Жнец душ: девятая душа

И всё же сейчас мне хотелось, чтобы Люба посидела ещё.

Чтобы перестала сдерживать тревогу за меня в одиночку. Чтобы знала: я вижу её, слышу и помню.

Я слишком хорошо успел узнать, как быстро заканчивается время, которое считаешь своим. Как легко откладываешь нужные слова, уверенный, что произнесёшь их потом. С ней мне не хотелось снова дожидаться этого «потом».

Пока я не знал, как назвать то, что происходило между нами. Но уже боялся потерять.

И если этим чувствам тоже был отпущен срок, я хотел лишь одного: чтобы, затихнув, они однажды возвращались. Чтобы снова появлялось это тихое желание быть рядом, беречь другого человека и самому становиться для него тем, кого стоит дождаться.

Эпизод 10

— Подъём, пресмыкающиеся! На таблетки!

Командный крик вломившегося Боса прогремел среди внезапно наступившей тишины. Я невольно вздрогнул. Только что Люба сидела рядом, и мне хотелось задержать её хотя бы ещё на несколько минут. Теперь по палате застучали подошвы, заскрипели кровати, и всё, что я собирался ей сказать, пришлось оставить при себе.

Бос, как всегда, не церемонился. Первым под удар резиновой дубинки попал бродяга, задержавшийся возле своей койки. Тот пытался спрятать перед уходом несколько мятых сигарет и никак не мог справиться с собственными пальцами.

— Шевелись!

Бродяга согнулся, прижав локоть к боку. Сигареты едва не выскользнули из руки. Он торопливо сунул их под постель и отступил от кровати, даже не взглянув на того, кто его ударил.

Именно это молчание почему-то разозлило меня сильнее самого удара. Ни возмущения, ни попытки спросить, за что. Человек просто постарался поскорее убраться с дороги, будто задел что-то раскалённое и теперь винил в этом исключительно себя.

Я стиснул зубы. Подняться хотелось резко, но тело ещё слишком хорошо помнило наше с Босом знакомство.

— Кай! Слушай меня внимательно.

Люба схватила меня за локоть. Пальцы сжались неожиданно крепко. Приблизившись, она заговорила быстро, почти не размыкая губ:

— Ни в коем случае не пей таблетки, которые будет давать Невея. Слышишь? Делай вид, и всё. Пей вот эти.

Она незаметно вложила мне в ладонь таблетки, прикрыв наши руки своей.

— Они не позволят тебе уйти в прошлую реальность.

Я посмотрел на неё.

Невея. Люба сама произнесла это имя. После всех вежливых приветствий, разговоров о лечении, переводе в другую больницу — произнесла так, словно между нами наконец можно было не притворяться.

— В какую прошлую?.. — начал я.

— Я не готова потерять тебя снова. Кай…

Она не договорила.

За её плечом вырос Бос. Я успел сжать ладонь и убрать таблетки в карман.

— Вставай, собака!

Дубинка пошла вверх. Я невольно втянул голову в плечи, приготовившись к удару, но Люба уже поднялась между нами.

— Не бей его! Он идёт!

Схватившись за дубинку, она удержала её. Несколько мгновений Бос смотрел на Любу сверху вниз. Потом напряжение в его руке ослабло, а на лице расползлась заигрывающая улыбка, совершенно не вязавшаяся с тем, что он только что собирался сделать.

— Только ради тебя, красавица.

— Спасибо.

В её голосе было столько презрения, что даже я, сидевший за её спиной, почувствовал себя неловко. Бос, похоже, услышал только само слово. Опустив дубинку, он посторонился с таким видом, будто оказал нам обоим огромную услугу.

Я встал. Бок отозвался болью, заставив на секунду замереть.

Снова?

Что значит — потерять меня снова?

Люба отпустила мой локоть. Переспросить уже не получалось: рядом стоял Бос, к двери тянулись больные. Я лишь встретился с ней взглядом, пытаясь понять, сколько ещё она знает обо мне такого, чего не знаю я сам.

Выйдя в коридор медсанчасти, я пристроился к общей очереди перед столом медперсонала. К нашим присоединились больные из соседней палаты напротив. Набралось около десяти человек, но в тесном проходе казалось, что гораздо больше.

Под тусклым светом облупившаяся краска на стенах выглядела грязнее, чем была, наверное, на самом деле. Пахло лекарствами и вымытым полом. Подошвы шаркали по истёртому линолеуму; кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то дышал мне в затылок. Здесь всё располагало к тому, чтобы стоять, ждать и постепенно забывать, сколько уже прошло времени.

Мы с Каспером не спешили оказаться в начале очереди. Пропустив перед собой бродягу и неприятного Амока, остались в хвосте. Каспер выглядел так, будто происходящее его вполне устраивало. Стоял спокойно, никуда не тянулся, не пытался рассмотреть, что делается впереди. Мне бы хоть половину его выдержки.

Чёрный письменный стол пока пустовал. В нескольких шагах от него Бос следил за порядком, поигрывая дубинкой. Рядом переминался сотрудник по фамилии Шнырёв, явно не знавший, куда деть руки. Он то поправлял одежду, то сцеплял пальцы перед собой, но ни одно положение, судя по всему, не казалось ему достаточно служебным.

— Ты что, меня тут встал контролировать, а? — вдруг рявкнул Бос.

Шнырёв выпрямился.

— Я…

— Что — я?

Бос выдержал паузу. Несколько человек в очереди повернули головы. Дождавшись, когда на них посмотрят, он указал дубинкой в нашу сторону:

— Иди к ним! На своё место. В рот заглядывать.

Шнырёв поджал губы и поспешил выполнить приказ. Протискиваясь между столом и больными, он старательно ни на кого не смотрел. Даже уши покраснели. На секунду мне стало его жалко, хотя жалеть человека, которому сейчас предстояло лезть мне в пасть, было довольно странным занятием.

Бос проводил его взглядом и оглядел очередь.

Вот теперь порядок. Все увидели, кто здесь главный.

Сказать подчинённому, где встать, можно было и без этого представления. Но тогда никто не обернулся бы. Никто не замер бы на полуслове. А здоровяку, похоже, именно это и требовалось: чтобы от его голоса люди делались меньше, сутулились, торопливо отводили глаза.

Не думаю, что Шнырёв смог бы ему угодить, даже угадав приказ заранее. Встал рядом — контролирует. Отошёл — шляется неизвестно где. Захочет докопаться — найдёт к чему. У таких людей чужая правота только сильнее портит настроение.

Я слишком долго разглядывал Боса и в конце концов встретился с ним взглядом.

— Эй, потерпевший!

Он чуть приподнял подбородок.

— Я за тобой присматриваю. И за моей подружкой.

Бос перевёл взгляд на Любу, давая понять, кого имеет в виду, и снова уставился на меня.

— Если увижу, что ты… Именно ты! — он указал дубинкой мне в грудь, хотя между нами оставалось несколько шагов. — Не пьёшь колёса, то учти: она тебе не поможет. Какая у тебя будет судьба, я решу без твоего участия. И без учёта её медицинских рекомендаций.

Он улыбнулся. На этот раз Любе улыбка не предназначалась.

Я промолчал, чувствуя таблетки в кармане. Совсем маленькая тяжесть, которую теперь почему-то невозможно было не замечать.

Отвечать ему не стоило. Любое слово могло послужить поводом, а повод он, кажется, с удовольствием принял бы. Пришлось смотреть мимо его плеча на пустой стол и делать вид, что я вполне способен усвоить полезное наставление с первого раза.

«Моя подружка».

Ему явно не нравилось, что Люба сидела возле моей кровати. Ещё меньше — что встала между мной и его дубинкой. Он говорил о ней с такой уверенностью, будто уже всё решил, забыв поставить в известность саму девушку.

Я вспомнил её пальцы на своём локте, торопливый шёпот, тревогу в глазах. Здесь, в очереди, под взглядом Боса, эти несколько минут рядом с ней стали ещё дороже. И оттого было особенно мерзко слышать, как он присваивает себе право вмешиваться в них.

— Не обращай внимания на этого придурка. Тот ещё задрот.

Я повернулся.

Рядом стоял парень лет двадцати трёх, которого я прежде не видел. Он говорил негромко, но с таким непринуждённым выражением, словно мы обсуждали надоедливого соседа, а не человека с дубинкой, способного подойти в любую секунду.

— У тебя с ним тоже были проблемы? — спросил я, продолжая краем глаза следить за людьми в камуфляже.

— Именно. Мы тут в основном все и лечимся от полученных нагоняев. Как и ты, походу, да?

Он неопределённо повёл рукой возле моего лица. Подробности, видимо, читались без дополнительных объяснений.

— Поначалу попал под замес.

— Не гони, заживёт. Тебя как звать?

— Кай.

— А меня зови Мажором.

— Музыкант, что ли?

— Кто? — Он посмотрел на меня с деланым сочувствием. — Здорово тебя ушатали.

Я едва заметно усмехнулся. Губа тут же напомнила, что веселиться пока рановато.

— С латинского major переводится как «старший», — продолжил парень. — Кстати, с ментами меня не путай. Звание «майор» оттуда же. Получается, некоторые менты — мажоры, но не все мажоры — менты. Вот я, например.

Он коротко ткнул себя пальцем в грудь, довольный тем, как всё складно получилось.

— Интересно, правда? Терпеть их не могу. Особенно вон того мажора с резиновой дубинкой.

— Ну да. Судя по звезде на погоне, майор.

— Вот видишь. А батя у меня — видная фигура. Бабки есть, знакомые есть, влияние… На меня по большей части.

Последние слова он произнёс уже без прежнего удовольствия.

— В смысле?

— Мне всего двадцать три, а он, видимо, считает, что сорок три. Говорит: хватит гулять, пора за ум взяться.

Мажор пожал плечами, предлагая мне оценить всю нелепость отцовских требований.

— А ты не взялся?

— Не-а. Тогда он сам взял меня за орган и отнёс сюда. Благодаря связям в суде.

Я посмотрел на него внимательнее. Про заключение парень рассказывал почти тем же тоном, каким другой пожаловался бы, что дома отобрали ключи от машины. Только улыбка немного съехала, и он принялся разглаживать большим пальцем складку на рукаве.

— Давно?

— Давненько. Пора бы уже снова погулять, а то скучно тут.

Он помолчал, глядя на пустой стол, затем неожиданно оживился и придвинулся ко мне:

— Будешь чудо-таблетку? У Любки потихому списюкал.

— Нет, спасибо. Завязал.

— Правильно. Тем более что у меня одна.

Я снова едва не улыбнулся. Щедрость его предложения, похоже, держалась исключительно на уверенности в моём отказе.

Мажор опустил голос:

— Выпью, когда к столу подойду. А дерьмо, которое нам прописывают, зашкерю и скину потом на дальняк.

Он быстро посмотрел туда, где стоял Бос. Дерзость дерзостью, а делиться с ним своим планом парень всё-таки не собирался.

— А что не так с местными колёсами?

— Глюки от них жёсткие. Как будто ты сдох давно, а по тебе всякие насекомые ползают. Паразиты. И все с огромным желанием отобедать кусочком плоти.

Он говорил всё тише. От прежней лёгкости осталась только натянутая усмешка.

— А я-то против. У меня жизнь только начинается.

Его пальцы скользнули по предплечью и остановились у закатанного рукава. Проследив за движением, я заметил шрамы чуть ниже локтя.

Сначала даже не понял, от чего могли остаться такие следы. Это не походило ни на обычные порезы, ни на ссадины после драки. Казалось, кожу долго скребли чем-то грубым — точильным камнем или крупной наждачкой, — а потом она заживала неровно, оставляя участки стянутой рубцовой ткани.

Я перевёл взгляд на другую руку. Там было то же самое.

Мажор заметил, куда я смотрю. Не говоря ни слова, он развернул рукава чёрной рубашки и потянул манжеты вниз. Сделал это быстро, с раздражением, которого прежде в его движениях не было. Я отвёл глаза. Спрашивать почему-то расхотелось.

— Невротическая экскориация, — прошептал за моей спиной Каспер.

Я повернул к нему голову.

— Чего?

— Расчёсывает кожу. Сам.

Он произнёс это спокойно, без того любопытства, с которым я только что рассматривал чужие руки.

— До такого?

— Я читал. Сначала зуд, неприятные ощущения. Человек трёт, чешет, пытается избавиться от них. Повреждает кожу. Потом снова. Раны не успевают нормально зажить, остаются рубцы.

Я украдкой взглянул на опущенные рукава Мажора. Парень уже отвернулся, словно нашего разговора не слышал.

Его слова о насекомых вдруг перестали казаться просто неприятным описанием глюков. Он ведь не шутил. По крайней мере, когда говорил, что против.

— Каспер, — позвал я еле слышно, наклоняясь к нему сквозь шум толпившихся больных. — Где читал?

Он посмотрел на меня с таким выражением, будто ответ был очевиден.

— Как тебе непонятно? В книге, конечно.

Я помедлил.

— В той самой?

Каспер уже перевёл взгляд на стену.

— Но там пусто, — сказал я. — Нет ничего. Я же смотрел в неё.

Он не ответил. Стоял рядом, изучая медицинские стенды, и, судя по неподвижному лицу, написанное там занимало его гораздо больше моего вопроса.

— Каспер.

Парень чуть приподнял подбородок, разглядывая верхнюю строчку одного из плакатов.

Я тоже посмотрел на стену, хотя читать ничего не собирался.

Может, он меня не понял? Я ведь говорил не о том, что не нашёл нужную страницу. Там вообще не было ни слова. Я сам держал книгу, переворачивал листы, рассматривал их вблизи. Пустая бумага. А он только что сослался на прочитанное с той же уверенностью, с какой назвал своё имя при знакомстве.

В коридоре шаркали подошвы, впереди негромко переговаривались больные. Каспер спокойно читал стенд.

Я ещё немного подождал, надеясь, что он всё-таки объяснит.

Но так и не дождался.

Эпизод 11

Прошло ещё несколько минут. Каспер продолжал изучать медицинские стенды, а я — ждать ответа, которого, похоже, не собирался получать. Затем за чёрным столом появилась Ирина, и очередь нехотя зашевелилась.

Она разложила перед собой лекарства, придвинула стакан с водой и подняла глаза на первого больного. Всё делала спокойно, без суеты, словно вокруг не было ни людей с дубинками, ни напряжённых лиц, ни этого тяжёлого ожидания, от которого даже воздух в коридоре казался неподвижным.

— Обычно колёса Любка раздаёт, — прошептал Мажор. — А сейчас вон… сама мегера. Похоже, не полностью доверяет сестре.

— Почему?

— Любка знает, что Ирка сильные препараты назначает. Смотрит по ситуации: давать или нет, сколько давать. А то с них можно через неделю проснуться. А то и через две.

Он сжал кулак, пряча в нём свою «полезную» таблетку, и переступил с ноги на ногу. Непринуждённость, с которой парень только что рассказывал о себе, куда-то подевалась. Теперь он следил за руками Ирины, будто от того, какой палец она пошевелит, зависело, удастся ли ему сдать этот неприятный экзамен.

Рядом с врачом стоял Бос. Содержимым пузырьков он не интересовался. Его часть лечения заключалась в другом: всем своим видом объяснять, что вопросы о назначениях здесь излишни. Получил, проглотил, освободил место. Для тех, кто усваивал плохо, имелось дополнительное средство — резиновая дубинка.

По другую сторону стола суетился Шнырёв. Невысокий, с небольшим животом и двойным подбородком, он старательно заглядывал в рот каждому, кто выпил лекарство. После недавнего разноса прапорщик, видимо, решил доказать, что и он способен приносить пользу.

— Шире открой! Язык подними! Да открой же ты шире!

Бродяга откинул голову. Шнырёв, придерживая его за подбородок, полез ему в рот дверным ключом. На потемневшем металле тускло блеснул свет.

Меня передёрнуло. Этим ключом он наверняка только что открывал дверь. Впрочем, судя по усердию прапорщика, до таких медицинских тонкостей ему дела не было.

— Следующий!

Бродяга отошёл, вытирая губы рукавом.

Амок остался на месте.

— Иди ты вперёд! — бросил он Мажору. — Что я? Вот что?

— Иди, говорю. Чего встал?

Мажор тоже не торопился. Его взгляд метнулся к столу, затем к Босу. Кулак с таблеткой он прижал к бедру.

Амок резко развернулся.

— Постоянно тебя слышу! Постоянно мне что-то указываешь! Вся голова одним тобой забита!

Разговоры в очереди стихли.

— Только тебя и слышу, днём и ночью! Найди то! Сделай это! Проваливай отсюда!

— Ты чего несёшь? — Мажор отступил на полшага.

— Сам знаешь!

Амок толкнул его вперёд. Парень едва удержался, зацепившись ладонью за край стола. Стакан звякнул, и Ирина придержала его прежде, чем вода успела пролиться.

Она даже голоса не повысила.

— Мальчики, отведите больного в палату. Я ему там укол поставлю. Пусть успокоится и поспит.

— Шнырь! — рявкнул Бос. — Ты слышал или нет? Веди! Кому сказано, дебил!

Прапорщик поспешно убрал ключ. Амок продолжал ругаться, поворачивая голову то к Мажору, то к стене, словно спор ещё не закончился и отвечать ему приходилось сразу нескольким собеседникам. Шнырёв взял его под локоть и повёл в палату.

Пока все смотрели им вслед, Мажор придвинулся к столу. Я заметил короткое движение его пальцев: выданная Ириной таблетка исчезла в ладони, а другая отправилась в рот. Он сразу запил её водой и поставил стакан.

Всё заняло несколько секунд.

Парень отошёл, старательно сохраняя скучающее выражение лица. Только плечи у него опустились, будто он наконец позволил себе выдохнуть.

— Следующий, — произнесла Ирина.

К столу приблизился очень крупный парень лет двадцати пяти. Одежда натягивалась на животе; наклоняясь к лекарствам, он придерживал край рубашки, словно тот мешал ему рассмотреть главное.

— А можно мне побольше вон тех? — попросил он. — Помогают унять голод. И воды после них много пью. Мне это важно, доктор.

— Обжора, тебя же опять будет выворачивать на дальняке, — заметил Мажор.

Тот отмахнулся, не сводя глаз с лекарств.

— И, доктор, можно ещё… У меня сосудики сузились. Пульс участился от криков здесь. Давление подскочило. И вообще, мне кажется, у меня депрессия.

Он перечислял свои несчастья в надежде, что хотя бы одно окажется достаточным основанием для добавки. Таблетки, похоже, занимали в его жизни то же почётное место, что и всё остальное, способное пройти через рот.

— Нет, Жорик. Вам надо правильно питаться и правильно лечиться, а не есть всё подряд, что на глаза попадается. Ясно вам?

— Ясно…

Он помедлил.

— Только одну, да?

— Проваливай! — отрезал Бос. — Следующий!

Жора принял положенное и нехотя отошёл, напоследок оглянувшись на стол.

В очереди остались Емеля, я и Каспер. Последний по-прежнему читал о вреде курения и алкоголя с таким вниманием, будто собирался немедленно пересмотреть свой образ жизни. Ни окрики, ни дубинка, ни предстоящая встреча с Ириной его не тревожили.

Емеля, наоборот, побледнел.

— Кай, я не могу пить эти таблетки.

Он говорил едва слышно, почти не двигая губами. Я увидел, как мелко дрожит кожа у него под глазом.

— Иначе усну. Понимаешь?

Я понимал. Вспомнился его рассказ о тёмном коридоре, о человеке, загораживающем выход, и тонкой леске, блеснувшей между поднятыми руками.

— Следующий, я сказал! — поторопил Бос.

Я сунул руку в карман. Таблетки, которые передала Люба, нащупались сразу. Отделив одну, я прижался плечом к Емеле.

— Возьми. Незаметно заменишь на ту, которую даст Ирина.

Его пальцы коснулись моих. На мгновение он сжал мою руку вместе с таблеткой, будто боялся, что я передумаю.

— К столу! — рявкнул Бос. — Я кому говорю?

Дубинка пошла вверх.

Я схватился за неё раньше, чем успел подумать, чем это закончится.

— Ему нельзя принимать эти препараты. Они его убьют во сне.

В коридоре стало тихо.

Бос посмотрел сначала на мою руку, затем мне в лицо. Я держал дубинку и чувствовал, как под пальцами напряглась резина. Отпустить сейчас означало оставить Емелю перед ударом. Продолжать держать — предложить себя вместо него.

Выбор, прямо скажем, небогатый.

— Ты пожалеешь об этом, — процедил Бос.

Он не пытался вырвать оружие. Медленно, демонстративно сжал рукоять, позволяя мне увидеть, как напряглись мышцы его предплечья. Лицо наливалось багрянцем. В его взгляде не было ни сомнения, ни страха перед тем, что могло произойти при свидетелях.

Свидетели ему как раз и требовались.

Я услышал за спиной шаги, но оборачиваться было поздно.

— Спокойной ночи, — прошипел Бос.

— Держи пилюлю…

Голос Шнырёва прозвучал возле самого уха.

Удар обрушился сзади. В голове вспыхнуло так ярко, что на мгновение исчезли и Бос, и стол, и весь коридор. Пальцы разжались. Пол, качнувшись, пошёл навстречу, а свет погас прежде, чем я успел до него добраться.

Темнота дрогнула.

По ней прошла мелкая рябь, будто кто-то коснулся поверхности чёрной воды. Светлые полосы вытянулись, собираясь в стволы деревьев, под ногами проступила влажная земля. Я стоял в парке.

В том самом.

Снова вечер, отнявший у меня брата.

Откуда-то тянуло озёрной сыростью. Туман лежал между деревьями неровными клочьями, и за ним угадывалась знакомая тропинка. Я уже знал, что не смогу уйти отсюда по собственной воле. Придётся смотреть. Столько, сколько мне покажут.

Когда-то память оставила от этого дня обрывки, с которыми ещё можно было жить. Остальное словно провалилось куда-то, и я долгие годы старался не приближаться к краю. Теперь меня возвращали туда снова и снова, заставляя разглядывать то, от чего хотелось закрыть глаза.

Под берёзой сидел человек.

Пригнувшись к ладоням, он пытался прикурить отсыревшую папиросу. Грязные пальцы с нестрижеными ногтями мяли бумагу; огонёк спички дрожал и гас, не успев толком разгореться. Человек ругнулся и стряхнул с руки обломок.

Я узнал бродягу.

— Мне нужна помощь.

Из тумана вышел мужчина в чёрном кожаном плаще. Одну руку он держал возле лица, прижимая носовой платок к повреждённому глазу. Дышал тяжело, прерывисто. Остановившись, оглянулся через плечо.

У меня свело живот.

Он. Совсем рядом, в нескольких шагах. Я смотрел на знакомую кожу плаща, на платок, на его руку и снова видел жёлтую Ванькину ветровку, собравшуюся в чужих пальцах.

Бродяга поднял голову.

— Судя по харе, тебе нормально приложили. Но я не аптека. Ни бинтов, ни зелёнки.

— Заткнись и слушай. На меня напали, но я убежал. Теперь меня ищут. Если найдут, снова изобьют.

Незнакомец прислушался.

— Если сюда придут, отведи их в другую сторону.

— Просишь меня о помощи?

Бродяга выпрямился, уже не пытаясь прикурить.

— А кто бы помог мне? Судя по прикиду, у тебя много чего есть. А у меня? Даже сраную папиросу поджечь нечем.

Он отбросил её в траву. Взгляд задержался на плаще, прошёл по широкому воротнику, по складкам плотной кожи. Рядом с этой вещью его собственная рваная спортивная ветровка выглядела ещё жалче.

— Плащ отдай, — сказал он.

Мужчина перестал оглядываться.

— Что?

— Плащ, говорю. Хорошая вещь. Тебе, видать, есть на что новый купить.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом мужчина убрал платок ровно настолько, чтобы освободить руку, торопливо стянул плащ и бросил бродяге.

— Нравится — забирай. Но помни: ты меня не видел.

Тот подхватил обновку, не дав ей упасть на землю.

Незнакомец уже отходил к зарослям камыша. Стебли раздвинулись, пропуская его, ещё какое-то время шуршали, а затем стихли.

Я смотрел туда, где он исчез.

Вот куда. Запомни. Вот здесь он прошёл.

Бродяга тем временем сбросил ветровку и надел плащ. Вещь оказалась велика: плечевые швы сползли, рукава закрыли пальцы. Он подтянул воротник, расправил полы, провёл ладонью по груди. На лице появилось довольное, почти недоверчивое выражение человека, которому неожиданно досталось то, на что он прежде мог только смотреть.

Сунув руки в карманы, он нашёл чёрные кожаные перчатки. Повертел их перед собой и тут же натянул. Тёмные следы на коже его не остановили.

В другом кармане оказалась пьезовая зажигалка.

Бродяга щёлкнул ею. Над пальцами поднялось ровное пламя.

Он усмехнулся, нагнулся за выброшенной папиросой, обтёр её о полу плаща и наконец прикурил. Затянувшись, откинул голову к берёзе.

Всё у него теперь было. И плащ, и перчатки, и огонь.

Из темноты ударил луч фонаря.

— Видел кого-нибудь? Куда побежал? Говори!

Отец возник возле дерева так быстро, что бродяга едва успел убрать папиросу от губ. В одной руке у отца был фонарь, в другой — пистолет Макарова.

Я шагнул к нему.

— Пап…

Он не услышал.

Бродяга заслонился от света ладонью в чужой перчатке.

— Не стреляй! Был один убегающий…

— Ну?!

Отец приблизился и ткнул стволом ему в лоб. Папироса выпала. Бродяга прижался затылком к коре, раскрыв рот.

— Он… он…

Его взгляд метнулся к камышам.

Я заметил это движение. Короткое, испуганное, но совершенно точное. Он знал, куда ушёл человек. Мог сказать сейчас. Одного слова хватило бы.

Бродяга поправил кожаный воротник и показал в другую сторону.

— Туда. Мимо меня пробежал.

— Нет! — выкрикнул я. — Он врёт! Отец, туда, к воде!

Луч фонаря скользнул по указанной тропинке.