Жнец душ: девятая душа

— Он тебя ещё и не слышит! — выкрикнул кто-то из компании. — Музыку свою слушает!

Бос перевёл взгляд на наушники, висевшие теперь на шее прохожего.

— Хорошо живёшь?

— Отпусти куртку.

— Чего?

— Порвёшь.

На мгновение стало тихо, а потом за спиной Боса рассмеялись.

Он усмехнулся вместе со всеми, но пальцы сжал сильнее.

— Курточку жалко?

— Я ничего вам не сделал.

— Сейчас разберёмся.

Парень попытался отвести его руку. Движение получилось неловким, скорее защитным, однако Босу хватило и этого. Рванув прохожего на себя, он перехватил его, наклонился и неожиданно поднял над землёй.

— Эй! Ты чего?!

Ноги парня взметнулись вверх.

Кто-то радостно присвистнул.

Наушники соскользнули с шеи, повиснув на проводе. Плеер вывалился из кармана и качнулся возле лица перевёрнутого человека. В лунном свете мелькнула надпись «WALKMAN».

— Всё твоё теперь моё! — объявил Бос. — Придётся заплатить, лошара!

— Поставь меня!

Прохожий пытался зацепиться за его одежду, но куртка задралась, стесняя движения. Из кармана посыпалась мелочь, негромко звякнув о дорожку.

Бос снова посмотрел на приятелей.

Ему было мало того, что человек уже испугался. Он ждал смеха, одобрения, ещё одного выкрика, который позволил бы продолжить.

— Вытряхивай! — донеслось из темноты.

Я шагнул вперёд.

— Хватит.

Слово ничего не изменило.

Бос резко опустил руки.

Раздался короткий глухой удар.

Смех оборвался.

Парень вскрикнул, пытаясь обхватить голову ладонями, насколько позволяла перевёрнутая поза. Несколько секунд он не мог произнести ни слова, только судорожно втягивал воздух.

— Отпусти… — выдавил он наконец. — У меня рана…

Я оказался рядом, машинально потянувшись к нему, но пальцы вновь не встретили сопротивления. Ни ткани, ни живого тела — ничего.

Беспомощность накрыла с такой силой, что стало трудно дышать.

— Брось его, — сказал один из приятелей Боса. — Хватит уже.

— Чего?

— У него вся башка в крови. Нас повяжут!

Бос разжал руки.

Прохожий рухнул на дорожку и, согнувшись, прижал ладонь к голове. Плеер ударился рядом, крышка кассетного отсека распахнулась.

Никто не наклонился помочь.

Бос шагнул к приятелю, который попытался его остановить, и схватил за одежду уже его.

— Ты за кого?

— Да ни за кого. Успокойся.

— Кто с ним, тот против меня. Понял?

Парень поднял ладони, отворачивая лицо от его дыхания.

— Понял. Пусти.

Я смотрел на молодого Боса и узнавал всё больше. Так же он приближался к моей кровати, наслаждаясь тем, что остальные ждут расправы. Так же смотрел на тех, кто подбадривал его, будто именно они давали ему право делать всё, что вздумается.

С годами изменилось только то, сколько власти оказалось у него в руках.

На земле зашевелился пострадавший. Опираясь на локоть, он попытался отползти к краю дорожки. Ладонь, которой он держался за голову, была тёмной и влажной.

И тут между деревьями мелькнул свет.

Сначала один узкий луч, потом второй. Они скользнули по стволам, выхватили кусты и исчезли, чтобы через мгновение появиться уже ближе.

Послышались быстрые шаги.

— Тихо, — произнёс кто-то из компании.

Бос не обернулся.

— Я с тобой разговариваю.

— Фонари!

Теперь их увидели все.

Свет двигался сквозь рощу, приближаясь к дорожке. За ним угадывались человеческие фигуры.

— Валим! Это за нами!

Парень, которого держал Бос, резко дёрнулся, вырывая одежду из его кулака, и бросился между деревьями. Остальные последовали за ним почти одновременно. Бутылка упала на землю, покатилась и стукнулась о корень.

Ещё секунду назад компания казалась единым существом, готовым поддержать любую жестокость. Теперь каждый спасался сам.

Бос задержался лишь на мгновение.

Повернув голову к приближавшемуся свету, он отступил, затем развернулся и побежал.

Один из лучей сразу метнулся за ним.

Я видел, как свет скользнул по его спине, сорвался на ствол дерева и снова нашёл бегущую фигуру. Бос пригнулся, меняя направление, но человек с фонарём не отставал.

Остальные уже растворились в темноте.

Этот луч удерживал только его.

Я двинулся следом, сам не понимая, каким образом перемещаюсь. Деревья оставались позади, не задевая меня ветвями, под ногами не хрустели сучья. Впереди тяжело дышал Бос, а позади приближались шаги человека, лица которого я никак не мог разглядеть.

Мне нужно было его увидеть.

После кухни, после отцовского обещания, после щелчка входного замка эта неизвестность становилась мучительной.

Человек с фонарём вышел из-за дерева.

Я повернулся к нему.

И в тот же миг его фигура дрогнула, словно отражение на воде, по которой прошла рябь.

— Подожди…

Лес начал исчезать.

Я попытался удержать взгляд на тёмном лице, но свет фонаря растёкся бесформенным пятном. Стволы побледнели, ветви растворились в серой пелене. Ещё слышались шаги, однако теперь они доносились откуда-то издалека, будто между мною и бегущими людьми быстро возводили толстую стену.

— Подожди! — повторил я, уже понимая, что меня снова не услышат.

Сырой запах земли сменился больничным.

Вместо деревьев проступили прямые линии стен, вместо лунного света — резкая белизна потолка. В сером мареве обозначились металлические спинки кроватей.

Боль вернулась раньше, чем я успел открыть глаза.

Она тяжело пульсировала в затылке, отдавая в виски с каждым ударом сердца.

Я больше не слышал шагов.

Но всё ещё видел луч фонаря, который упорно держался на спине убегавшего человека.

Эпизод 4

— Где я опять оказался? — пробормотал я, пытаясь раскрыть глаза, ослеплённые светом потолочных ламп. — Голова раскалывается…

Свет расплывался под веками мутными белыми пятнами. Прищурившись, я различил потолок, край подушки и железную спинку кровати, однако стоило повернуть голову, как всё это качнулось, заставив меня замереть.

— В санчасти… — произнёс мужчина, лежавший через одну койку слева, даже не пошевелившись.

Осторожно прикоснувшись к голове, я начал вспоминать, как крепко мне досталось от тех парней с палками. Воспоминания возвращались отдельными ударами: замах, попытка закрыться, пол перед самым лицом. Дальше всё смешивалось, и разбираться в последовательности уже не хотелось. Тело само подсказывало, куда мне прилетело и с каким усердием.

Болело практически всё. Спину тянуло, в конечностях стояла тяжёлая ломота, а голова отзывалась на каждое движение так, будто внутри неё что-то оторвалось и теперь перекатывалось с одного края на другой. Попытавшись глубже вдохнуть, я тут же пожалел об этом и выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Даже дышать приходилось осторожно.

Уважение к местной администрации мне привили основательно. Теперь оно сидело под рёбрами, ныло в плечах и пульсировало в висках, не позволяя забыть о режимных требованиях ни на секунду. Умеют люди объяснять. Главное — доходчиво.

Сейчас я отчётливо понимал, что меня жестоко избили. Никаких иллюзий, будто всё нормально, а происходящее вокруг можно списать на очередную выходку больной головы. Передо мной была настоящая больница для пациентов, совершивших преступления, и вполне реальные сотрудники, которым совсем не понравилось моё поведение. После таких доводов даже спорить с этой версией не хотелось.

В прежней психушке всё было иначе. Там я успевал привыкнуть к самому невероятному быстрее, чем сообразить, что оно вообще не должно существовать. Здесь же кровать давила под спиной, простыня цеплялась за саднящую кожу, а во рту стоял неприятный привкус. Простые, понятные вещи, за которые я держался, пытаясь убедить себя, что лечение всё-таки помогло.

Мои так называемые друзья больше не появлялись. Вместе с ними ушёл и Атаман. Никто не стоял у окна, не давал советов, не вмешивался в мои мысли с уверенностью человека, которому известно больше, чем мне самому. Всякая потусторонняя нежить тоже вроде бы успокоилась, оставив меня разбираться с неприятностями вполне человеческого происхождения.

Правда, память никуда не делась.

Я помнил больницу, лица, разговоры и собственный страх. Помнил слишком отчётливо для того, что теперь полагалось считать болезнью. Особенно неприятно было вспоминать ведьму и души, которые ей понадобилось с меня получить. Одно дело — объяснить себе, что всё это происходило в голове, и совсем другое — перестать слышать её голос, когда остаёшься один и закрываешь глаза.

А ещё были сны.

Ванька, отец, прежняя жизнь, в которую меня возвращало без всякого разрешения. Проснувшись, я продолжал чувствовать то, что, казалось бы, должно было остаться там. Не картинки запоминались — бессилие. То самое, от которого хочется вскочить и что-нибудь сделать, хотя сделать уже ничего нельзя.

Я осторожно провёл языком по пересохшим губам.

Нет. Хватит. После побоев ещё и не такое приснится. На фоне новых болячек следовало радоваться хотя бы тому, что я очнулся, понимаю, где нахожусь, и могу отличить больничную койку от ночного кошмара. Воспринимать всерьёз всё, что показывают во сне, — верный способ снова оказаться там, откуда только выбрался.

Упершись локтем в матрас, я попытался приподняться, чтобы осмотреться, однако резкая боль заставила меня остановиться на полпути. Несколько секунд пришлось провести в этом дурацком положении, выбирая, что окажется неприятнее: закончить движение или лечь обратно.

— Лучше не рыпаться, — услышал я голос всё того же соседа.

Повернув к нему голову, я молча посмотрел в его сторону.

— В зеркало смотреться тоже не стоит, — добавил он.

— Пожалуй, соглашусь… — ответил я, медленно опускаясь на подушку.

Это был мужчина лет шестидесяти с холодными тёмными глазами. Не меняя положения, он разглядывал моё побитое тело с таким равнодушием, словно перед ним лежала вещь, которую принесли, бросили и теперь неизвестно когда собирались унести. В его взгляде не было ни сочувствия, ни любопытства, способного хотя бы объяснить это внимание. Оттого становилось ещё неприятнее.

Чёрная рубаха не соответствовала его размеру, собираясь на груди неряшливыми складками. Засаленный воротник, давно немытые волосы и общий запущенный вид говорили о том, что заботиться о себе человек перестал уже давно. Форменная одежда, которую выдавали всем вновь поступившим на принудительное лечение, успела на нём выцвести и изрядно поноситься. Видимо, обосновался здесь надолго.

Я невольно подумал, сколько времени нужно провести в таком месте, чтобы окончательно махнуть на себя рукой. Перестать замечать грязный воротник, собственный запах, чужие лица. Лежать, смотреть и ждать, пока за тебя решат, когда вставать, когда есть и когда снова закрывать глаза.

Лицо соседа оставалось неподвижным, усталым, лишённым всякого желания продолжать общение. Только губы вдруг зашевелились, будто он всё-таки решил что-то добавить.

Я прислушался.

Ничего.

Он продолжал смотреть на меня, беззвучно произнося какие-то слова. Возможно, разговаривал сам с собой, а я просто оказался на пути его взгляда. Такое объяснение вполне подходило для места, в котором мы находились, но спокойнее от него не становилось. Хотелось отвернуться, и одновременно мешало неприятное чувство, что, перестав наблюдать за ним, я упущу что-то важное.

Расстояние между нами составляло всего несколько метров. Пустая койка, проход, край чужого одеяла. Однако достучаться до этого человека обычным разговором казалось сложнее, чем докричаться до кого-нибудь на другом берегу реки. Он уже ушёл куда-то внутрь себя, оставив здесь только тело и не выражающие ничего глаза.

Наверное, примерно так я и выглядел со стороны, находясь в мире собственных иллюзий. Люди могли обращаться ко мне, трогать за плечо, пытаться что-то объяснить, а я в это время видел совсем другую палату и разговаривал с теми, кого рядом с ними не существовало. Неприятно было представлять себя на месте такого соседа. Ещё неприятнее понимать, что для кого-то ты им уже был.

На секунду мне показалось, будто вначале он принял меня за знакомого. Поэтому и заговорил первым, а теперь, вглядываясь, пытался найти в памяти что-то, способное объяснить это узнавание.

У меня самого раньше случалось подобное. Видишь человека впервые, а внутри возникает уверенность, что вы чуть ли не друзья детства. Где-то встречались, вместе смеялись, знали друг о друге такое, чего посторонним не рассказывают. Только имя никак не вспомнить, да и лицо с годами изменилось.

Потом туман в голове понемногу расходится, и вместо друга проступает мальчишка, который когда-то украл у тебя игрушечную саблю. Или обижал, пользуясь тем, что был старше и сильнее. Тёплое чувство исчезает, уступая место совсем другому, хотя человек перед тобой остаётся прежним.

Вопрос только в том, кто из вас был тем мальчишкой.

Он или ты?

Сосед наконец отвёл глаза. Его губы перестали двигаться, и я, почувствовав неожиданное облегчение, тоже отвернулся.

Медицинская палата на шесть коек оказалась чистой и светлой. Пять кроватей занимали больные, а оставшаяся была аккуратно застелена белым постельным бельём. На ткани отчётливо чернело клеймо: «Обитель грешников». Так называлась эта больница для принудительного лечения.

С названием здесь, конечно, постарались. Лежи, выздоравливай, только не забывай, куда попал.

Стены выкрасили в светло-персиковый цвет, благодаря которому небольшое помещение выглядело просторнее и даже уютнее, чем можно было ожидать. Никто не кричал, за дверью не гремели, из углов не доносилось пугающих скрипов. Спокойствие было таким непривычным, что первое время я всё равно прислушивался, ожидая, когда оно закончится.

Потом понемногу отпустило.

Несмотря на распухший нос, я чувствовал свежесть воздуха и слабый запах цветов, стоявших на подоконнике. Обычные цветы в обычных горшках. Кто-то их поливал, поворачивал к свету, убирал засохшие листья. Здесь, среди людей, которых привозили лечиться против их воли, кто-то находил время и для этого.

В углу, слева от меня, возле окна, стоял небольшой белый холодильник «Саратов». Знакомое название на мгновение вернуло меня к дому, к кухне, к той повседневной жизни, в которой открывающийся холодильник был просто холодильником, а утро начиналось без необходимости выяснять, где ты и за что тебя избили.

Я задержал на нём взгляд, не позволяя воспоминанию развернуться дальше.

Над холодильником, среди развешанных по стене предупреждений о всякой заразе и рекомендаций по её профилактике, висел отрывной календарь.

23 июня 2024 года.

Прищурившись, я рассмотрел мелкую строчку: заход Луны — 04:57.

Почему-то именно на этих цифрах взгляд и остановился. Даже время, прошедшее без меня, было отмечено на бумаге. Пока я лежал без сознания, ночь закончилась, Луна зашла, наступил новый день. Никому не понадобилось дожидаться, когда я открою глаза и смогу продолжить.

Хотя с чего бы? То, что меня заперли, ещё не означало, что жизнь остановилась.

За окном светало. На горизонте появились первые солнечные лучи, и бледный утренний свет, проникая в палату, понемногу менял цвет стен. Потолочные лампы уже не казались такими яркими. Я смотрел на окно, стараясь ни о чём не думать, и вдруг вспомнил школу.

Не всю сразу — один урок физики. Нину Александровну у доски, одноклассников, собственное нетерпеливое ожидание звонка. Большая часть того, что нам тогда объясняли, давно выветрилась из головы, зато отдельные вещи почему-то оставались, всплывая в самые неподходящие моменты.

Солнечный свет добирается до Земли примерно за восемь минут.

Вроде бы ничего особенного. В школе записал, на уроке ответил, потом забыл. Но сейчас, лёжа на больничной койке и наблюдая за тем, как светлеет подоконник, я впервые за долгое время попробовал представить эти восемь минут.

Луч уже летел сюда, когда я ещё лежал с закрытыми глазами. Пока пытался пошевелиться, слушал соседа и выяснял, насколько сильно меня отделали, он продолжал свой путь. А теперь добрался до окна, лёг на стену и сделал видимыми мелкие царапины на белой краске.

Получалось, до меня дошло то, что произошло на Солнце раньше.

Всего на восемь минут. Но всё-таки раньше.

Ещё Нина Александровна рассказывала, что энергии, рождающейся в солнечных недрах, могут потребоваться десятки тысяч лет, чтобы выбраться наружу. Что именно там происходило с фотонами, я сейчас объяснить бы не смог. Помнил только собственное удивление: от поверхности Солнца до нас — минуты, а внутри самой звезды — такая прорва времени, что представить невозможно.

Тогда это было интересным фактом из учебника. Сейчас я лежал и смотрел, как этот свет медленно подбирается к ножке кровати.

Сколько всего успевает случиться, пока что-то наконец до тебя дойдёт.

Можно вырасти, состариться, потерять людей, которых собирался беречь всю жизнь. Можно годами не вспоминать какой-нибудь день, а потом увидеть во сне знакомое лицо и проснуться с таким чувством, будто всё произошло только что. Календарь при этом будет уверенно показывать сегодняшнее число, и попробуй объясни ему, почему для тебя ещё не закончился совсем другой день.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как под веками снова собирается тяжесть.

Со временем у меня вообще давно не складывалось. Сорок дней в больнице могли вместить столько, что на другую жизнь хватило бы, а несколько минут под чужими ударами тянулись без конца. Зато годы, о которых хотелось помнить, умудрялись исчезать так незаметно, словно я сам разрешил их вычеркнуть.

Впрочем, разрешения у меня никто не спрашивал.

Я открыл глаза. Луч оставался на полу. Сосед лежал молча. В палате всё было по-прежнему, и мне захотелось удержаться именно за это простое, доступное пониманию «сейчас».

За окном наступало утро. Я дышал. Было больно, но боль хотя бы не требовала объяснений.

Подтянув край простыни, я почувствовал запах дешёвого стирального порошка. Постельное бельё было чистым, без пятен. На меня надели свежее чёрное нижнее бельё, а рядом, на белой тумбочке, аккуратно сложили больничную униформу. Следы крови с неё отстирали.

Пока я отсутствовал в собственной жизни, меня успели перенести, раздеть, обмыть и переодеть. От этой мысли стало неловко. Моё тело всё это время оставалось здесь, с ним что-то делали, а я ничего не знал и не мог даже повернуть голову, чтобы посмотреть, кто ко мне прикасается.

Я осторожно пошевелил пальцами, чувствуя под ними ткань.

Теперь мог.

Сложенная одежда выглядела непривычно опрятной. Можно было подумать, что она чужая, если бы не вышитая нагрудная бирка: «Казаков А. В.».

Моя.

Я ещё немного посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на окно. Света становилось больше, и палата постепенно приобретала ту обыденную ясность, которой мне так не хватало после пробуждения.

Я был готов принять любую реальность. Эту больницу, её правила, необходимость лежать и ждать, пока тело позволит хотя бы подняться без чужой помощи. Со всем этим мне ещё предстояло разобраться.

Но имя у меня одно.

Моё имя Кай.

И только с этим именем я согласен на любые условия игры своего подсознания.

Эпизод 5

Постепенно солнце поднялось выше, осветив палату целиком, и всё, что после пробуждения терялось в белёсом свете потолочных ламп, приобрело очертания. На крашеных спинках кроватей обнаружились сколы, на подоконнике — круглые следы от цветочных горшков, а на стене возле двери — потёртое место, к которому, видимо, не один год прислоняли стул. Обычные мелочи, за которыми не приходилось искать подвоха. Я рассматривал их, привыкая к мысли, что ближайшее время моя жизнь будет проходить именно здесь.

Шесть коек стояли двумя рядами, оставляя посередине достаточно широкий проход. Между ними помещались белые тумбочки с потемневшими ручками; на одной сохла вымытая кружка, перевёрнутая на сложенную салфетку, на другой лежали очки, прикрытые газетой. Под кроватями виднелись тапочки, расставленные с разной степенью аккуратности. Кто-то поставил свои ровно, носками к проходу, а кто-то забросил так далеко, что, проснувшись, наверняка полезет за ними на четвереньках.

У двери висело небольшое зеркало. Вспомнив совет соседа, я пока оставил его без внимания. Под зеркалом к стене крепилась раковина, над которой на короткой полочке лежало раскисшее по краям мыло. На носике крана медленно набухала капля и, наконец сорвавшись вниз, уступала место следующей, которая появлялась не сразу. Этот негромкий, редкий звук почему-то успокаивал больше, чем тишина.

Холодильник в углу включился, недовольно дрогнув корпусом. Стекло в оконной раме чуть отозвалось на его гудение, и вскоре я перестал замечать оба звука. Здесь пахло чистым бельём, влажной землёй в горшках и едва уловимо — больничной пищей, которую, должно быть, уже готовили где-то за стенами санчасти.

После обители грешников, тяжёлых шагов и резиновых палок всё это казалось почти роскошью. Можно было лежать, не прикрывая голову локтями, и ждать, пока перестанет болеть. Я ещё не знал, сколько мне дадут такого покоя, поэтому решил хотя бы не портить его самому.

Первым делом снова посмотрел на угрюмого мужика.

Он лежал через одну койку от меня, повернувшись на бок, и, похоже, так и не уснул. Тёмные глаза оставались открытыми, а складка между бровями стала глубже. На мгновение мне показалось, будто он собирается что-то спросить: взгляд задержался на моём лице, губы чуть разошлись. Однако, заметив, что я тоже смотрю, сосед сжал их и нахмурился.

Возможно, у него просто был такой характер: утро ещё толком не началось, а он уже выглядел недовольным всем вокруг.

— Доброе утро, уважаемый. Будем знакомы… Кай, — произнёс я, попытавшись растянуть разбитые губы в подобие улыбки.

Получилось больно и, наверное, не очень дружелюбно.

Мужик молчал. Я уже собрался оставить его в покое, когда он вдруг приподнял голову.

— Что тебе от меня надо?!

Голос прозвучал настолько громко, что на противоположной стороне кто-то заворочался, натягивая простыню на плечо.

— Всю ночь не даёшь спать! Оставайся при своём, а я при своём!

— Тише, бать… Всё нормально. Я только поздоровался.

Показав ему раскрытые ладони, я осторожно отодвинулся на подушке. Ссориться с ним не хотелось, да и для новой драки моё тело пока было пригодно исключительно в качестве неподвижной мишени.

— Только попробуй ещё раз прочитать мои мысли!

Он схватил с тумбочки пластиковую кружку и, почти не замахиваясь, швырнул в мою сторону.

Вода выплеснулась раньше, чем кружка долетела до соседней кровати. На кровати между нами всколыхнулась простыня; струя воды угодила прямо в волосы парня, лежавшего между нами, а сама посудина, стукнувшись о край железной спинки, упала на пол и покатилась под тумбочку.

— Успокойся! — вырвалось у меня. — Ляг уже, отвернись!

Сосед ещё несколько секунд смотрел исподлобья, тяжело дыша носом, затем действительно повернулся к стене, подтащив к себе одеяло. Из-под него донеслось невнятное бормотание, которое вскоре затихло.

Я посидел, прислушиваясь. Никто не вбежал, не начал командовать, не потребовал вставать. Мужик напротив поправил подушку и снова устроился спать. Только вода медленно расползалась по полу, добравшись до ножки средней кровати.

На этом утреннее знакомство с первым соседом закончилось.

— Вот ведь… — пробормотал я, опуская ноги.

Спина тут же напомнила о вчерашнем. Пришлось ухватиться за край матраса и подождать, пока под рёбрами отпустит настолько, чтобы можно было выпрямиться.

Парень на соседней кровати уже проснулся. Не торопясь, он поднялся повыше на подушке, затем провёл ладонью по мокрым волосам и оглядел палату.

Лицо показалось знакомым.

Я присмотрелся, пытаясь отделить сегодняшнее утро от той суматохи, которая закончилась для меня ударом по голове. Белая простыня, наброшенная на Боса. Худой парень у соседней койки. Руки, отпускающие ткань в тот самый момент, когда я бросился вперёд.

— Так это ты… — сказал я. — С простынёй мне помог?

Он посмотрел на мои руки, всё ещё упиравшиеся в матрас, затем перевёл взгляд на пол.

— Ты как, брат? Не пострадал от осколков?

Парень ничего не ответил.

— Я Кай, — добавил я, протянув руку. — Спасибо тебе за вчерашнее.

Он не пожал её и не отвернулся демонстративно — просто оставил мою ладонь без внимания, словно я положил между нами вещь, которая сейчас ему не требовалась. Затем, собрав в кулак сухой угол простыни, начал вытирать волосы.

Полотенце висело на спинке его кровати. Я дотянулся до него и положил рядом.

— Держи. Этим удобнее.

Он закончил вытираться простынёй, поправил подушку и достал из-под неё маленькую вещицу, почти целиком скрывшуюся в ладони. Перебирая её пальцами, принялся негромко, равномерно раскачиваться вперёд-назад.