Жнец душ: девятая душа

Из-под простыни донёсся короткий, сдавленный звук.

Я поднял голову.

Емеля лежал неподвижно, однако ткань возле его рта чуть втянулась и тут же опала. Потом ещё раз. Он шумно выдохнул, словно собираясь что-то сказать, но вместо слов получилось невнятное мычание.

— Емель?

Никакого ответа.

Его колено резко дёрнулось, приподняв простыню. Рука, скользнув по матрасу, схватила край ткани и потянула к груди.

— Опять начинается, — пробормотал Бродяга.

Емеля перевернулся на спину. Сквозь тонкую простыню проступили очертания лица: открытый рот, нос, влажное пятно у виска. Он задышал чаще, короткими судорожными рывками, будто воздух под покрывалом кончался, а догадаться сбросить его с головы никак не получалось.

Я встал, придерживая больной бок.

— Емеля, проснись. Слышишь меня?

Дойдя до кровати, я потянул простыню вниз, освобождая ему лицо. Глаза оставались закрытыми, по лбу катились крупные капли пота. Он скривился, стиснув зубы, затем резко мотнул головой, словно от кого-то уворачиваясь.

— Эй! Хватит спать!

Я тронул его за плечо, но Емеля отмахнулся с такой силой, что пришлось отступить. Вцепившись обеими руками в скомканную ткань, он прижал её к горлу и начал поворачиваться, запутываясь в простыне. Всё произошло быстро: только что лежал на спине, а через мгновение уже навалился грудью на подмятый край, затянув другой возле шеи.

Хрип оборвался.

Только теперь я по-настоящему испугался.

Я вцепился в его плечо, пытаясь вернуть на спину. Боль под рёбрами заставила согнуться, но отпустить его уже не смог: лицо, повёрнутое ко мне, темнело, а пальцы продолжали судорожно мять ткань, не позволяя её ослабить.

— Бродяга! Помоги перевернуть!

Тот вскочил, задев коленом тумбочку, и подхватил Емелю с другой стороны.

— Теперь целую пачку будет должен, если проснётся, — выдавил он, пытаясь приподнять тяжёлое тело.

— Да тяни ты!

Мы дёрнули одновременно. Кровать скрипнула, ударившись спинкой о стену, однако Емеля лишь завалился набок. Я потянул ткань у него на шее, чувствуя, как она режет собственные пальцы.

— Бросьте его! Что он вам сдался!

Голос прозвучал из угла, с той стороны, где лежал мужик, невзлюбивший меня с первого взгляда.

Я обернулся. Он приподнялся на локте и смотрел прямо на нас. Ни испуга, ни растерянности на его лице не было — только раздражение, словно мы мешали ему досмотреть что-то интересное.

— Заткнись, — бросил я и снова повернулся к Емеле. — Держи, Бродяга! Не отпускай!

Ещё немного сдвинув его, мы наконец освободили придавленный край. Простыня ослабла, и Емеля с шумом втянул воздух. Я стянул ткань с шеи, отбрасывая её к ногам, а он закашлялся, продолжая отбиваться от наших рук.

— Каспер, воды принеси! Стакан! Быстрее!

Парень сидел на своей кровати, сгорбившись над книгой. Подняв на меня глаза, он замер, будто услышал мои слова, но ещё не понял, что от него требуется. Потом быстро спустил ноги на пол и направился к умывальнику.

Емеля рванулся вперёд.

— Он здесь! — выкрикнул он, глядя куда-то между нами. — Бегите! Мы все тут сдохнем!

— Тут только мы! Емель, проснись!

Он не слушал. Упираясь пятками в матрас, пытался сползти с кровати, и нам с Бродягой пришлось придержать его за плечи, чтобы не дать рухнуть на пол. Каспер вернулся со стаканом, расплескав немного воды на пальцы. Я смочил ладонь и провёл по мокрому лбу Емели.

— Открой глаза. Посмотри на меня.

Он вздрогнул от прикосновения, зажмурился, затем наконец посмотрел мне в лицо. На несколько мгновений взгляд стал осмысленным, но почти сразу перескочил за моё плечо.

— Там…

Я невольно оглянулся.

За спиной стоял Каспер со стаканом. Дальше виднелись кровати, тумбочки и стена, освещённая утренним солнцем.

— Никого там нет, — сказал я. — Ты в палате. Всё уже.

Емеля шумно втянул воздух, поморщился и схватился за горло.

— Не могу…

— Можешь. Ты уже дышишь. Сиди спокойно.

Произнеся это, я сам прислушался к его дыханию, боясь, что оно снова оборвётся. Горло у него сипело, губы дрожали. Бродяга осторожно отпустил плечо, однако остался рядом, готовый перехватить его при новой попытке сбежать.

Каспер поставил стакан на тумбочку и вернулся к себе.

— Внезапный приступ тяжёлой тревоги, сопровождающийся мучительными ощущениями, — произнёс он негромко. — Паническая атака.

— Ты ему это объясни, — буркнул Бродяга, растирая запястье.

Каспер больше ничего не сказал. Сев на кровать, он положил раскрытую книгу на колени, закрыл глаза и прикрыл уши ладонями.

Минут пятнадцать прошло, прежде чем Емеля перестал вздрагивать от каждого звука. Мы уже не держали его, но он по-прежнему сидел, ссутулившись и упираясь руками в матрас, словно кровать могла в любой момент уйти из-под него. На шее проступала красная полоса. Время от времени он осторожно касался её пальцами, проверяя, не осталось ли там ткани.

Бродяга отошёл к своей койке. Мужик в углу снова отвернулся к стене, потеряв к нам всякий интерес.

— Ну ты нас и напугал, — сказал я, присев на край соседней кровати. — Может, поделишься? Что произошло?

Емеля взял стакан и поднёс ко рту, но рука дрогнула, и ему пришлось обхватить его второй ладонью.

— Этот сон я вижу часто, — ответил он после маленького глотка. — И ничего не могу с ним поделать.

— Но это сон, Емель. Ты проснулся.

— Если бы просто сон…

Он посмотрел на скомканную простыню возле ног и отодвинул её пяткой.

— Ты себе шею обмотал. Мы еле распутали.

— Знаю.

— Ты же спал.

Емеля медленно провёл пальцами по горлу.

— Я чувствовал. Всё чувствовал… Вам, похоже, тоже знать надо.

— Слушаю.

Некоторое время он молчал, собираясь с мыслями. Я не торопил. После того как этот человек пытался вдохнуть, уткнувшись лицом в матрас, спрашивать, почему он днём валяется без дела, уже не хотелось.

— Давно началось, — заговорил Емеля. — Сначала сны обычные были. Живу, на работу хожу, с людьми разговариваю. Иногда даже просыпаться не хотелось: там всё понятное, своё. Знаешь, как бывает? Видишь место, которого давно нет, а во сне оно на месте. И ты этому совсем не удивляешься.

Я кивнул.

— Потом появился человек. В тёмной одежде, с капюшоном на голове. Стоит где-нибудь неподалёку и смотрит. Ничего не делает, не зовёт. Просто смотрит. Мне может что угодно сниться, а он всё равно там. На улице, в помещении… Обернёшься — стоит.

— Лицо видел?

— Ни разу. Капюшон мешает. Я даже не знаю, мужик это или баба.

— А голос?

— Не разговаривает.

Емеля опустил глаза на стакан, водя большим пальцем по влажному ободку.

— Поначалу я внимания не обращал. Мало ли что приснится. Он мне не мешал: хочешь — иди, хочешь — стой. Я своими делами занимаюсь, он где-то рядом. Так, наверное, месяц и продолжалось. А потом подошёл.

— Во сне?

— Ну да. Сижу в кабинете за столом, бумажки перебираю. Их там столько, что столешницы не видно. Папки картонные, с тесёмками по краям, сверху листки какие-то. Передо мной печатная машинка, в неё бумага заправлена. Помнишь такие? Нажимаешь — она лязгает на весь кабинет.

Я вспомнил отцовские бумаги. В детстве иногда попадались листы с неровными машинописными строчками: одни буквы тёмные, другие едва видны, а отдельная строка почему-то уходит выше остальных. Мне тогда казалось, что печатать на машинке куда интереснее, чем выводить ручкой школьные упражнения. Отец, забирая документы, велел ничего не трогать.

— Помню, — ответил я.

— Вот такая и стояла. Старая. Возле неё копирка, лента уже бледная, менять надо, а руки всё не доходят. Слышу стук в дверь. Не успеваю ответить — кто-то входит. Я голову не поднимаю, папку листаю. Делаю вид, что занят по горло.

Емеля запнулся, затем потёр щёку.

— Так и говорю: «Освободите помещение. Видите, я занят. Вам никто не разрешал заходить». А он не уходит. Слышу, подошёл к столу и остановился. Я ещё думаю: сейчас повторю погромче, поймёт. И тут машинка начинает печатать.

Он поставил стакан на тумбочку, осторожно, чтобы не звякнул.

— Сама, понимаешь? Я к ней не прикасался. Клавиши ходят, рычажки бьют по бумаге. Раз, другой… Я смотрю, а на листе: «Твоё время вышло».

В палате кто-то кашлянул. Емеля вздрогнул и только после этого продолжил:

— Поднимаю голову — никого. Дверь закрыта. Будто никто и не приходил. Думаю, сейчас проснусь. Но вместо этого стены исчезают, а я вместе со столом оказываюсь в поле. Трава кругом жёлтая, сухая, по колено. Ни домов, ни дороги. Сижу и не понимаю, как сюда попал.

— А человек?

— Его уже нет. Только стол передо мной начинает осыпаться. Сначала край, потом всё остальное… Я тянусь удержать бумаги, а под руками земля. И сижу я уже не на стуле — стою на коленях перед могилой.

Емеля посмотрел на собственные ладони, словно на них могло что-то остаться.

— Машинка тоже исчезла. Вместо неё плита. Стеклянная. Смотрю — моя фотография.

Я молчал.

— Моя, Кай. И под ней надпись про то, что время вышло. Я только успел прочитать, как стекло пошло трещинами. Тихо так, будто лёд ломается. Потом рассыпалось, упало на холм, а земля под ним провалилась. Прямо перед коленями — яма. Глубокая, края не разглядеть. И снизу свет. Белый, яркий, глаза режет. Я вскочил и побежал через траву. Куда — не знаю. Лишь бы подальше. Споткнулся, упал лицом на камни… Тут и проснулся.

Он сглотнул, поморщившись от боли в горле.

— Весь мокрый. Сердце колотится, в груди давит, голова кружится. Воздуха не хватает. Лежу и думаю, что сейчас сдохну. С того раза и пошло. Сначала боялся только во сне, потом начал бояться заранее. Ещё не лёг, а уже прислушиваюсь: не началось ли? Может, совсем с ума схожу.

— Ты врачам говорил? — спросил я. — Про грудь, про то, что задыхаешься?

— Про приступы знают.

— А про остальное?

Он криво усмехнулся.

— И что я скажу? Человек за мной по снам ходит? Машинка сама печатает?

— Ты чуть не задушился, Емель. Это мы оба видели.

— Да я понимаю. Только боюсь я не простыни.

Он произнёс это тихо, и мне стало не по себе. Я слишком хорошо знал, как хреново звучит собственный рассказ, когда пытаешься объяснить другому то, что видел сам. Пока слова внутри — всё ясно. Произнёс вслух — и уже слышишь, насколько удобно после них покрутить пальцем у виска.

— Дальше что было? — спросил я.

— Он стал подходить ближе. Каждый раз. Раньше стоял в стороне, теперь появляется там, где мне надо пройти. Я стараюсь обойти, свернуть куда-нибудь, а потом уже бегу. Лишь бы до меня не добрался.

— А просыпаешься на Бродяге.

— Получается, так.

С соседней кровати донеслось недовольное сопение, но Бродяга ничего не добавил.

— Сегодня тоже убегал?

Емеля покачал головой.

— Сегодня не успел. Снилось, что рабочий день закончился. Иду по коридору, вокруг темно. Свет только из окон, лунный. Выключатель ищу. Знаю, где он должен быть, рукой по стене шарю — нет его. Понимаешь, место знакомое, всё как всегда, а выключателя нет. Решил так дойти. Выход уже рядом.

Он замолчал, прислушавшись к чему-то в палате.

— И в дверях он, — продолжил Емеля. — Стоит, проход загораживает. Я остановился. Он шаг ко мне сделал, потом чуть в сторону и рукой показывает: проходи. Будто меня пропускает.

— Ты пошёл?

— Нет. Подумал: пожалуй, мне не туда. Начал отступать. Он следом не двинулся, только руки поднял. Между ними что-то тонкое натянуто. Леска, наверное… В темноте блеснула, я и увидел.

Я почувствовал, как под больными рёбрами неприятно стянуло. Перед глазами на мгновение возник образ Каспера, однако я заставил себя смотреть на Емелю.

— Дальше?

— Он накинул её себе на шею. Сделал виток и потянул за концы.

Емеля поднял руки, собираясь показать, но тут же опустил их на колени.

— Себе, Кай. А задыхаться начал я. Сначала будто ком в горле застрял, потом сдавило так, что вдохнуть не могу. Хочу крикнуть — не выходит. Пытаюсь убрать с шеи, а там… Я уже не понимал, что там. Только чувствовал, как затягивается. Потом вы меня разбудили.

Я посмотрел на простыню. Один край свисал с кровати, касаясь пола. Обычная больничная тряпка, серая от бесконечных стирок, с распустившимся швом на углу. В ней не было ничего, чего следовало бы бояться. Несколько минут назад мы с Бродягой никак не могли вытащить её из-под человека, которому кто-то снился.

— Может, ты запутался, а тебе уже приснилось… — начал я и не договорил.

Емеля поднял на меня глаза.

— Может. Я тоже себе это говорю.

Спорить он не стал. Оттого мой довод почему-то сразу показался ещё слабее.

— Только как мне теперь ложиться? — спросил он. — Я ведь не знаю, проснусь или нет. Сижу здесь, с тобой разговариваю, всё вижу, понимаю. А стоит глаза закрыть — опять там окажусь. И он тоже будет там.

Я не нашёлся с ответом.

— Кай, обещай, что присмотришь за мной, когда я там.

Он смотрел прямо, уже не пряча испуга. От прежнего раздражения, с которым натягивал на голову простыню, ничего не осталось. Сейчас ему хотелось услышать простое обещание, за которое можно удержаться до следующего сна.

— Конечно, Емеля. Присмотрю.

Положив ладонь ему на плечо, я почувствовал, что рубаха всё ещё влажная.

— Если опять начну… ты сразу буди. Не жди.

— Разбужу.

Он кивнул, принимая мои слова с такой готовностью, что стало неловко. Я ведь понятия не имел, сумею ли помочь в следующий раз. Но сидеть перед ним и объяснять, почему на меня лучше не рассчитывать, было бы ещё хуже.

— Постараюсь поменьше спать, — сказал Емеля. — Чтобы ни себя, ни тебя… Ну, ты понял.

— Совсем без сна тоже не выйдет.

— Пока умоюсь.

Он слабо улыбнулся, опустил ноги на пол и стал искать тапочки. Отыскав их под кроватью, он осторожно поднялся, держась за спинку, затем постоял немного и направился к раковине.

Я остался сидеть, наблюдая, как он отворачивает кран. Вода ударила в умывальник, разбрызгиваясь по краям. Емеля подставил ладони, несколько раз плеснул себе в лицо, после чего упёрся руками в раковину и замер, глядя на стекающие капли.

Ещё недавно я предлагал ему размяться, застелить койку и перестать валяться без дела. Теперь он стоял на ногах, а лучше от этого, судя по всему, ему не стало. Он уже ждал следующего приступа. Осторожно трогал горло, прислушивался к дыханию и, едва закашлявшись, торопливо набирал в ладонь новую порцию воды.

Я знал это ожидание. Когда страшно не только от того, что происходит, но и от того, что пока ещё не началось. Лежишь, стараешься не шевелиться, убеждаешь себя, что всё закончилось, а сам проверяешь каждый звук. В конце концов уже не понимаешь, собирался ты уснуть или всю ночь караулил собственный страх.

Емеля выпрямился и посмотрел на меня через палату, словно проверяя, не ушёл ли я, пока он умывался.

Я кивнул ему.

Отказаться от сна казалось ему сейчас самым надёжным выходом. Только долго так не протянешь. Рано или поздно глаза закроются сами, как бы старательно он ни плескал в них холодной водой.

Придётся присматривать за этим парнем.

Снова.

Эпизод 8

Вернувшись к своей кровати, я ещё долго не мог избавиться от мыслей о произошедшем с Емелей.

Всё случившееся казалось настолько невероятным, что здравый смысл упорно отказывался признавать его действительным. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался найти хоть какое-нибудь разумное объяснение.

Как сон и реальность способны пересекаться? Каким образом события, происходящие в человеческом сознании, могут представлять настоящую угрозу жизни и здоровью?

Вопросов становилось всё больше, а ответов не прибавлялось.

Возможно, Емеля страдал каким-то психическим расстройством. Не исключено, что проявления его болезни напоминали те, из-за которых я сам столько времени провалялся в психиатрической больнице.

Может, он случайно запутался в простыне? Или сделал это намеренно, преследуя какую-то известную лишь ему цель?

Нет, последнее предположение мне совершенно не нравилось.

Я слишком хорошо помнил его испуганное лицо, отчаянные попытки освободиться и тот неподдельный ужас, который едва ли можно было принять за притворство.

Но что тогда произошло?

Неужели человеку достаточно увидеть кошмар, чтобы, проснувшись, обнаружить на собственном теле следы происходившего во сне?

От этой мысли по спине пробежал неприятный холодок.

Я невольно вспомнил психиатрическую больницу, её бесконечные коридоры, знакомые лица и тех людей, которых считал своими друзьями.

Многие из них погибли.

Позднее мне объясняли, что всё происходившее было лишь порождением моего больного сознания. Но разве от этого пережитые чувства становились менее настоящими?

Я помнил их голоса. Помнил страх, боль и собственное бессилие.

И даже если всё это действительно оказалось обманом разума, воспоминания никуда не исчезли.

Они продолжали жить во мне.

Я тяжело вздохнул, перевернувшись на бок.

Похоже, я снова начинал привязываться к людям.

И что самое странное — мне было совершенно наплевать, какие грехи оставались за их плечами.

Емеля мог оказаться преступником, лентяем или человеком, когда-то совершившим непростительную ошибку. Но сейчас передо мной находился обыкновенный испуганный парень, которому требовалась помощь.

Оставлять его одного было нельзя.

Особенно во время сна.

Я решил при первой возможности поговорить с врачами. Пусть разбираются, что с ним происходит. В конце концов, это их работа.

Хотя после всего пережитого я стал заметно меньше доверять людям в белых халатах.

Постепенно обстановка в палате успокоилась.

Пациенты обители грешников разошлись по своим койкам, ожидая очередных медицинских процедур и раздачи таблеток.

Кто-то лежал, отвернувшись к стене. Кто-то безучастно разглядывал потолок. Изредка раздавались кашель, скрип кроватных пружин и негромкое шарканье тапочек по полу.

Справа от меня находился Каспер.

Этот странный парень, обладавший совершенно невероятными знаниями, вновь погрузился в собственный мир.

Каспер смотрел перед собой с привычной задумчивостью.

Закрыв уши ладонями, он сидел на кровати и мерно раскачивался вперёд-назад.

Я уже замечал, что происходящее вокруг он воспринимает гораздо острее остальных. Обыкновенные разговоры, резкие звуки и суета, на которые другие практически не обращали внимания, доставляли ему явный дискомфорт.

Казалось, окружающий мир обрушивался на Каспера всей своей тяжестью.

А он пытался защититься от него единственным доступным способом.

Некоторое время я молча наблюдал за соседом.

Постепенно движения парня становились медленнее. Он перестал раскачиваться, осторожно убрал ладони от ушей и замер.

Затем неожиданно повернул голову в мою сторону.

Мне показалось, что Каспер собирался что-то сказать.

Но он почему-то передумал.

Несколько секунд мы сидели молча.

— Эхопраксия… — наконец произнёс он.

Я приподнялся на локте.

— Что? Каспер, ты сейчас что-то сказал?

— Эхопраксия.

— А по-русски можно?

Парень слегка повернулся ко мне.

— Непроизвольное повторение или имитация человеком жестов, поз и движений окружающих его людей.

Я озадаченно почесал затылок.

— И что мне с этим делать?

— Понимать.

— Очень содержательно, — усмехнулся я. — Ты можешь объяснить так, чтобы я тоже понял?

Каспер вздохнул.

— Возможно, у Емели проявился один из симптомов, связанных с этим явлением.

— Погоди. Ты хочешь сказать, что он пытался себя задушить, потому что повторял чьи-то движения?

— Я этого не говорил.

— А что тогда?

— Я назвал явление, которое может иметь отношение к произошедшему.

— Каспер, ты иногда разговариваешь так, будто я должен заранее знать ответы на все свои вопросы.

— Некоторые вещи действительно общеизвестны.

— Для тебя, может, и общеизвестны. А я, знаешь ли, не медицинскую академию заканчивал.

Парень слегка нахмурился.

— Не понимаю, почему ты спрашиваешь меня об очевидных симптомах.

Я усмехнулся.

Вот ведь характер!

Сидит, уставившись в книгу, практически ни с кем не разговаривает, зато стоит задать ему какой-нибудь вопрос — и сразу чувствуешь себя последним двоечником.

— Точно! — неожиданно воскликнул я, решив зайти с другой стороны. — В школе что-то подобное проходили. Кажется, в девятом классе. Ольга Васильевна нам рассказывала про какие-то повторения движений. Напомни-ка.

Каспер недоверчиво повернул голову.

— Кай, тебе необходимо больше читать. Иначе ты окончательно деградируешь.

— Спасибо за заботу. Продолжай.

— Эхопраксия — это непроизвольное повторение действий другого человека. Движения совершаются автоматически, без осознанного намерения их копировать.

— То есть человек сам не понимает, что делает?

— Иногда понимает, но не способен полностью контролировать происходящее. Эхопраксия встречается при различных неврологических и психических состояниях. В том числе может наблюдаться при синдроме Туретта.

— Ага… — протянул я, стараясь не потерять нить разговора. — Уже интереснее.

— Существуют и другие эхофеномены. Например, эхолалия — непроизвольное повторение чужих слов.

— Это когда один сказал глупость, а второй за ним повторил?

— Нет, Кай. Это когда повторение происходит непроизвольно.

— Понял. Значит, если я повторяю за тобой умные слова, то это не заболевание?

— В твоём случае это попытка запомнить информацию.

— Ну хоть что-то хорошее.

Каспер никак не отреагировал на мою шутку.

— Подобные явления изучают, в частности, в связи с механизмами подражания и работой головного мозга. Существует гипотеза об участии системы зеркальных нейронов.

— Зеркальных?

— Да. Так называют нейроны, активность которых связана как с выполнением определённых действий, так и с наблюдением за похожими действиями других.

— То есть я смотрю, как кто-то машет рукой, а мой мозг уже готовится повторить?

— Это упрощённое объяснение. Механизмы значительно сложнее, а роль зеркальных нейронов в возникновении эхопраксии окончательно не установлена.

Я задумался.

— Хорошо. А какое отношение всё это имеет к Емеле?

Каспер помолчал.

— Его движения могли быть непроизвольными.

— Могли?

— Именно.

— Но ведь он спал!

— Я знаю.

— И простыня затянулась у него на шее!

— Это я тоже знаю.

— Тогда объясни мне, как человек может повторять движения, которых никто рядом не совершает?

Каспер не ответил.

Он опустил голову и провёл пальцами по переплёту лежавшей у него на коленях книги.

Я подождал.

— Ну?

— Я не могу утверждать, что причиной произошедшего была именно эхопраксия.

— А что можешь утверждать?

— Что нам недостаточно информации.

— Замечательно! — развёл я руками. — Столько умных слов, а в итоге мы снова ничего не знаем.

— Отсутствие ответа не означает отсутствия причины.

Я посмотрел на него внимательнее.

Почему-то возникло ощущение, что парень прекрасно понимает, о чём говорит, но не собирается продолжать.

Впрочем, возможно, я просто устал искать подвох во всём происходящем.

— Ладно, профессор. Будем считать, что ты меня просветил.

Каспер промолчал.

Я откинулся на подушку.

Получалось, что события, происходившие во сне Емели, каким-то образом отражались на его действиях в действительности.

По крайней мере, такое предположение казалось теперь не менее вероятным, чем остальные.

Но окончательно исключать случайность или намеренное удушение я не собирался.

Слишком мало мы знали.

И всё-таки меня не оставляло неприятное чувство.

В психиатрической больнице я уже сталкивался с вещами, которые невозможно было объяснить обычной логикой.

Тогда мне тоже казалось, что стоит только проснуться — и всё закончится.

Но кошмары почему-то продолжались.

Я посмотрел на Каспера.

Парень вновь сидел неподвижно, поглаживая пальцами тёмный переплёт своей книги.

Чем дольше я за ним наблюдал, тем больше удивлялся.

С одной стороны — замкнутый, ранимый человек, которому доставляли страдания самые обыкновенные вещи.

С другой — настоящий ходячий справочник, способный без подготовки рассуждать о заболеваниях, устройстве мозга и бог знает о чём ещё.

Иногда мне казалось, что он знает больше некоторых врачей, работающих в этой больнице.

При этом общался Каспер крайне неохотно.

Он избегал встречаться с людьми взглядом, болезненно реагировал на постороннее внимание и предпочитал разговаривать только тогда, когда к нему обращались непосредственно.

Да и со мной беседовал не всегда.

В свободное время парень возился с какими-то безделушками, которые неизвестно откуда у него появлялись, или читал свою книгу.