово «работа» объясняло любое отсутствие. За ним оставались непонятные нам дела, усталость и разговоры, которые взрослые обрывали, заметив детей. Тогда мне казалось, что, если отец в милиции, он непременно знает, как со всем этим справиться.

Теперь я уже не был в этом уверен.

Кто-то громко рассмеялся, и школьная тетрадь исчезла. Передо мной снова тянулись торговые ряды.

Здесь работяга мог стоять рядом с человеком, у которого честный труд вызывал разве что насмешку. Бритые затылки, кожаные «натуралки», цепкие взгляды на чужие руки и карманы. Музыка вроде бы обещала праздник, но стоило обнаружить разрезанную сумку или пропавшие бабки — настроение менялось без всякого предупреждения.

И всё-таки люди приходили. Не только покупать и продавать. Здесь обменивались новостями, жаловались на жизнь, узнавали, кто чем торгует, кому требуется помощь и у кого можно достать нужную вещь. Рынок был нашей тогдашней социальной сетью. Через него можно было найти что угодно.

И самое главное — кого угодно.

— Давно здесь стоишь? — спросил мужчина, остановившийся возле пустой картонной коробки.

На ней лежали носки вперемешку со жвачками «Turbo», «Tipitip» и «Donald Duck». Хозяин товара, мужичок с бородкой, больше напоминал преподавателя, случайно задержавшегося по дороге на занятия. Он то смотрел на собеседника, то опускал глаза к коробке, проверяя, всё ли на месте.

— А как Боря Ельцин двадцать девятого января девяносто второго разрешил свободно торговать всем чем угодно, так летом и начал здесь стоять. Получается, год уже как.

— А я первый день… Пока новичок в этом бизнесе.

Собеседник выглядел бедно. Одежда сидела на нём так, словно её давно перестали выбирать по размеру и просто донашивали, пока держалась. В руках он перебирал чёрный кожаный плащ, стараясь уберечь его от дождя.

— Раньше лекции вёл в юридическом институте, — продолжил бородатый. — Целый профессор. А сейчас — никому не нужный барыга.

Он вдруг выпрямился, обращаясь уже к проходившим мимо людям:

— Носочки, молодой человек! Юноша! Жвачки свежие! Подходим, выбираем!

Никто не остановился. Профессор поправил край упаковки и снова повернулся к соседу.

— Профессор? Круто…

В голосе бедолаги было больше растерянности, чем восхищения. Видимо, он тоже не представлял, как одно превращается в другое.

— С чем стоишь? С кожей? — спросил профессор, продолжая поглядывать на носки, способные в любой момент сделать ноги. — Надо было целлофан с собой взять. Дождик мелкий, а промочит насквозь.

— Дочь попросила плащ зятя продать. Финансы совсем поют романсы.

Мужчина приподнял плащ, будто собирался показать соседу, но в эту секунду возле них остановился покупатель.

— Плащ — натуралка?

Чёрная толстовка с изображением Эрнеста Че Гевары на спине, тёмная кепка. Лица я не видел: мужчина стоял ко мне спиной, чуть склонившись над вещью.

— Сам потрогай! Почти новый, неношеный. Кожа — Турция! Мягкая, но крепкая, телячья!

Продавец сразу оживился. Расправил мокроватый воротник, провёл ладонью по плечу, пытаясь придать плащу такой вид, будто до рынка тот висел в дорогом магазине.

— Можешь зажигалкой проверить.

Он полез за пьезовой зажигалкой и принялся совать её покупателю. Тот не взял.

— И почём эта неношеная?

— Отдам за две тысячи сто деревянных.

Покупатель рассматривал кожу. Его пальцы задержались на спине плаща, медленно прошли по одному месту.

— А что за вмятины вот здесь? Мне кажется, ты мне Китай впариваешь.

— Зять один раз надевал! В магазин за водкой пошёл, поскользнулся и упал на спину. Как говорится: упал — очнулся — гипс. У него неделю плечо болело, а плащу ничего. Качество!

Объяснение нашлось быстро. Слишком быстро, чтобы продавец успел заметить, как неношеная вещь на глазах превратилась в ношеную.

Покупатель промолчал.

— Носочки не желаете? — вклинился профессор.

— А перчатки у тебя есть?

Вопрос был обращён к владельцу плаща. На коробку с носками мужчина даже не посмотрел.

— Конечно! Тоже качественные, натуралки.

Продавец потёр ладони. Наверное, уже прикидывал, сколько получит за обе вещи.

— Так и быть, заберу плащ за две тысячи сто рублей.

— Отлично! Будешь носить и меня вспоминать…

— Но вместе с перчатками.

У продавца приоткрылся рот.

— Но…

Покупатель держал плащ и возвращать его пока не собирался.

— Можешь стоять тут вечно. А деньги получишь сразу, как покажешь перчатки.

Голос был спокойным. Ни раздражения, ни желания поторговаться ещё немного. Он словно уже решил, чем закончится разговор, и теперь ждал, когда это поймёт второй.

Меня что-то зацепило в его интонации.

— Они дома… За ними надо идти.

— Хорошо, я не тороплюсь. Пойдём вместе. Дома у тебя и рассчитаемся.

Мужчина отдал плащ владельцу, развернулся и шагнул в мою сторону.

На тёмной бейсболке белела надпись «USA California». Он приподнял голову, и из-под козырька показалось лицо.

Отец.

Я смотрел на него сквозь мелкий прохладный дождь и не мог понять, почему не узнал сразу. В движениях, в голосе, даже в том, как он держал чужую вещь, было столько знакомого, что теперь удивляло собственное невнимание.

Хотелось позвать его.

Но отец уже приближался, глядя перед собой. Чем меньше оставалось между нами расстояния, тем сильнее расплывались торговые ряды. Музыка стала глухой, будто киоск закрыли вместе с работавшими колонками. По лицу профессора пробежала рябь. Пакеты, коробки, мокрый брезент — всё растворилось в белом тумане.

Мы втроём стояли перед дверью квартиры номер два.

— Ты здесь живёшь? В этой расселённой двухэтажке?

Отец осматривал пустой подъезд. По полу был разбросан бытовой мусор, у стены темнели отсыревшие обрывки бумаги. Откуда-то тянуло холодом. В таком доме шаги слышались особенно отчётливо: их уже некому было заглушать обычной жизнью за дверями.

— Нас расселили в начале года, а из квартиры ещё не все вещи вывезли. Что осталось, хочу продать. Лавешки никогда не помешают.

Продавец махнул рукой, приглашая войти.

— Перчатки в спальне, на трюмо. Можно не разуваться.

Отец переступил порог. Я последовал за ним, всё ещё разглядывая его профиль, линию скулы, знакомую складку возле рта. За столько лет лицо успело стать воспоминанием, а теперь было совсем рядом. Стоило протянуть руку.

Я не протянул.

— Один живёшь?

— С дочерью и зятем. Но пока здесь один… Присматриваю за стенами, чтобы чужаки не поселились.

Продавец слегка улыбнулся, надеясь, видимо, что шутка придётся к месту.

Отец не улыбнулся.

— Как звать?

— Чужаков?

— Дочь с зятем.

Он произнёс это жёстче и прошёл в спальню.

На полу лежал старый матрас. Обои местами отстали от стен, свисая неровными лоскутами. После рыночного шума тишина здесь казалась неприятной: в ней слишком хорошо было слышно, как хозяин квартиры переступает с ноги на ногу.

— Дочь Светланой зовут, а зятя… Володькой.

На имени зятя он запнулся.

Я посмотрел на него внимательнее. Теперь, когда он перестал улыбаться, в лице проступило что-то знакомое. Та же суетливость, тот же взгляд, мгновенно перебегавший с человека на вещь.

Бродяга.

Я видел его у озера. Слышал, как он отправил отца в другую сторону.

А теперь стоял рядом и слушал историю про дочь, зятя и неношеный плащ.

— Дети точно знают, что ты вещи распродаёшь?

— Конечно!

— Показывай перчатки. А то затянули мы процесс.

Отец приблизился к трюмо и остановился.

Зеркала были разбиты. Само трюмо валялось перевёрнутым, нелепо выставив ножки.

— Точно там?

— Ах, да-а… Точно! В тазике с водой. Забыл совсем. Решил постирать перед продажей.

В углу действительно стоял таз. Среди размокшей стружки хозяйственного мыла плавали чёрные кожаные перчатки. На воде теснились пузырьки, отливавшие едва заметным розовым.

Я перевёл взгляд на плащ.

Всё это уже было возле озера. Вещи, за которые он согласился промолчать.

— От чего отстирываешь? — спросил отец, подходя к продавцу вплотную.

Тот отступил совсем немного, словно ещё пытался сохранить вид обычного торга.

— Зять, когда ёбнулся на улице, сразу руки подставил. Кисть немного поцарапал… Совсем чуть-чуть.

Он сглотнул.

— Полтинник могу скинуть за маленький нюанс.

Отец продолжал смотреть ему в глаза.

— Валерка-то не будет против этого?

— Против чего?

— Против скидки.

Пауза вышла короткой. Но я успел понять, зачем отец её выдержал.

— А, зять-то? Валерка — нет… Не будет против.

Отец резко пнул его в живот.

Бродяга отлетел к противоположной стене и сел на пол, судорожно хватая ртом воздух. Плащ сбился у него в руках. На секунду в комнате остались только его хрип и шорох осыпавшейся со стены трухи.

— Я тоже думаю, что ни Валерка, ни Володька не будут против нашего с тобой расчёта.

Отец достал из-за пояса джинсов «Malvin» пистолет Макарова.

Я посмотрел на оружие и почувствовал, как всё внутри напряглось.

Снова.

— Помнишь лицо хозяина шмоток?

— Не понимаю! Убери волыну!

Бродяга заёрзал, затем вскочил, выставив перед собой руку.

— Забирай даром, браток!

Теперь он готов был отдать всё. Плащ, перчатки, придуманных родственников — лишь бы человек с пистолетом перестал на него так смотреть.

— Повторяю последний раз. Лицо хозяина плаща и перчаток!

Ствол поднялся к его голове.

Я ждал ответа. Хотя бы слова. Признания, что помнит, что видел, что может помочь. Ведь он уже однажды выбрал эти вещи. Неужели и сейчас, когда торговля закончилась, продолжит держаться за них?

Бродяга молчал.

По виску у него скатилась капля пота. Он медленно повертел головой.

Передо мной стоял человек, который мог указать отцу верное направление. Мог сказать, кого видел. Вместо этого он солгал, а потом принёс на рынок чужой плащ и теперь пытался выручить за него две тысячи сто рублей.

Я подошёл к отцу слева.

Вблизи его лицо казалось усталым. Я вглядывался в родные черты, которые со временем почти забыл, и пытался найти в них того человека, чьего возвращения с работы когда-то ждал. Но он смотрел только на бродягу.

— Стреляй, пап. У него нет будущего…

Слова вышли тихо, без усилия. От того, как легко я их произнёс, стало холодно.

— Я тебя услышал, — произнёс отец, нажимая на спусковой крючок.

Пуля, покинув канал ствола, мгновенно преодолела расстояние между ними и, проникнув в череп всю жизнь завидовавшего человека, создала сквозное ранение головы с выходным отверстием, из которого вышел весь негатив, формировавшийся на протяжении всей жизни владельца. Брызги крови, покидая тело, не достигли стены, располагавшейся за спиной бомжа, а мгновенно замерли в воздухе в беспорядочном виде. Спустя секунды, застывшая картина ожила, и капли грешника начали организованно собираться в центре прозрачного силуэта человека, которого до казни видно не было. Он представлял собой едва заметное движение воздушной массы или что-то похожее на сгусток энергии с характерной для неё плотностью, впитавшее в себя биологическую массу убиенного. Бесцветная светлая фигура смешалась с цветом крови и приобрела лёгкий, слегка заметный розовый оттенок, благодаря которому образ приобрёл более отчётливый вид.