Жнец душ: девятая душа

Я наклонился ближе, стараясь рассмотреть Ванькино лицо, однако знакомые черты растворялись, как отражение, по которому провели ладонью.

— Я здесь, братишка, — произнёс я, хотя знал, что он не услышит.

Светлая дымка сомкнулась между нами, скрыв сначала его лицо, затем руки обнимавшего его мальчишки и, наконец, последнее жёлтое пятно на опустевшем берегу.

Ещё несколько мгновений я продолжал протягивать руки туда, где только что находился брат, не в силах принять, что мне пришлось потерять его второй раз.

Кто заставил меня забыть этот день — и зачем теперь вернул сюда, позволив вспомнить всё, кроме того, как жить с этим дальше?

Эпизод 2

— Внимание!

Женский голос, прозвучавший где-то над головой, ворвался в происходящее с такой неуместной отчётливостью, что я невольно поднял глаза. Над деревьями по-прежнему висело светлое майское небо, однако голос шёл не оттуда. Он будто возник внутри меня, заглушив шелест молодой листвы и всхлипы мальчишки, прижимавшего к себе мёртвого брата.

— Внимание!

Я снова посмотрел на Ваню.

По его щеке медленно сползала моя детская слеза. Добравшись до подбородка, она замерла, так и не сорвавшись вниз. Следом остановилось всё остальное: ветви над озером, примятая трава, мои одиннадцатилетние пальцы, вцепившиеся в жёлтую курточку. Даже рот юного Кая, ещё мгновение назад искажённый криком, застыл приоткрытым.

Я оставался единственным, кто мог двигаться, хотя от этой свободы не было никакого толку.

— Подожди… — прошептал я, опускаясь рядом с братом. — Ещё немного.

Лицо Ваньки начало терять очертания.

Сквозь его щёку проступило синее пятно, похожее на след пролитой краски. Расползаясь, оно поглотило висок, волосы и край капюшона, а затем превратилось в облупленную стену. Стволы деревьев вытянулись, становясь металлическими спинками кроватей, озеро потемнело и провалилось куда-то вниз, уступив место затёртому полу.

Я потянулся к брату, пытаясь хотя бы в последний раз коснуться его лица, но рука уже лежала поверх одеяла.

— Внимание! Всем покинуть помещения и пройти на плац!

Последние слова, усиленные дребезжащим громкоговорителем, окончательно вытолкнули меня из прошлого.

Передо мной был потолок.

По нему, разветвляясь над лампой, тянулась длинная трещина. Я смотрел на неё, чувствуя, как по вискам стекают слёзы, и всё ещё пытался удержать в памяти лицо брата. Не то, каким оно стало в последние мгновения, а прежнее — оживлённое, испачканное, с голубыми глазами, в которых отражалось целое лето.

«Так точно, брат!»

Губы дрогнули, однако произнести его имя не получилось.

Я хотел повернуться, но тело не подчинилось. Руки лежали поверх одеяла, ноги вытянулись под ним, а грудь словно придавили чем-то тяжёлым, оставив ровно столько воздуха, чтобы не задохнуться. Я видел палату, слышал скрип кроватей и шлепанье босых ног, но оставался неподвижным, будто какая-то часть меня ещё стояла на коленях у озера.

«Проснись. Ты уже проснулся. Пошевелись».

У стены кто-то закашлялся. Справа звякнула металлическая кружка, упавшая на пол. Эти обыкновенные звуки должны были успокаивать, подтверждая, что страшное осталось во сне, однако я слишком хорошо помнил, с какой надеждой Ванька смотрел туда, откуда должен был прибежать я.

И как долго меня не было.

Вчера, двадцать первого июня, меня привезли сюда. Сегодня наступило двадцать второе.

Я повторил про себя обе даты, стараясь зацепиться за них, как за поручень на скользкой лестнице. Две тысячи двадцать четвёртый год. Никакого озера рядом нет. Мне давно не одиннадцать лет.

Но брат от этого не становился живым.

В прежней психиатрической больнице я провёл сорок дней, и, если верить тому, что мне объяснили перед отправкой, всё это время находился в одиночной палате. Сорок дней медики наблюдали за игрой, правила которой придумал мой собственный мозг, пострадавший после аварии.

Восьмого мая я сел за руль пьяным.

С этого, как мне казалось, всё и началось.

Травма, лекарства, провалы в памяти, чужие голоса, лица людей, которых рядом со мной никогда не было. Мне предложили объяснение, достаточно стройное, чтобы я захотел в него поверить: не справляясь с происходящим, сознание разделило непосильную ношу между выдуманными собеседниками.

Косте достались тревога и тоска по дому. Василичу — усталость, уныние и безразличие к тому, что ещё недавно радовало. Олег рисовал то, чему я сам не мог подобрать слов, царапая стены и будто вытаскивая наружу мой внутренний мир. В Захаре отразились беспомощность, одиночество и страх человека, прикованного к кровати. Аркаша принёс с собой воспоминания о выпивке, женщинах и прежних развлечениях, внезапно оказавшихся недоступными.

Рядом с Антоном я чувствовал себя увереннее.

Рядом с Атаманом — сильнее.

У каждого нашлось своё место в объяснении моей болезни. Даже для тех, кто потом приходил за ними, убивая одного за другим, нашлись подходящие слова: сознание избавлялось от созданных образов, перерабатывало страх, возвращалось к действительности.

Мне хотелось принять это.

Очень хотелось.

Только, вспоминая их лица, я почему-то помнил не симптомы и не врачебные формулировки. Я помнил, как они разговаривали. Как обижались, спорили и пытались выжить. Помнил круглые очки Аркаши, Костину худую спину у окна, Атаманов взгляд, в котором иногда было больше понимания, чем во всех объяснениях, услышанных мной после лечения.

Неужели всё это действительно мог придумать я?

А если мог, то откуда мне знать, что сейчас перестал?

По пальцам правой руки пробежало покалывание. Я сосредоточился на нём, с трудом согнув мизинец, затем безымянный. Давление на грудь понемногу ослабевало.

Вокруг поднимались люди.

Кто-то торопливо натягивал штаны, придерживая их одной рукой, кто-то заправлял одеяло, разглаживая его с такой старательностью, словно от складок зависела дальнейшая жизнь. Почти никто не разговаривал. В этой общей поспешности чувствовалась привычка, которую я ещё не успел приобрести.

Новое место представляло собой ту же больницу, только предназначенную для людей, совершивших преступления. По крайней мере, именно так мне объяснили причину перевода.

Авария была настоящей.

Смерть матери — тоже.

Врачи и те, кто решал мою дальнейшую судьбу, пришли к выводу, что человек погиб из-за моих действий. Однако, учитывая моё состояние, отправили меня на принудительное лечение.

Здесь я должен был окончательно прийти в себя.

Больница занимала старую крепость посреди океана. Ещё вчера, проходя по её коридорам, я разглядывал толстые стены и глубокие оконные проёмы, стараясь представить, кто жил за ними раньше. Помещений здесь оказалось множество, и, судя по услышанному при поступлении, часть из них разрешалось посещать под присмотром сотрудников.

Тогда это даже показалось мне обнадёживающим.

Люди выглядели настоящими. Их голоса звучали обыкновенно, лица не менялись у меня на глазах, а за окнами не шевелилось ничего такого, чему нельзя было бы найти объяснение.

После прежней больницы этого оказалось достаточно, чтобы я позволил себе немного успокоиться.

Дверь распахнулась, ударившись о стену.

— Кому тут тепло и уютно? Быстро на плац! На зарядку!

Вошедший первым здоровяк не стал ждать, пока его услышат все. Подойдя к ближайшей кровати, он ударил резиновой палкой по одеялу, под которым ещё оставались чьи-то ноги.

Человек вскрикнул, поспешно отдёрнув их.

— Я встаю! Уже встаю!

— А я вижу, что лежишь.

Следующий удар пришёлся по плечу.

Вслед за здоровяком в помещение вошли ещё двое. Один, вытянув шею, оглядывал кровати с жадным любопытством, словно надеялся первым заметить нарушителя. Другой, невысокий, держал палку за середину и на ходу постукивал ею по ладони.

Я приподнялся на локте, пережидая накатившее головокружение.

— Тебя это тоже касается!

Резкий удар обжёг больную ногу.

Я дёрнулся, схватившись за неё, и непроизвольно выругался. Боль, пройдя от колена выше, окончательно вернула телу способность чувствовать.

— Время шесть ноль пять! — сообщил стоявший надо мной сотрудник, будто названное время объясняло всё. — Сколько можно приглашать?

— Не слышали, что сказал Бос?! — подхватил невысокий, замахиваясь на мужчину, который никак не мог попасть ногой в штанину.

Тот попытался отвернуться, но палка настигла его раньше.

Так началось моё знакомство с местными порядками.

Старшего здоровяка, как я понял, называли Босом. Закатанные рукава синей камуфлированной формы открывали массивные предплечья, а расстёгнутая до середины груди куртка едва сходилась на широком туловище. На его поясе висела связка ключей, негромко звякавшая при каждом шаге.

Он был огромным, но ещё сильнее, чем размеры, действовала уверенность, с которой он не суетился. Не повышал голос без необходимости. Ударив человека, смотрел на него так, будто проверял исправность какого-нибудь механизма.

Остальные спешили к выходу, стараясь не задерживаться рядом с ним. Мужчина с покрасневшим плечом, проходя мимо моей кровати, скользнул по мне взглядом и тут же отвернулся.

Я осторожно спустил ноги на пол.

— Бос, смотри на того чепушилу! — громко произнёс сотрудник, ударивший меня. — Он забил на тебя.

Здоровяк повернул голову.

Несколько секунд он разглядывал меня, не меняя выражения лица, затем медленно сжал рукоять палки.

— Заткнись, Шнырёв.

Тот сразу умолк, однако улыбка осталась.

Бос двинулся в мою сторону.

Неторопливо, позволяя мне рассмотреть его как следует, он прошёл между кроватями, оттеснив плечом замешкавшегося пациента. Связка ключей звякнула снова. Я упёрся ладонями в матрас и встал, стараясь перенести вес на здоровую ногу.

— Вам стоило бы вести себя культурнее с больными людьми, — сказал я.

Голос прозвучал хрипло, но достаточно громко.

Бос остановился.

— Чего?

— Говорю, люди здесь лечатся.

Он посмотрел на мою руку, которой я всё ещё придерживался за спинку кровати, затем перевёл взгляд на лицо.

— А ты у нас, значит, самый больной?

За его спиной кто-то тихо хмыкнул.

— Я попросил вас не бить их.

— Попросил… — повторил Бос, будто пробуя незнакомое слово. — Слышал, Шнырёв? Он попросил.

— Культурный попался, — услужливо отозвался тот.

Я убрал руку со спинки.

Пальцы сами сжались в кулаки, хотя всё, что оставалось во мне разумного, требовало замолчать. Я едва стоял, нога болела, а передо мной находился человек, привыкший добиваться послушания одним движением руки.

Но перед глазами всё ещё был Ванька.

Его маленькая ладонь, отталкивающая чужую.

Его страх.

И собственная беспомощность, которую я только что пережил во второй раз.

— На выход, красавчик, — произнёс Бос, указав палкой на дверь.

— Уберите это.

Я посмотрел на палку, потом снова ему в лицо.

Улыбка исчезла не сразу.

Сначала он словно не поверил, что услышал меня правильно, затем чуть наклонил голову, разглядывая меня уже с другим интересом.

— Ты сейчас меня учить будешь?

— Пока только разговариваю.

— Урони наглеца, Бос! — подал голос Шнырёв.

— Я верю в тебя! — добавил невысокий и, будто в подтверждение своих слов, толкнул к выходу оказавшегося рядом пациента.

Бос шагнул ближе.

Я слышал собственное дыхание и стук сердца, отдававшийся где-то в повреждённой голове. Пространство между кроватями внезапно показалось слишком узким. Отступить можно было только назад, упершись коленями в матрас.

Он поднял руку.

Я успел увидеть, как рукав натянулся на плече, и чуть подался в сторону, готовясь принять удар, когда над его головой мелькнуло что-то белое.

Простыня.

Расправившись в воздухе, она опустилась на Боса, накрыв лицо и широкие плечи. Он выругался, дёрнул свободной рукой ткань, но та зацепилась за поднятую палку, на мгновение запутав его ещё сильнее.

Этого мгновения мне хватило.

Я ударил туда, где под белой тканью угадывалось лицо.

Кулак отозвался болью, однако Бос отшатнулся, задев бедром соседнюю кровать. Не давая ему опомниться, я ударил снова, а затем ещё раз, чувствуя, как накопившаяся злость наконец находит выход.

Он попытался схватить меня, но пальцы сомкнулись на плече футболки и соскользнули.

Краем глаза я заметил худощавого парня возле соседней кровати. Его руки ещё оставались поднятыми после броска.

Это он набросил простыню.

Незнакомый человек, которому проще всего было уйти вместе с остальными.

Я не успел рассмотреть его лица. Бос рванулся вперёд, и мне пришлось отступить на полшага, пропуская его руку мимо себя. На простыне возле рта проступила кровь.

— Сними… — прохрипел он из-под ткани. — Сними с меня!

Я ударил ещё раз.

Металлическая спинка кровати загремела о стену. Здоровяк качнулся, на мгновение потеряв равновесие, и я, поверив, что сумею повалить его, двинулся следом.

— Держи!

Удар в спину вышиб воздух из лёгких.

Я согнулся, развернувшись навстречу новой боли, и увидел Шнырёва, уже заносившего палку повторно. Подставив предплечье, я шагнул к нему, пытаясь сократить расстояние, однако с другой стороны меня ударили по плечу.

Рука онемела.

— Куда полез?!

Невысокий сотрудник отскочил, когда я попытался его схватить. Пальцы скользнули по камуфляжу, зацепились за карман и тут же разжались после нового удара.

Я ещё держался на ногах.

Уперевшись боком в кровать, я прикрыл голову, стараясь не дать им зайти сзади, но вдвоём они двигались быстрее, чем я успевал поворачиваться. Резина хлестнула по рёбрам, затем по руке. Я толкнул Шнырёва плечом, заставив его отступить, и почти сразу почувствовал, как больная нога подламывается.

Пол приблизился рывком.

Я успел выставить ладонь.

— Лежать!

Палка ударила рядом с пальцами.

Я отдёрнул руку и, вцепившись в нижнюю перекладину кровати, попытался подняться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, однако злость ещё удерживала меня в сознании.

Не хотелось снова оставаться на коленях.

Не хотелось смотреть снизу вверх и ждать, пока другой человек решит, что со мной сделать.

Я подтянулся, подняв одно колено с пола, но новый удар заставил разжать пальцы.

Кто-то возле двери коротко вскрикнул. Сквозь шум в ушах я попытался различить голос парня, помогшего мне, однако услышал только ругань и тяжёлое дыхание сотрудников.

— Хватит.

Бос произнёс это негромко.

Удары прекратились.

Я остался на четвереньках, опустив голову и пытаясь вдохнуть так, чтобы грудь перестала гореть. Перед лицом лежал край сброшенной простыни. По ткани расплывалась кровь.

Чёрные берцы остановились совсем рядом.

— Дальше я сам.

Я поднял голову.

На лице Боса уже не было прежнего самодовольства. Он провёл ладонью по разбитым губам, посмотрел на пальцы и медленно вытер их о простыню.

За его спиной стояли оба сотрудника, притихшие и неожиданно серьёзные.

— Ну что, красавчик, — произнёс он. — Поговорили?

Я попытался ответить, но вместо слов вырвался кашель.

Бос наклонился чуть ближе.

На мгновение мне показалось, что за его спиной снова темнеют деревья, а между металлическими ножками кроватей лежит примятая весенняя трава. Я моргнул, прогоняя наваждение, и почувствовал, как пальцы скользят по гладкому полу.

Нужно было подняться.

Хотя бы ещё раз.

Я перенёс вес на ладони, напряг плечи и начал выпрямляться.

Удар пришёлся в затылок.

Синие стены резко качнулись, разойдясь в стороны. Я увидел перед собой чёрный берец, несколько тёмных капель на коже и почему-то подумал о рыжей глине, прилипшей к чужим сапогам много лет назад.

Потом исчез и берец.

Последним я услышал звяканье ключей, которое ещё несколько мгновений продолжалось в темноте.

Эпизод 3

— Будь ты проклят!

Женский крик возник раньше, чем я успел что-либо увидеть. В темноте послышались глухие удары, затем — тяжёлое дыхание мужчины, который почему-то не пытался защититься.

— Не надо…

Перед глазами постепенно проступила наша кухня.

Мать била отца в грудь, вкладывая в каждый удар столько сил, словно от этого зависело, сможет ли она ещё хотя бы раз обнять Ваньку. Отец стоял перед ней, опустив голову, и принимал удары молча, лишь изредка шевеля губами. Воротник его рубашки был расстёгнут, один край выбился из брюк, а на рукаве темнела кровь, происхождение которой мне не хотелось угадывать.

— Ненавижу! — выкрикнула мать, снова ударив его кулаком. — Слышишь? Ненавижу!

— Тише…

— Как ты мог такое допустить?! Где ты был?!

Он поймал её руку, но сделал это осторожно, не сжимая запястье.

— Я виноват.

— Виноват? — переспросила она, будто не поняла услышанного. — И всё? Вот так просто — виноват?

Отец молчал.

— Почему тебя не было рядом с ними? Почему ты всё время где угодно, только не с нами?!

Пощёчина прозвучала резко, заставив меня невольно вздрогнуть. Голова отца дёрнулась в сторону, однако он даже не отступил. Медленно повернувшись к матери, он перехватил и вторую её руку.

— Не надо…

— Отпусти! — Она рванулась, пытаясь вырваться. — Твоё место не здесь! Ты понимаешь? Не здесь!

Я стоял у кухонного стола, возле которого когда-то делал уроки, пока мама готовила ужин. Знакомая клеёнка с потёртым рисунком свисала почти до сиденья табурета. Под потолком горела лампа, освещая шкафчики, посуду возле раковины и старый холодильник «Саратов», работавший с привычным натужным гудением.

Всё находилось на своих местах.

От этого становилось ещё страшнее.

Я помнил эту кухню наполненной обычными звуками: звоном ложек, шипением сковородки, Ванькиными просьбами дать ему попробовать то, что ещё не успело приготовиться. Теперь же, глядя на мать, я не мог совместить её лицо с тем, которое хранил в памяти. Казалось, за несколько часов она постарела настолько, что годы, проведённые мною вдали от детства, прошли и по ней.

— Мам…

Слово вышло само, тихо и беспомощно.

Она не повернулась.

Я сделал шаг, хотя уже знал, что ничего не получится. Хотел прикоснуться к её плечу, остановить дрожь, сказать хоть что-нибудь, но рука прошла сквозь ткань домашней кофты, не почувствовав даже тепла.

Мать продолжала смотреть на отца.

А я снова оставался рядом, не имея возможности помочь.

Отец поднёс её руки к своему лицу и прикрыл глаза. Несколько секунд он стоял так, прижимаясь губами к её пальцам, словно пытался удержать последнее, что ещё связывало его с прежней жизнью.

— Я найду его, — произнёс он. — Ради тебя и Кая. Найду.

Мать перестала вырываться.

На мгновение мне показалось, что она услышала его, что сейчас силы окончательно оставят её и отец сможет хотя бы обнять её. Но лицо её вдруг исказилось, а в глазах появилось отчаяние, перед которым любые обещания становились бессмысленными.

— Вот и ищи! — Она выдернула руки. — Чтоб ты… умер! Проклинаю!

Он едва заметно вздрогнул.

— Любимая…

— Не называй меня так.

— Послушай…

— Верни его.

Отец поднял голову.

— Верни мне сына, — повторила мать, уже тише. — Ты же всё можешь. Ты же у нас всех находишь, всех спасаешь… Верни его.

Он открыл рот, но ничего не сказал.

— Как хочешь, — продолжила она, захлёбываясь слезами. — Мне всё равно, как. Только верни. Мне… нам…

— Я…

— Верни.

Слово прозвучало почти спокойно. Именно это спокойствие оказалось невыносимым.

— Хорошо, — выдохнул отец.

Я смотрел на него, не понимая, как можно согласиться с тем, что невозможно выполнить. Возможно, в тот миг он и сам не слышал собственного ответа, произнеся единственное слово, после которого мать хотя бы на секунду перестала плакать.

Он наклонился, собираясь поцеловать её, но она отвернулась.

Возле холодильника висел отрывной календарь.

7 мая 1993 года. Пятница.

Тот же день.

Я долго смотрел на цифру, будто она могла измениться от моего взгляда. За этим тонким листком оставались спрятаны другие дни: суббота, воскресенье, следующая неделя. Целая жизнь, которая для всех нас должна была продолжиться.

Для всех, кроме Ваньки.

Над холодильником тикали старые часы. Маятник раскачивался за стеклом, отмеряя время с равнодушной точностью, а стрелки показывали десять вечера.

Часы шли.

После всего, что происходило со мной в больнице, это простое движение приковало внимание сильнее, чем должно было. Я следил за маятником, вслушивался в щелчки механизма и никак не мог отделаться от мысли: здесь время ещё подчиняется привычным правилам. Минута сменяет минуту, и никто не замечает, как вместе с ними уходит возможность что-то исправить.

На календарном листке мелким шрифтом была напечатана заметка о первых часах с боем на Руси и часовщике Лазаре Сербе. Когда-то я, наверное, даже не прочитал бы её. Сейчас же взгляд цеплялся за каждую строчку, словно среди этих чужих сведений могло найтись объяснение тому, почему меня заставляют снова проживать этот вечер.

Позади скрипнула половица.

Мать вышла из кухни, держась рукой за дверной косяк. Отец сделал движение вслед за ней, но остановился. Через несколько секунд из спальни донёсся приглушённый плач.

Он остался один посреди кухни.

Провёл ладонью по лицу, посмотрел на пустой дверной проём и медленно опустил руку. На щеке проступал след пощёчины. Мне захотелось подойти к нему, как в детстве, уткнуться лбом в его грудь и услышать, что всё обязательно наладится.

Но передо мной стоял человек, который больше не знал, как это сделать.

— Пап…

Он не услышал.

Взяв со спинки стула куртку, отец направился в прихожую. Там что-то негромко звякнуло, зашелестела одежда. Я двинулся следом, однако расстояние между нами вдруг стало увеличиваться, хотя он уже остановился возле двери.

Щёлкнул замок.

Мне хотелось выйти вместе с ним, узнать, куда он собирается, но пол под ногами потерял твёрдость. Очертания прихожей расплылись, стены будто отступили, пропуская между собой сероватую дымку.

Последним исчез звук часов.

Несколько мгновений их размеренное тиканье ещё доносилось откуда-то из глубины тумана, после чего оборвалось.

Сначала я почувствовал запах сырой земли.

Затем услышал шелест ветвей и далёкий смех, слишком громкий для этого места и этого часа.

Туман редел, открывая знакомые деревья. Между стволами проступила дорожка, а дальше, в стороне, тускло блеснула вода. Я снова оказался в парке, неподалёку от озера.

Днём здесь кричал Ванька.

Теперь было тихо.

Луна освещала верхушки деревьев, оставляя возле земли густые полосы тени. Редкая молодая листва едва шевелилась, и в её движении чудилось что-то осторожное, словно даже ветер старался не тревожить место, где всего несколько часов назад оборвалась жизнь моего брата.

Я невольно посмотрел в сторону берега.

Не хотелось идти туда. Не хотелось снова увидеть примятую траву, ивы и землю, по которой он пытался отползти.

— Куда прёшься?!

Резкий окрик заставил меня обернуться.

На дорожке стояла компания молодых парней. Один держал бутылку за горлышко, другой покачивался, прислонившись плечом к дереву. Перед ними остановился прохожий в серой куртке. На нём были наушники, провод от которых тянулся к кассетному плееру.

— Извините, — сказал он, снимая наушники. — Не хотел вас задеть. Случайно вышло.

Высокий парень, перегородивший ему дорогу, медленно повернулся к приятелям.

— Случайно у него вышло. Слышали?

Кто-то хмыкнул.

— Ты меня плечом ударил, — продолжил он, вновь уставившись на прохожего. — Специально. Мои пацаны видели.

— Да-да, — охотно подтвердили за его спиной. — Прямо на тебя шёл.

Я подошёл ближе.

Зачинщик стоял, чуть расставив ноги, и смотрел на незнакомцас ленивым ожиданием. В его поведении пока не было спешки. Он будто оставлял человеку возможность сказать что-то ещё, заранее зная, что любой ответ окажется неправильным.

— Я же извинился, — произнёс парень в серой куртке. — Дайте пройти.

Улыбка исчезла с лица высокого.

— Ты мне указывать будешь?

— Я не указываю.

— А я чувствую неуважение к себе.

Он схватил прохожего за отвороты куртки, сминая ткань, и подтянул к себе.

Движение показалось знакомым.

Не само по себе, а вместе с тем, как он выпрямился после него, как приподнял подбородок и покосился на приятелей, проверяя, смотрят ли они.

Внутри неприятно похолодело.

Я уже видел этот взгляд.

Совсем недавно он был направлен на меня — из-под тяжёлых надбровных дуг, над расстёгнутым воротом синей камуфляжной куртки.

Бос.

Здесь он был моложе. Лицо ещё не приобрело той тяжести, которую я успел запомнить, да и тело выглядело иначе. Но, наблюдая за ним, я всё меньше сомневался.