Жнец душ: девятая душа

— Лицо запомнил?

— Не… не обратил внимания. Не стреляй. Не видел толком. Всё сказал.

Отец ещё мгновение держал его под прицелом. Потом убрал пистолет за ремень и побежал.

Я бросился следом, продолжая кричать, хотя уже знал: бесполезно. Свет прыгал между стволами, удаляясь всё дальше от камышей. Ветки хлестали поперёк тропы, но я не чувствовал их прикосновения.

Оглянувшись, увидел бродягу.

Он всё ещё сидел под берёзой, вжав голову в плечи. Затем медленно опустил руки и запахнул плащ.

Он не ошибся. Не перепутал в темноте. Только что посмотрел туда, куда убежал убийца, и указал отцу другое направление.

Я сжал кулаки.

Ванька остался лежать у озера. А этому достался хороший плащ.

Туман потянулся за удаляющимся фонарём. Стволы поплыли, тропинка под ногами распалась на светлые полосы, и я снова оказался в стороне от происходящего, не успев ни догнать отца, ни остановить его.

— Стой, мразь! Завалю!

Впереди, среди деревьев, бежал человек. Луч фонаря удерживал его широкую спину, выхватывая из темноты то плечо, то затылок.

Я уже видел это место. Отсюда разбегалась пьяная компания, избившая прохожего.

Беглец остановился.

Несколько секунд он стоял спиной к отцу, тяжело дыша, затем чуть повернул голову.

— У тебя ствол? Считаешь нужным стрелять? Шмаляй. Я не боюсь.

Я узнал голос раньше, чем увидел лицо.

Бос.

Тот самый здоровяк у озера. Тот самый человек, который совсем недавно желал мне спокойной ночи, удерживая дубинку.

— Повернись! — приказал отец. — Я хочу на тебя посмотреть.

— А я не хочу.

Отец пошёл к нему, не опуская оружия.

— Тогда подойду. Мне нужна информация. И будь уверен: если придётся стрелять, я это сделаю.

Бос медленно развернулся. Свет ударил ему в лицо, заставив прищуриться, но он не отвернулся и рук не поднял. Даже сейчас продолжал смотреть на отца с тем выражением, которое я уже успел возненавидеть: ну, давай, попробуй.

— Я слишком горд, чтобы хвостом вилять. И пули не боюсь.

— Тогда, гордый, поведай мне… На кого ты руку поднял?

Между ними осталось совсем немного места.

Я смотрел то на одного, то на другого, постепенно понимая, куда ведёт этот разговор.

Они говорили о разных людях.

Для отца существовал только Ваня. Всё остальное исчезло вместе с ним: служба, порядок, необходимость спрашивать, проверять, разбираться. Перед ним стоял человек, который бежал, а теперь не отрицал, что поднял на кого-то руку.

Бос же отвечал за то, что произошло здесь, у озера.

— Отец, подожди…

Голос сорвался.

— Я так и понял, что ты по поводу него, — сказал здоровяк, покосившись на пистолет.

Отец остановился.

— Значит, вопросы задавать не надо?

— Он задел мою гордость и поплатился за это.

Я двинулся между ними. Попытался заслонить ствол, толкнуть руку, сделать хоть что-нибудь.

Пальцы прошли сквозь отцовское запястье.

— Папа! Это не он! Спроси его! Просто спроси, о ком он говорит!

Отец снял пистолет с предохранителя. Сухой щелчок прозвучал отчётливее моего крика.

— Ты признаёшь свою вину?

Ствол упёрся Босу в лоб.

Здоровяк замер. Я увидел, как дёрнулась мышца у него на щеке. Но он всё равно не отвёл глаз, словно даже теперь уступить было страшнее, чем получить пулю.

— Передавай сынуле привет…

Договорить он не успел.

Выстрел расколол тишину.

Голова Боса резко откинулась, ноги подломились, и он рухнул на землю. Луч фонаря качнулся вслед за ним, выхватив лицо, которое уже ничего не выражало.

— Отец! Нет! Не он!

Я кричал, продолжая тянуться к пистолету, хотя останавливать уже было нечего.

Отец стоял над упавшим. Рука с оружием медленно опустилась. Я ждал, что он наклонится, посмотрит внимательнее, заметит ошибку. Но он только тяжело дышал, не отрывая взгляда от человека у своих ног.

Я ненавидел Боса. Помнил его дубинку, угрозы, удовольствие, с которым он унижал людей. Видел, как он избивал прохожего.

Но Ваньку убил не он.

И сейчас это было единственным, что имело значение.

Настоящий убийца уходил. Человек, который мог направить отца по его следу, остался под берёзой, завернувшись в чужой плащ. А здесь лежал другой — жестокий, самоуверенный, так и не пожелавший понять, что от него хотят услышать.

Отец не выяснил. Не дослушал. Принял услышанное за ответ на собственную боль и нажал на спуск.

Я смотрел на его опущенную руку и не узнавал её. Этими руками он делал нам с братом лук, поправлял тетиву, показывал, как держать стрелу.

Пистолет всё ещё был у него в пальцах.

Туман не отпустил меня.

Тёмные стволы вытянулись, побледнели, и между ними проступили стены нашей кухни. Озёрная сырость исчезла. Под ногами оказался знакомый пол, а рядом загудел старый холодильник «Саратов».

Возле него висел отрывной календарь.

8 мая 1993 года.

Следующий день.

Я поднял глаза на часы над холодильником. Восемь пятьдесят девять. Секундная стрелка двигалась с негромким сухим потрескиванием, и этот обыкновенный домашний звук почему-то оказался почти невыносимым.

Мать стояла у газовой плиты.

На конфорке горело пламя, но она ничего не готовила. Просто смотрела на маленький синий круг. По щекам тянулись слёзы; вытирать их она, кажется, устала.

Отец стоял рядом.

— Дорогая, я нашёл того, кто обидел нашего сына.

Она не повернула головы.

Некоторое время слышались только часы и ровное гудение холодильника. На кухне всё оставалось на своих местах, и от этого было ещё хуже. Мебель, посуда, полотенце возле раковины — весь привычный порядок сохранился, словно ничего не случилось.

— И что? — спросила мать. — Он обещал привести Ваню домой?

Отец опустил глаза.

— Нет.

Она продолжила смотреть на огонь.

В кухню вошёл маленький Кай.

Я увидел себя в дверях и невольно отступил. Мальчишка остановился возле косяка, сонный, бледный, с тем неподвижным выражением лица, которое бывает после ночи, за которую так и не удалось отдохнуть.

— Папа, я не могу от его образа избавиться.

Отец поднял голову.

— Мужик этот… В чёрном кожаном плаще. Всю ночь снился.

— Плащ?

Одно слово, произнесённое совсем другим голосом.

Маленький Кай кивнул.

— Из такой плотной кожи. Камни из рогатки даже не поцарапали его. Ну, тогда…

Отец перестал двигаться.

Я смотрел на него и ждал. Теперь он должен был вспомнить. Под берёзой — плащ. У человека, которого он застрелил, — никакого плаща.

Его взгляд застыл на мне маленьком, но казалось, видел он сейчас совсем другое место.

— Кай… Это мог быть бомж? С грязным лицом, руками?

Мальчишка нахмурился, пытаясь снова разглядеть то, что и без того не выходило у него из головы.

— Лицо и руки у него были испачканы… Особенно когда я в глаз попал. Из рогатки.

— Ты выбил ему глаз?

Отец шагнул к нему, но ответа не дождался.

Схватил пистолет Макарова, который теперь уже не убирал в сейф, накинул куртку и направился к выходу. Всё произошло быстро: только что он стоял рядом с плитой, а теперь в коридоре уже раздавались его шаги.

Мать даже не обернулась.

Я хотел пойти за ним. Сказать про камыши, про перчатки, про то, как бродяга поправил воротник, прежде чем солгать.

Дверь захлопнулась.

По кухне прошла рябь. Края холодильника дрогнули, цифры на календаре расплылись, и фигура матери стала просвечивать, будто свет падал сквозь неё. Последним исчез синий огонёк конфорки.

Я открыл глаза.

Подо мной был больничный матрас. Надо мной — потолок палаты «Обители грешников».

А в ушах всё ещё звучал мамин вопрос.

Эпизод 12

Я ещё смотрел на то место, где только что стояла мать.

В ушах звучал её вопрос, а перед глазами, стоило моргнуть, проступал синий огонёк газовой конфорки. Хотелось подняться и выйти вслед за отцом, успеть прежде, чем он снова найдёт не того человека. Но под ладонью шершавела больничная простыня. Вместо кухни вокруг меня постепенно собиралась палата: железные спинки кроватей, стена, окно с потускневшим светом.

Затылок отозвался тупой болью. Я осторожно повернул голову.

— Очнулся? — поинтересовался Емеля, подошедший вплотную к моей кровати. — Если и дальше будешь выхватывать люлей, то из медсанчасти ещё долго не выйдешь. Кай, хотел сказать тебе спасибо за вовремя переданную мне таблетку.

Я смотрел на него, пытаясь связать услышанное с тем, что помнил. Таблетка. Палата. Бос. Всё это тоже было со мной, хотя сейчас казалось куда менее настоящим, чем наша кухня и отец с пистолетом в руке.

— Успел подменить? — спросил я, ещё не вполне придя в себя после очередного нокаута.

— Да, Кай, успел! Если бы не ты и не твоя потасовка, меня бы, сто процентов, накормили сонниками. Извини, что радуюсь твоим шишкам, но ты действительно спас мне жизнь, не дав им меня усыпить. Держи краба.

Он протянул руку. Я пожал её, ощутив сухую ладонь и крепкие пальцы. Емеля не сразу отпустил меня, словно одного рукопожатия ему было мало, чтобы выразить благодарность.

— Рад помочь, Емеля… Сколько я провалялся из-за этого мудака?

— Почти весь день. Обед ты пропустил, а вот к ужину как раз проснулся.

Почти весь день.

Я посмотрел в окно. Свет действительно уходил; на стене возле кровати лежала косая бледная полоса. Пока я пытался докричаться до отца, здесь успели прожить несколько часов. Люди вставали, разговаривали, ходили обедать. А я лежал среди них, ничего не слыша и не решая даже того, когда открыть глаза.

Я приподнялся, опираясь на локоть, и переждал, пока палата перестанет покачиваться. Хотелось хотя бы сесть самому.

— Часы нам в палату не разрешили, — продолжал Емеля, — поэтому приходится ориентироваться по луне да по солнцу. По восходу и заходу. Хорошо, что на стене отрывной календарь кто-то повесил, а в нём время указано. Его, кстати, до тебя не было. Не ты повесил?

Я проследил за его взглядом.

Календарь висел на стене так обыкновенно, будто находился здесь всегда. Тонкий нижний уголок листка чуть отогнулся. Совсем недавно я смотрел на другой календарь — возле нашего холодильника. Теперь передо мной снова белела бумага с цифрами, и от этого простого совпадения почему-то стало неуютно.

Ответить я не успел.

— Хватит трепаться! Пора есть идти! Опять толстяк всё схомячит! — вспылил Амок.

От его голоса у меня невольно напряглись плечи. Я ещё не успел повернуться, а внутри уже поднялось глухое отторжение. Не хотелось ни слушать его, ни встречаться с ним глазами. Можно было списать это на вечное недовольство, с которым он разговаривал со всеми, но неприязнь возникла раньше, чем я успел подобрать ей объяснение.

— Какой толстяк? Я что-то проспал?

— Да знаешь ты его! — отозвался Емеля. — Толстый Жора, которого все называют Обжора. На приёме таблеток… Мог горсть съесть, а потом и нами догнаться.

Я вспомнил нашего соседа.

— А что это за желание у него такое — хавать всё, что видит?

— Не знаю, но он точно больной на голову. Того и гляди откусит у тебя часть ягодицы. Ладно, надо собираться и выходить, а то без ужина останемся.

Емеля сунул ноги в сланцы и вместе с Амоком и бродягой вышел в коридор.

— Булимия, — неожиданно произнёс Каспер. — Как будто он не знает, что у того человека булимия.

Я повернулся к нему.

— Болезнь, из-за которой можно съесть соседа по кровати?

Каспер посмотрел на меня, и я вовремя вспомнил, что с шутками у нас не складывается.

— Я хотел сказать… Хороший аппетит всегда?

— Не просто аппетит. Человек может терять контроль над тем, сколько ест. А потом испытывать страх, стыд, пытаться избавиться от съеденного.

Он говорил ровно, не подыскивая слов и не оглядываясь на дверь, за которой уже переговаривались наши соседи.

— Скорее всего, у него есть и депрессия. При длительном стрессе может нарушаться регуляция кортизола — это гормон стресса. В норме работает обратная связь: организм получает сигнал, что его достаточно. Но эта система не всегда работает как надо.

На словах об обратной связи я начал терять нить. В голове всё ещё гудело, а Каспер, кажется, мог без остановки объяснить мне устройство всего организма, начиная с того места, которым я недавно приложился об пол.

— Из-за этого подавленное состояние и плохое настроение? — спросил я, стараясь не отстать.

— Там сложнее. Нельзя объяснить всё одним гормоном. Но человек может пытаться заедать такое состояние. Ему ненадолго становится легче, а потом снова плохо.

— И снова есть хочется?

— Снова возникает потребность есть, — поправил Каспер. — Даже если голода уже нет. Длительный стресс влияет и на иммунную систему, и на сердечно-сосудистую. Пульс, давление… Рисков становится больше. А переедание и попытки избавиться от еды добавляют свои.

Я потёр лоб, стараясь не задеть больное место. Из всего услышанного яснее прочего осталось одно: Жора ел не только потому, что ему нравилась еда.

— Поэтому он и просит все таблетки мира, чтобы чувствовать себя здоровым, — предположил я.

Каспер не ответил. Закончил разговор так же неожиданно, как начал, словно последняя необходимая фраза уже прозвучала и добавлять больше было нечего.

Я задержал на нём взгляд. Он мог долго и обстоятельно говорить о чужом состоянии, но сам после этого оставался таким же непонятным. Только что был рядом, объяснял, смотрел на меня — и вот уже снова отдалился, даже не сдвинувшись с места.

— Кай, ну ты что там застрял? Уже все ушли в столовую! Пойдём быстрее! — донёсся из коридора голос Емели.

Я спустил ноги с кровати и поднялся.

Пройдя коридор, мы, не выходя на улицу, добрались до обычной стеклянной двери в пластиковой раме. За ней начиналась лестница. Я поднимался осторожно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в затылке, а впереди уже пахло ужином.

Столовая специализированной больницы оказалась простым и вполне уютным местом. Свежим картофельным пюре, поджаренными котлетами, тушёными овощами и тёплым хлебом пахло так убедительно, что желудок немедленно напомнил о пропущенном обеде.

Белые стены были чистыми. Светлая плитка отражала холодное сияние ламп; над столами перекатывались голоса и смех. Пациенты переговаривались, спорили, кто-то окликал знакомого через весь зал. На несколько мгновений можно было поверить, что мы просто пришли поужинать и после еды разойдёмся каждый по своим делам.

Потом я увидел сотрудников службы безопасности.

Бос находился здесь же.

Я невольно замедлил шаг. От вида его лица затылок будто заныл сильнее. Он стоял среди охранников, уверенный в своём праве смотреть, выбирать, подходить к любому из нас. Вокруг продолжали смеяться, звенеть посудой, обсуждать еду. Эта обыденность почему-то тревожила сильнее, чем если бы при его появлении все замолчали.

Одинаковые столики располагались в три ряда, по десять в каждом. На клеёнчатых скатертях красовались фрукты. Большинство мест уже заняли пациенты, ожидавшие, когда работники кухни закончат приготовления и начнут раскладывать ужин в пластиковую посуду. Здесь даже тарелкам полагалось быть безопасными.

— Кай! Идите сюда! Мы тут вам местечки позанимали! — прокричал Мажор из угла.

Его столик стоял у окна. На подоконнике теснились небольшие цветочные горшки; заходящее солнце просвечивало сквозь листья и ложилось на край скатерти. Рядом с Мажором сидел Жорик, не сводивший глаз с раздачи. Он часто сглатывал и подавался вперёд всякий раз, когда за стойкой кто-нибудь брался за посуду.

— Вы как раз вовремя, в отличие от кухни, — сказал Мажор, приглашая нас сесть. — Что-то сегодня еду раздают позже обычного. У меня Обжора скоро вес потеряет и углы от столов точить начнёт от голода, как мышь.

— Мажор, я пойду ещё хлеба возьму, а то совсем невтерпёж.

Жора поднялся, задев стол большим животом. Пластиковая посуда подпрыгнула, ложка скользнула по клеёнке.

— Аккуратнее! Как слон! — огрызнулся Амок, придерживая стол, который едва не ушёл вместе с Жориком.

— Прошу прощения, — чуть слышно произнёс тот.

Он сразу опустил голову, старательно протискиваясь между сидящими. Плечи ссутулились, словно он пытался стать меньше и тем самым исправить причинённое неудобство.

Мажор проводил его взглядом.

— Давно его знаю. Жалко толстячка… Переживает из-за своей нервной булимии.

— Я бы тоже переживал, если бы жрал всё на своём пути, — вставил Амок.

— У него расстройство пищевого поведения, и он очень этого стесняется. Периодически не может себя контролировать: ест всё подряд, а остановиться не получается. Поэтому я всегда рядом с ним. Один он совсем бы пропал.

Мажор повернулся к нам, положив руки на край стола.

— До больницы он ошивался в ночном клубе моего отца. Друг детства, сами понимаете. Ни в съеденном, ни в выпитом недостатка не испытывал. Для него всё бесплатно, а он и рад — только ест и пьёт. Чуть захандрит, сразу пихает в рот всё, что видит.

— Завидую ему… Мне бы его проблемы, — отозвался бродяга. — Готов свою почку отдать за такое количество еды. Везёт же людям, а ещё болезнью называют — вдоволь наесться.

Он демонстративно бросил пластиковую ложку на стол. Та стукнулась о клеёнку и осталась лежать ручкой к Мажору.

— Заметил, что с ним неладное творится, когда пошёл по нужде на дальняк, а он там пальцы в рот пихает, — продолжил тот.

— Много ему налил? — улыбнулся Емеля.

— Я тоже подумал, что с перепоя мутит. А нет. Весь вечер крепче сока ничего не вкидывал. На салаты налегал, чипсы с сухарями в себя вминал. Короче, трезвый как стёклышко. В отличие от меня.

— Тогда несварение? — спросил я.

— Место освобождал! Желудок больше ничего не вмещал, вот и очищался.

— А потом что? Опять живот набивал? — бродяга даже придвинулся ближе.

— Угадал, — кивнул Мажор. — В семье ещё не всё гладко было. Отчим его детство вообще не оберегал. Что хотел, то и делал с ним. Вот мы с моим отцом и решили: пускай лучше у нас в клубе ошивается. Может, выкинет из памяти весь негатив, вбитый в него отчимом.

— Помогло?

Я посмотрел в сторону раздачи. Жора всё ещё был там, большой, неловкий, ожидающий своего хлеба. После слов Мажора смотреть на него стало труднее.

— В памяти у него, видимо, многое осталось. Постоянно тревожится, настроение скачет, себя ни во что не ставит. По нему видно, что из-за лишнего веса переживает, а от привычки топтать всё подряд избавиться не может. Болезнь… Думает, если быстро съест, а потом так же быстро на дальняк скинет, то можно круглосуточно себя ни в чём не ограничивать.

— Граблями по хребту — и всё сразу поймёт! Достали уже со своими слюнями! — вспыхнул Амок.

— Да разговаривал я с ним, — продолжил Мажор. — Он даже понимает, что это ненормально, но ничего с собой поделать не может. А потом стыд, вина, сожаления. Говорит, так хотя бы как-то себя контролирует.

— О! Отлично! Ужин раздают, — сказал я, заметив движение возле стойки.

Разговор пора было заканчивать. Особенно за столом, к которому сейчас вернётся человек, успевший стать главной темой нашего ожидания.

Ужин в целом прошёл неплохо. Горячая еда понемногу возвращала силы, и даже боль в голове отступила куда-то на задний план. Амок, правда, при каждом удобном случае пытался уколоть Мажора и унизить Жорика, неоднократно бегавшего за добавкой. Когда тот собрался в четвёртый раз, Мажор не выдержал:

— Жора, хватит уже! Сядь!

Толстяк замер, держась за край стола, а потом послушно опустился на место.

Емеля всё время шутил, подбадривая остальных и, как мне казалось, прежде всего самого себя. Он собирался не спать. Говорил, смеялся, цеплялся за любой разговор, будто бодрость можно было поддерживать одним только нежеланием замолчать.

Я смотрел на него и понимал: рано или поздно организм возьмёт своё. Сознание отключится, не спросив, согласен ли его хозяин. Как мозг умеет диктовать собственные правила, мне объяснять не требовалось.

К концу нашего ужина в столовую начали подходить сотрудники больницы и медицинский персонал. Они занимали отдельные столики и ели то же самое, что и мы. Те же котлеты, то же пюре. Только после еды им предстояло совсем другое продолжение вечера.

— Смотри-ка, Люба пришла, — произнёс Емеля.

Я поднял голову так резко, что в затылке прострелило.

Она вошла в белой форме, и всё остальное сразу потеряло чёткость. Я уже отодвинулся от стола, собираясь встать, когда Мажор остановил меня:

— Стой! Ты что? Хочешь, чтобы качок снова тебе башню тряханул?

— Иди-иди, а мы понаблюдаем, — сказал Амок, доедая булку с чаем. — А вон, как назло, Бос к ней подсел.

Я остался на месте.

Между нашими столиками было шагов десять. Обыкновенное расстояние, которое можно пройти, даже не успев о чём-нибудь задуматься. Сейчас оно казалось недосягаемым.

Наблюдая за Любой, я всё чаще ловил себя на том, что вижу перед собой обычную девушку. Не ведьму, не родственницу Ирины, не часть того, чему давно перестал доверять. Девушку, у которой устают руки, которая может задуматься, поправить волосы, ненадолго опустить глаза. И чем дольше я смотрел, тем труднее было напоминать себе обо всём остальном.

Признаваться в этом я не собирался. Ни ей, ни тем, кто сидел рядом, ни даже самому себе.

Поэтому взял булку и сделал вид, что занят ужином.

Бос устроился возле неё свободно, по-хозяйски. Ему не приходилось выбирать момент, чтобы подойти, или опасаться, что за лишнее слово его ударят. Он мог говорить, наклоняться ближе, ждать ответа. Я же, стоило ему повернуть голову в нашу сторону, невольно напрягался и отводил взгляд.

После увиденного у озера смотреть на него было особенно трудно. Передо мной сидел тот, кого я видел на земле у отцовских ног. Здесь он разговаривал, двигал рукой по столу, занимал место рядом с Любой. Я не знал, что делать с этим знанием. Зато хорошо помнил вес его дубинки и понимал: ещё одна встреча с ним может закончиться для меня так же, как предыдущая.

Люба почти не улыбалась. Отвечала коротко, иногда смотрела мимо его плеча. Когда наши глаза встретились, я не сразу сумел отвернуться.

Она заметила меня.

Я опустил взгляд на булку, отломил кусок и начал жевать. Вскоре посмотрел снова. Люба сидела чуть боком к Босу и опять смотрела в нашу сторону. Мне хотелось верить, что она тоже ищет повод подняться из-за стола. Но за чужой взгляд легко принять собственное желание, особенно когда сидишь и ждёшь именно его.

Бос продолжал говорить.

Он был слишком близко к ней и слишком уверен в том, что имеет право удерживать её внимание. А ещё мог передать Ирине всё, что сочтёт нужным. После этого меня снова отправят туда, откуда я не сумею выбраться по собственной воле. Останутся чужие голоса, видения, потерянные часы. Любы там не будет.

Я жевал всё медленнее. Булка высохла во рту, а проглотить её никак не получалось. За нашим столиком никто не торопился уходить. Судя по редким взглядам и затянувшимся паузам, скрывать своё отношение к происходящему я умел гораздо хуже, чем надеялся.

Рука сама потянулась к затылку. Пальцы задели подсохшую корочку, я машинально провёл по ней ещё раз и поморщился. На коже выступила влага.

— Кай, у тебя голова в крови, — заметил Емеля. — Надо Любе сказать, а то зальёшь весь стол.

Я опустил руку и посмотрел на пальцы.

— Мне как раз туда надо, — немедленно отозвался Жора.

Мажор посмотрел на него, но толстяк уже выбирался из-за стола, получив наконец повод снова направиться к раздаче.

По дороге он всё-таки остановился возле медсестры.

Я не слышал, что именно Жорик сказал. Увидел только, как Люба подняла голову, посмотрела на меня и сразу встала.

Бос остался сидеть.

Она не стала ничего ему объяснять. Не дождалась, пока он закончит фразу. Просто вышла из-за стола и быстро направилась ко мне, а я вдруг понял, что всё это время следил прежде всего за тем, позволит ли он ей уйти.

Люба уже стояла рядом. Её пальцы осторожно коснулись моей головы, осторожно осматривая повреждённую кожу.

— Кай, что случилось? У тебя вся голова в крови!

Она достала из кармана белой формы бинт и прижала сложенный край к расчёсанному месту. Я втянул воздух сквозь зубы.

— Мелочи жизни… Бандитская пуля.

Говорить с ней снова оказалось легко и невозможно одновременно. Хотелось продолжить шутку, спросить что-нибудь, удержать её возле себя ещё ненадолго. Вместо этого я сидел неподвижно, боясь помешать её рукам.

— Даже и не знаю… Когда у тебя всё заживёт?

— До свадьбы точно заживёт.

Слова вылетели раньше, чем я успел решить, стоит ли их произносить.

— Я хотел сказать… Что ещё не скоро.

Люба посмотрела на меня. Всего на мгновение, прежде чем снова заняться перевязкой, но мне хватило этого взгляда, чтобы окончательно забыть, что я собирался добавить.