Жнец душ: девятая душа

Я убрал руку.

Общение здесь складывалось удивительно. Один уже заподозрил меня в незаконном проникновении в его голову, второй пока вообще не считал нужным замечать. Оставалось надеяться, что остальные проснутся в более разговорчивом настроении.

На вид парню было лет восемнадцать, может, двадцать. Худощавый, с узкими запястьями и ещё совсем молодым лицом, он выглядел слишком юным для этой палаты. Хотя по внешности, конечно, судить бесполезно. Здесь лежали люди, которым полагалось одновременно лечиться и отвечать за то, что они натворили. Я тоже оказался среди них вполне заслуженно.

Парень провёл ладонью по влажному лицу, поморщился и убрал волосы со лба.

— В палате не было осколков, — произнёс он неожиданно.

Я поднял голову.

— Что?

— Кружка целая. Она пластиковая.

Посмотрев под тумбочку, я разглядел неповреждённую ручку и облезлый рисунок на боку кружки. Конечно, пластиковая. Сам ведь видел, как она летела.

— Да ладно… Ты меня всё-таки слышишь? — усмехнулся я, обрадовавшись, что разговор всё-таки начался.

Парень перестал раскачиваться. Несколько секунд смотрел на меня, затем прикрыл ладонью одно ухо, поправляя ткань.

— Я не собираюсь отвечать на твои глупые вопросы, Кай.

Сказано было тихо, без вызова и даже без особого раздражения. Меня просто поставили в известность.

— Хорошо. Без шуток, — согласился я. — Неудачно выразился.

Он убрал свою вещицу под подушку.

— Как мне тебя называть?

Вместо ответа парень повторил вполголоса:

— Без шуток.

Я подождал.

— Так имя-то у тебя есть?

Он снова начал покачиваться, зажав уши уже обеими ладонями. Глядя на его опущенную голову, я наконец сообразил, что мои попытки наладить дружескую беседу удовольствия ему не доставляют.

— Всё, молчу, — сказал я.

И замолчал.

Это оказалось труднее, чем ожидалось. Хотелось объяснить, что я ничего плохого не имел в виду, ещё раз поблагодарить, спросить, не попало ли ему самому от охранников. Однако каждое новое слово заставляло бы его слушать дальше, а он достаточно ясно показал, что сейчас этого не хочет.

Я осторожно лёг обратно, подсунув ладонь под затылок. В палате снова стало слышно холодильник и редкие капли из крана.

— У меня эхолалия, — произнёс сосед спустя некоторое время.

— Не знаю, что это.

Он не сразу убрал руки от ушей.

— Повторяю услышанные слова. Иногда непроизвольно.

— Понял.

— У меня синдром Аспергера.

Я кивнул, хотя вряд ли он смотрел. Лезть с расспросами о болезни не хотелось. Достаточно было видеть, как он реагирует на шум и на мою назойливость, чтобы вести себя потише.

— Если мешаю, говори, — сказал я. — Могу не сразу сообразить.

Парень опустил руки. Некоторое время сидел неподвижно, потом взял полотенце, которое я ему подал, и промокнул влажный край подушки.

Почему-то именно это простое движение меня обрадовало.

Пока он устраивался удобнее, я заметил книгу, лежавшую у стены вдоль края матраса. Видна была только часть переплёта; остальное скрывалось под сбившейся простынёй. Парень достал её, положил на колени и открыл там, где между страницами торчал уголок бумаги.

Я не стал заглядывать в текст.

Он читал, придерживая нижний край листа указательным пальцем, а я смотрел на его руку и вспоминал, как совсем недавно эта же рука бросила простыню на голову Босу. Там он сумел вмешаться, когда мне понадобилась помощь, хотя теперь даже обычный разговор давался нам с трудом. От этой мысли стало немного стыдно за собственную торопливость.

— Тебя после того случая сильно зацепили? — спросил я, дождавшись, когда он перевернёт страницу.

— Нет.

Больше он ничего не добавил.

— Ну и хорошо.

Я перевёл взгляд на окно. Солнце уже добралось до тумбочки, осветив мокрое полотенце. На ткани виднелись мелкие вытянутые петли; из одной торчала выбившаяся нитка.

— А сюда ты за что попал? — спросил я спустя время.

Палец на странице остановился.

— Если не хочешь — не говори, — добавил я, но вопрос уже был задан.

Парень поправил книгу на коленях.

— Ты читаешь?

— Когда как.

— Что?

— Сейчас в основном надписи на стенах. Что нельзя, куда не ходить… С книгами у меня похуже.

Он посмотрел на меня, и я поспешил уточнить:

— Мало читаю.

— Про звёзды читал?

— В школе. Немного.

— У каждой звезды своё прошлое, которое мы видим только тогда, когда до нас доходит её свет.

Сказав это, он опустил глаза к книге, словно ответил именно на тот вопрос, который я ему задал.

Я повернул голову к окну. Мысль была знакомой: совсем недавно сам лежал и вспоминал урок физики, пытаясь представить дорогу солнечного луча.

— Про восемь минут помню, — сказал я. — От Солнца до нас.

— А от других звёзд — годы. От некоторых намного дольше человеческой жизни.

— Значит, глядишь на небо, а там всё старое?

Он подумал, прежде чем ответить:

— Свет старый. О том, что происходит там сейчас, ты по нему сразу не узнаешь.

— Понятно.

Парень провёл пальцем по краю страницы.

— Смотреть и знать — не одно и то же.

Я ещё немного подождал, надеясь, что он вернётся к началу разговора, однако он снова принялся читать. Он так и не сказал, за что оказался в больнице. Спросить второй раз означало сделать вид, будто я не заметил, как аккуратно он ушёл от ответа.

Пусть. У каждого здесь имелось что-то, о чём говорить не хотелось.

Моё собственное объяснение было коротким, и от этого становилось только хуже. Я сел пьяным за руль. После той аварии матери не стало. Можно было сколько угодно вспоминать, что я не хотел, не думал, не собирался никого убивать, но ни одно из этих слов не меняло того, что произошло.

Вот почему я находился здесь. Лечиться, отбывать наказание и просыпаться по утрам с памятью, от которой не избавляли ни чистые простыни, ни тишина.

Посмотрев на аккуратно сложенную одежду, я задержался взглядом на бирке. Фамилия оставалась моей, сколько бы я ни требовал называть себя Каем. Всё, что произошло с Казаковым, тоже никуда от меня не девалось.

Парень перевернул страницу.

Этот негромкий шелест вдруг напомнил мне об Ирли. Не потому, что сосед был на него похож: передо мной сидел другой человек, взрослый, со своими привычками и прошлым, о котором не пожелал рассказывать. Но рядом с ним возникало знакомое желание — подвинуть поближе полотенце, убрать с пола воду, сделать так, чтобы никто больше не швырял в его сторону кружки.

С Ирли я тоже не сразу понял, как много для меня начинают значить такие мелочи.

Теперь полагалось считать его вымыслом. Мальчишкой, которого придумала моя больная голова, позволив мне почувствовать то, чего в настоящей жизни я так старательно избегал. Я ведь даже гордился когда-то, что отвечаю только за себя. Удобное было объяснение. Особенно пока не выяснилось, сколько чужих жизней может зависеть от человека, который ни за кого отвечать не собирается.

Я прикрыл глаза.

Мать вспомнилась не такой, какой я видел её в последние страшные минуты, а стоящей у кухонного стола. Она вытирала руки полотенцем и слушала нас с Ванькой, перебивавших друг друга из-за какой-то важной детской несправедливости. В памяти сохранился её взгляд: усталый, внимательный, с едва заметной улыбкой, которую она прятала, чтобы мы не обиделись.

Потом вспомнился отец. Редкий свободный день, его руки, занятые нашей очередной затеей, и наше нетерпение, пока он доделывал то, что обещал. Тогда казалось, что взрослые могут исправить всё. Нужно только дождаться, когда отец придёт со службы, а мать перестанет сердиться и позовёт нас ужинать.

Мы с братом ещё не знали, что однажды никто никого не дождётся.

Открыв глаза, я увидел Каспера.

Парень склонился над книгой, и на мгновение перед глазами возник капюшон Ванькиной куртки, который я поправлял возле озера. Вспомнилось его поднятое лицо и уверенность, с которой он отпускал меня за новыми стрелами. Я сказал стоять и ждать. Он послушался.

Я отвернулся к потолку, чувствуя, как тяжело становится дышать.

Столько лет прошло, а мне всё ещё хотелось вернуться к тому месту и изменить самое простое: взять его за руку. Не уходить одному. Пусть бы стрелы оставались в воде, пусть бы он расстроился, заплакал, назвал меня вредным — пережили бы как-нибудь.

Но в памяти я всякий раз поворачивался и уходил.

— Тебе больно? — спросил сосед.

Я посмотрел на него. Книга оставалась раскрытой, однако читал он уже не её.

— Терпимо.

Он задержал взгляд на моём лице, затем снова опустил глаза.

Я ничего не стал объяснять. Как рассказать малознакомому человеку, что синяки сейчас беспокоили меньше всего? Он и без моих воспоминаний имел полное право спокойно дочитать свою страницу.

Наклонившись с кровати, я подтянул к себе упавшую кружку и поставил на тумбочку подальше от края. На дне оставалось немного воды. Пластмасса действительно нигде не треснула.

— Слушай… А можно я буду называть тебя Каспером?

Парень поднял голову.

Имя вырвалось прежде, чем я успел решить, стоит ли произносить его вслух. Я помнил, откуда оно пришло, помнил чужой голос у озера — и всё же сейчас, глядя на соседа с книгой, хотел, чтобы оно прозвучало иначе. Без насмешки. Без того страха, с которым оно навсегда связалось в моей памяти.

— Каспер, — повторил он тихо.

Я не понял, ответил ли он мне или просто вернул услышанное слово.

— Если не нравится, скажешь. Не буду.

Он снова посмотрел в книгу. Я оставил его в покое.

В палате было тепло. Угрюмый сосед лежал лицом к стене, на противоположной стороне ровно дышали спящие, а за дверью кто-то прошёл, негромко звякнув посудой. Скоро, наверное, принесут завтрак. Придётся садиться, брать ложку, как-то проживать этот день.

Я подтянул сползшую простыню, устраиваясь так, чтобы меньше ныло под рёбрами. Рядом шелестела бумага.

Каспер.

Доброе привидение из злого прошлого.

Я ещё не знал о нём почти ничего, однако в одном уже был уверен: если ему понадобится помощь, на этот раз я постараюсь оказаться рядом.

Эпизод 6

После разговора с Каспером прошло какое-то время. Сколько именно, я понятия не имел: часов перед глазами не было, а солнечный свет, медленно перемещавшийся по поверхности соседней тумбочки, не позволял определить время с точностью. Наверное, около восьми утра. Хотя с таким же успехом могло оказаться и девять: здесь никто никуда не торопился, предоставив начавшемуся дню возможность обойтись без нашего участия.

Каспер читал, изредка перелистывая страницы. Я лежал, стараясь лишний раз не шевелиться, и прислушивался к мужику на противоположной стороне палаты, у самого окна. Тот спал на спине, выставив из-под белой простыни волосатую ногу, и храпел с такой самоотдачей, будто за стеной работала бригада, которой он один заменял весь электроинструмент.

На вид ему было лет сорок пять, может, чуть больше. Недельная щетина затемняла тяжёлый подбородок, нижняя губа отвисла, а голова, запрокинутая на сбившейся подушке, придавала лицу выражение человека, окончательно решившего все свои проблемы. При каждом вдохе у него подрагивали щёки. Простыня неторопливо поднималась на животе, задерживалась и опускалась, сопровождаемая раскатистым хрипом. Иногда к этому концерту присоединялось дребезжание оконного стекла, и я уже не мог понять, от холодильника оно или от нашего солиста.

Остальным, похоже, было плевать. Угрюмый сосед лежал лицом к стене, а мужик у двери так глубоко забрался под одеяло, что снаружи оставался только клочок седых волос.

Храпун вдруг втянул воздух, всхрапнул особенно основательно и замер.

Я подождал продолжения.

Тишина оказалась настолько приятной, что захотелось закрыть глаза и поскорее ею воспользоваться. Даже капля из крана, разбившаяся о раковину, прозвучала отчётливо и отдельно, словно кто-то осторожно постучал ногтем по стеклу.

Живой он там вообще?

Я приподнял голову, присматриваясь к неподвижной простыне. Хорошо устроился: человек, может, помер, а я лежу, кайфую, что наконец заткнулся.

— А-а-а! Хватай его!.. Он уходит!

От неожиданности я дёрнулся всем телом и тут же пожалел об этом: под рёбрами обожгло, словно туда снова приложились палкой. Мужик уже сидел на кровати, вытаращив глаза и вытянув руку к противоположному концу своего ряда. Простыня сползла на пол. Не успел я сообразить, кого именно нам полагается хватать, как он вскочил, наступив на белую ткань, и рванул вдоль коек.

— Стой!.. Да держи же!

Пустая кровать оказалась на пути этой погони. Храпун налетел на неё коленом, ухватился за спинку и, вместо того чтобы остановиться, полез поверх матраса. Железная рама скрипнула, ножки с визгом проскользили по полу. Перевалившись через аккуратно застеленное ложе, он с размаху рухнул на следующую койку — прямо на человека, который до этой минуты имел все основания считать своё утро спокойным.

— Емеля! Проснись, мать твою! — донеслось из-под него. — Ты опять бандюганов на моём шконаре гоняешь!

Из вороха белья вылезла жилистая рука, пытаясь оттолкнуть непрошеного гостя. Тот что-то невнятно пробормотал, ткнулся лицом в чужую подушку и затих, будто именно сюда и стремился.

Я осторожно спустил ноги на пол.

— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и придерживая рукой больной бок. — Это у вас в порядке вещей?

— Второй раз уже! — отозвался придавленный мужик. — Всё догнать кого-то не может. Емеля, слезь с меня! Здоровый лоб…

Я дошёл до пустой кровати и остановился, держась за её спинку. Помощник из меня, конечно, сейчас хреновый, но смотреть, как одного больного добивает другой, тоже не хотелось.

— Эй, слышишь? Просыпайся.

Емеля поднял голову. Глаза у него оставались мутными, не успевшими привыкнуть к палате; скользнув по моему лицу, взгляд задержался где-то за плечом. Он несколько раз моргнул и вдруг потянул пальцами ворот собственной рубахи.

— Погоны… — пробормотал он.

— Какие ещё погоны? — проворчал хозяин кровати, выдёргивая из-под него одеяло.

Емеля ощупал плечо, нахмурился, затем посмотрел на пустую ладонь.

— Да приснилось… Милицейские.

Он произнёс это уже тише, словно отвечал самому себе, и потёр лицо обеими руками. Я невольно вспомнил отцовский китель, висевший дома на спинке стула. Однако расспрашивать человека, который спросонья только что устроил забег через мебель, было бы странно. Мало ли кому что снится. Мне вон такого привиделось — на несколько жизней хватит.

— Отпусти одеяло-то! — потребовал сосед.

Емеля посмотрел на зажатый в кулаке край ткани и разжал пальцы. Некоторое время он сидел, согнувшись и тяжело дыша, после чего огляделся уже осмысленно. Узнав кровать и её недовольного владельца, криво усмехнулся.

— Бродяга, я опять чуть с тобой не переспал?

— Ты мне чуть грудь не продавил. Переспал он…

— Ну чего ты завёлся? Не задавил же.

— Надо шконкой с кем-нибудь махнуться, а то люди потом не поймут, — пробурчал Бродяга, выпутывая из-под него простыню. — Иди к себе. Дай поправить.

Емеля встал не сразу. Сначала зевнул, прикрыв рот ладонью, затем поискал глазами тапочки, оставшиеся возле окна, и только после этого, словно ему предстоял долгий и утомительный путь, поднялся с чужой постели.

От короткой погони проснулись все. Даже угрюмый мужик на нашей стороне повернул голову, посмотрел на нас с таким выражением, будто лично я был виноват в произошедшем, и снова уткнулся в стену. Каспер сидел, прикрыв уши ладонями. Книга лежала у него на коленях, раскрытая на прежнем месте.

— Всё закончилось, — негромко сказал я, вернувшись к своей койке. — Набег закончился.

Он не ответил, но спустя немного времени опустил руки.

Емеля добрался до окна и остановился над сброшенной простынёй. Посмотрел на неё, потёр поясницу, затем подцепил ткань пальцами ноги и, подтянув поближе, кое-как забросил на матрас. Пустая кровать так и осталась сдвинутой, с перекошенным покрывалом и подушкой, наполовину свисавшей за край.

— Хоть эту на место поставь, — сказал Бродяга, кивнув на неё.

— Позже.

— Проход загородил.

— Люди же проходят.

Емеля сел, натянул тапочки и тут же снова откинулся на подушку, устраиваясь с таким облегчением, словно за это утро успел разгрузить вагон. Бродяга ещё несколько секунд смотрел на него, затем отвернулся и принялся поправлять собственную постель.

Теперь я мог разглядеть его получше.

Возраст этого человека было трудно определить. С первого взгляда хотелось дать ему за шестьдесят, но стоило присмотреться — и становилось непонятно, сколько из этих лет он действительно прожил, а сколько добавили улица, холод и всё то, чем обычно пытаются согреться подешевле. Под глазами висели тяжёлые припухлости; тёмные складки, уходившие от носа к углам рта, делали лицо вечно недовольным. Щёки при этом оставались впалыми, обтягивая выступавшие скулы нездоровой сероватой кожей. На носу и возле висков проступали тонкие красноватые сосуды, особенно заметные в утреннем свете.

Я видел такие лица у магазинов, возле теплотрассы, на остановках, где человек с утра спрашивает мелочь, заранее приготовившись к отказу. Старался проходить мимо, не встречаясь глазами. Иногда давал на выпивку, прекрасно понимая, куда уйдут деньги, и спешил дальше по собственным, гораздо более важным делам.

Теперь спешить было некуда. Между нами помещалось несколько метров больничного пола, а одежда на обоих была одинаковой.

Сравнение, признаться, получилось неприятным.

Я опустил взгляд на свои руки. Не так давно они тоже тряслись, когда хотелось выпить, а приходилось сначала искать, что осталось со вчерашнего. Тогда вся разница между мной и подобными мужиками казалась огромной: у меня были дом, машина, мать, которая откроет дверь, даже если перед этим пообещала больше не пускать.

Я снова посмотрел на Бродягу и уже не стал гадать, сколько ему лет.

Он расправлял простыню короткими, сердитыми движениями, выдёргивая смятые края из-под матраса. Ногти на его узких пальцах были обломаны неровно, а на костяшках темнели старые трещины. Из складки одеяла выпала помятая сигаретная пачка. Мужик тут же накрыл её ладонью, оглянувшись так быстро, будто кто-то уже протянул руку отнять.

Впрочем, никто на его добро и не претендовал.

Бродяга поднял пачку, осторожно развернул размякший верхний край и заглянул внутрь. Сквозь разрыв в бумаге виднелись сигареты без фильтра — то ли две, то ли три. Прикрыв их пальцем, он достал из-под подушки коробок, потряс возле уха и, услышав сухой стук нескольких спичек, придвинул обе вещи к животу.

Потом повернулся к нам боком, заслонив руками край кровати.

Я отвёл глаза, давая ему возможность спрятать своё имущество без свидетелей. Только шелестнул матрас, приподнятый за угол, и скрипнула сетка.

— Бродяга.

Емеля уже сидел, лениво перебирая что-то в открытой тумбочке. Вытащив крепкую, почти новую пачку, он постучал по ней пальцем, вытряхнул несколько сигарет и одну убрал обратно. Оставшиеся три зажал между указательным и средним пальцами.

— На, возьми. За неудобства.

Бродяга повернулся.

Сначала он посмотрел на сигареты, потом на пачку, которую Емеля небрежно положил рядом с собой. Уголки его рта едва заметно дрогнули. Поднявшись, он прошёл мимо пустой кровати, по пути толкнув её коленом на прежнее место.

— С фильтром, — добавил Емеля, протягивая руку. — Нормальные. А то от твоих сам помрёшь и нас потравишь.

Сказал он это с усмешкой, поглядывая в мою сторону: то ли ждал, что я поддержу шутку, то ли просто хотел убедиться, что его щедрость не осталась незамеченной.

Я промолчал.

Бродяга быстро забрал сигареты, однако руку убрал не сразу, задержавшись возле открытой пачки. Мне показалось, он успел пересчитать оставшиеся. Емеля, ничего не заметив или сделав вид, что не заметил, захлопнул крышку и бросил пачку в тумбочку.

— Чего? — спросил он.

— Ничего.

— Ну вот и ладно, будем считать, что рассчитались.

Бродяга коротко кивнул.

— Спасибо.

Слово прозвучало тихо и вполне покорно. Он даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то неудобной, словно пришлось натянуть на лицо чужую вещь, которая не подошла по размеру.

Емеля уже отворачивался, подминая подушку под затылок. Для него неприятность закончилась: сон досмотрен, соседу заплачено, можно снова лежать. Бродяга же ещё постоял возле кровати, глядя на прикрытую дверцу тумбочки.

Три сигареты он держал бережно, стараясь не помять. Я подумал, что сейчас человек хотя бы немного успокоится: получил своё небольшое возмещение, и на том спасибо. Однако, вернувшись к постели, он положил их на ладонь, выровнял фильтры и посмотрел через проход на меня.

Я не успел вовремя отвести глаза.

Его лицо сразу изменилось: губы сжались, а ладонь закрылась, пряча подарок. Словно это я сейчас оценивал, сколько он стоит, и пришёл к выводу, что трёх сигарет вполне достаточно.

Стало неловко. Хотелось сказать что-нибудь простое, спросить, не ушибся ли он, но после утренних знакомств я уже понимал, что разговор здесь не всегда помогает. Иногда лучше вовремя заткнуться.

Бродяга сел и вновь приподнял край матраса.

Спрятав сигареты, он долго разглаживал простыню над тайником, хотя складок там уже не было. Затем поднял голову. Емеля лежал, прикрыв глаза, с тем же довольным выражением, с каким спал до своего забега.

Бродяга смотрел на него молча.

Покорная улыбка исчезла. Челюсть под кожей медленно напряглась и отпустила, будто он пережёвывал слова, которые не собирался произносить. Пальцы, только что так осторожно державшие сигареты, вцепились в край простыни, стягивая её в тугой жгут.

Я перевёл взгляд на Емелю. Тот поёрзал на подушке, устраиваясь удобнее, и сонно вздохнул.

Когда я снова посмотрел на Бродягу, он уже разжал руку. Пригладил смятую ткань и опустил глаза, приняв прежний тихий, безобидный вид.

И только побелевшие костяшки пальцев выдавали его недавнее напряжение.

Эпизод 7

Пока я присматривался к Бродяге, Емеля продолжал валяться на своей «печи», лениво почёсывая живот. Утренний забег, закончившийся на чужой кровати, окончательно его утомил, и теперь он лежал с закрытыми глазами, словно собирался возместить потраченные силы за всё оставшееся утро.

— Емеля, а почему тебя так называют? — спросил я, переключив внимание на него.

Он не сразу ответил. Шевельнул пальцами на животе, вздохнул, после чего нехотя приоткрыл один глаз.

— Кто так называет, у тех и спрашивай.

Перевернувшись на бок, он уставился в окно, давая понять, что на этом знакомство можно считать состоявшимся.

Впрочем, дальнейших объяснений и не требовалось. На настоящую печь его кровать была мало похожа, однако сказочный ездок устроился на ней вполне основательно. Ещё бы койка сама возила его в столовую и обратно — цены бы ей не было.

Я поправил одеяло, сбившееся возле ног. Наклоняться по-прежнему было больно, поэтому пришлось ухватить край ткани и понемногу подтянуть к себе, стараясь не тревожить рёбра.

— Емель, скоро завтрак, потом процедуры. Может, разомнёшься, койку застелешь? Про умыться я пока даже не говорю.

— Отстань.

— Да я просто спрашиваю.

— А я просто лежу. Мешаю?

Он подтянул простыню и накрылся с головой, оставив снаружи только ступни.

На этом наш разговор и закончился. У человека, похоже, имелся собственный способ решать неприятные вопросы: если натянуть на уши достаточно ткани, окружающие со своими предложениями рано или поздно заткнутся.

Бродяга усмехнулся, наблюдая за моей неудачей.

— Не трогай. Опять разгуляется — мне потом постель перестилать.

— Так тебе же за это платят.

Он перестал улыбаться и отвернулся, невольно прижав ладонь к тому месту, где под матрасом лежали сигареты.

Я пожалел о сказанном. Хорошо начал утро, Кай: уже успел сунуться в чужие дела. Осталось ещё спросить угрюмого мужика в углу, чего он такой недовольный, — и можно заново бинтоваться.

Емеля под простынёй затих. Я смотрел на белый холм, поднимавшийся над его плечом, и думал, что человеческий организм всё-таки странная штука. Пока хозяин бодрствует, его не заставишь пройти несколько шагов до умывальника; стоит заснуть — вскакивает, гоняется за кем-то, перелезает через кровати. Будто тело, дождавшись, когда ему перестанут мешать, само решает, на что потратить накопленные силы. А утром приходится рассчитываться с Бродягой за ночные приключения.

Впрочем, рассуждать о чужой лени мне было особенно удобно, сидя на собственной койке. Я и сам умел откладывать жизнь на потом: сначала надо отоспаться, потом прийти в себя, потом дождаться подходящего дня. Уж тогда-то обязательно всё исправлю. Только подходящий день почему-то постоянно оказывался завтрашним.

Но у Емели даже отдых выглядел тяжёлой работой. Он то поджимал ноги, то снова вытягивался, пытаясь устроиться удобнее, и никак не мог найти положения, в котором ему наконец стало бы хорошо. Возможно, я зря к нему привязался. Мало ли что у человека болит. Мы всё-таки в больнице, хоть и тюремной, а не на курорте, где положено изображать бодрость перед завтраком.