Жнец душ: девятая душа

Книгу эту он обычно хранил под подушкой.

Я заметил, что доставал он её преимущественно тогда, когда поблизости не было лишних глаз.

Иногда, когда в палате становилось совсем тихо, Каспер позволял себе расслабиться.

Он переставал настороженно прислушиваться к окружающим звукам и даже улыбался.

В такие минуты передо мной словно оказывался совсем другой человек.

Несмотря на вполне взрослую внешность, в его поведении оставалось что-то удивительно детское.

И почему-то это вызывало у меня тёплые чувства.

Странно.

Мы были знакомы совсем недавно.

Я практически ничего не знал о его прошлом, не представлял, за какое преступление он оказался в обители грешников, и даже не был уверен, что Каспер — его настоящее имя.

Но доверял ему.

Причём доверял настолько, что сам не мог объяснить почему.

Мне казалось, этот парень просто не способен сознательно причинить кому-нибудь зло.

И уж тем более — предать.

Конечно, я понимал, что внешность бывает обманчива. В моей жизни уже встречались люди, которым я доверял, а потом горько об этом сожалел.

Но с Каспером всё ощущалось иначе.

Необъяснимо, но иначе.

— Слушай, Каспер, — обратился я к нему.

— Что?

— А откуда ты вообще узнал о состоянии Емели?

— Отсюда.

Парень слегка приподнял книгу.

— Из неё?

— Да.

— У тебя что, какой-то специальный медицинский справочник?

— Нет.

— А что тогда?

Каспер не ответил.

— Можно посмотреть?

— Можно.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что я даже удивился.

Каспер опустил взгляд на книгу.

На мгновение его пальцы задержались на переплёте.

Казалось, парень задумался, прежде чем передать её мне.

Но уже через секунду он протянул книгу, одновременно сжав в другой руке какую-то маленькую безделушку.

— Держи.

— Спасибо.

Взяв книгу, я сразу почувствовал её необычную тяжесть.

Странно.

С виду обыкновенный старый том, а весил так, словно внутри находилось что-то гораздо более тяжёлое, чем бумага.

Я повертел его в руках.

Тёмный, почти зеркальный переплёт отражал окружающие предметы.

В его глянцевой поверхности проступили смутные очертания моего лица.

Я невольно задержал взгляд.

Ну и рожа!

После знакомства с Босом моя физиономия выглядела так, будто по ней несколько раз проехались чем-то тяжёлым.

Под глазами темнели синяки, припухлости ещё не успели окончательно сойти, а щетина на щеках и подбородке стала ещё заметнее.

На совершенно лысой голове отчётливо выделялся старый шрам.

Всё вместе прибавляло мне добрый десяток лет.

— Красавчик, ничего не скажешь, — пробормотал я.

Каспер никак не отреагировал.

Я решил не портить себе настроение дальнейшим изучением собственного отражения.

В конце концов, внешность — дело наживное.

Главное, чтобы голова работала.

Хотя и с этим, судя по последним событиям, возникали определённые сложности.

Перевернув книгу, я принялся внимательно рассматривать её обложку.

Кожаный переплёт имел тёмно-голубой оттенок. В лучах солнца, проникавших через окно палаты, он казался почти чёрным.

Время оставило на его поверхности множество мелких морщин, но кожа сохранилась удивительно хорошо.

Проведя по ней ладонью, я почувствовал лёгкую шероховатость.

В верхней части обложки виднелась едва различимая надпись.

Буквы были выполнены каким-то тёмным веществом, напоминавшим застывшую смолу.

Я приблизил книгу к глазам.

«Лунный камень».

Интересное название.

В центре обложки располагался старинный орнамент.

Присмотревшись, я различил две перекрещённые косы, выполненные из того же тёмного материала.

Рисунок почти сливался с кожей, и заметить его можно было лишь под определённым углом.

Я провёл по нему пальцами.

Неровные линии слегка выступали над поверхностью переплёта.

Книга производила странное впечатление.

С одной стороны — обыкновенная старинная вещь, каких немало можно встретить в библиотеках или у коллекционеров.

С другой — было в ней что-то неприятно знакомое.

Но что именно?

Я никак не мог понять.

Повертев книгу ещё немного, я решил наконец посмотреть, что находится внутри.

Однако сделать это оказалось не так просто.

Обе половины переплёта удерживала металлическая застёжка.

Я попытался открыть её.

Не получилось.

Попробовал ещё раз, приложив немного больше усилий.

Замок сопротивлялся.

— Вот ведь зараза, — пробормотал я.

Каспер сидел рядом, занятый своей безделушкой.

Убедившись, что он не обращает внимания на мои действия, я осторожно поддел крепление пальцем.

Раздался негромкий щелчок.

Застёжка поддалась.

— Ну наконец-то!

Я раскрыл книгу.

И замер.

Передо мной находились совершенно пустые страницы.

Я перевернул одну.

Затем другую.

Ещё несколько.

Ничего.

Ни единой строчки.

Ни буквы.

Даже случайного пятнышка чернил.

Только пожелтевшая от времени бумага.

— Это ещё что за ерунда? — тихо произнёс я.

Я быстро пролистал книгу до середины.

Потом почти до конца.

Результат оказался прежним.

Пусто.

Совершенно пусто!

Я нахмурился.

Зачем Каспер постоянно читает книгу, в которой ничего не написано?

И откуда тогда он узнал про эхопраксию?

Может, я что-то упустил?

Я снова перелистал несколько страниц, внимательно всматриваясь в их поверхность.

Но никаких следов текста обнаружить не удалось.

Пальцы непроизвольно сжали переплёт.

В голове возникло неприятное ощущение.

Будто я уже сталкивался с чем-то подобным.

Когда-то.

Где-то.

Причём совсем недавно.

Я резко захлопнул книгу.

Взгляд вновь упал на название.

«Лунный камень».

Нет.

Дело было не в названии.

Я знал эту книгу.

Или, по крайней мере, видел что-то чрезвычайно похожее.

Но где?

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.

Перед внутренним взором неожиданно возникла библиотека психиатрической больницы.

Высокие стеллажи.

Запах старой бумаги.

Ряды книг, уходящие в полумрак.

Я стоял среди них, внимательно разглядывая корешки.

Рядом находился Атаман.

Разъярённый, он хлестал своим хлыстом по цепям, пытаясь разбить их.

Металлический звон словно вновь ударил мне по ушам.

Я поморщился.

Нет.

Не здесь.

Хотя…

Книги!

Там ведь тоже были книги!

Я попытался удержать воспоминание.

Но изображение распалось.

На его месте возникло другое.

Стол Жнеца душ.

Старинные книги, лежащие перед ним.

Песочные часы.

Знакомый силуэт, неподвижно сидящий напротив.

Я напряг память.

На столе находились две книги.

И обе сыграли свою роль в происходивших тогда событиях.

Но нет.

Это было ещё не то.

Дальше.

Нужно вспомнить дальше!

Я стиснул зубы.

В голове словно вспыхнул короткий болезненный импульс.

И внезапно всё стало на свои места.

Жнец!

Я вспомнил, как он передавал мне книгу.

Эпизод 9

— Каспер! Каааспер… Слышишь?

Парень не отозвался. Закрыв глаза, он лежал неподвижно, чуть повернув голову к стене. Пока я рассматривал книгу и пытался понять, каким образом она оказалась здесь, её нынешний хозяин успел уснуть. Во всяком случае, выглядело это именно так.

— Откуда она у тебя? — спросил я уже тише.

Ответом послужило ровное дыхание.

Я посмотрел на закрытую книгу. Ещё недавно Каспер пробегал глазами по её страницам, переворачивал листы, возвращался к прочитанному. Там, где я не нашёл ни единого слова, Каспер находил достаточно, чтобы не замечать ничего вокруг. Можно было разбудить его, потрясти за плечо, потребовать объяснений. Только почему-то казалось, что и тогда ответ достанется не мне.

Захлопнув книгу Жнеца, я ещё немного подержал её в руках. Тяжесть давила на ладони, напоминая, что передо мной вполне осязаемая вещь. Её можно поднять, открыть, убрать с глаз. А вот избавиться от того, что она за собой принесла, вряд ли получится.

Я осторожно положил книгу на полку прикроватной тумбочки. Кроме дохлого таракана, там ничего не было. Тот лежал на спине, выставив высохшие лапки, и соседство со старинной книгой его, похоже, нисколько не тревожило. Завидное спокойствие.

За дверью послышались голоса.

Я прислушался. Кто-то остановился в коридоре, негромко произнёс несколько слов, затем шаги приблизились. Наверное, начинался врачебный обход: знакомство с вновь прибывшими, вопросы давним пациентам, обязательное выяснение, всё ли благополучно у больных в месте, где само благополучие казалось невозможным.

— Прутся, бездарные твари! — оживился мужчина на угловой койке рядом с дверью. — Со своими безумными вопросами!

Он приподнял голову, всматриваясь в дверной проём с таким выражением, словно уже одно приближение медперсонала было направленным лично против него оскорблением.

— Мужик, тебя что опять не устраивает?

— Все врачи мира тупые! Поэтому и не знают, как меня лечить.

— Может, у тебя просто не все дома?

Он резко повернулся ко мне. На мгновение губы перестали шевелиться, и вся накопленная в нём злость будто собралась в одном взгляде.

— Закрой пасть, щенок! Я здесь, в «Обители грешников», не первый год. И даже не одиннадцатый!

— Да я уже понял, что освоился.

— Ничего ты не понял.

Пальцы его вцепились в край одеяла. Он посмотрел на дверь, потом снова на меня и заговорил чуть тише, хотя от этого голос не стал спокойнее:

— За это время всю память растерял. После драки ещё башню с правой стороны повредили. Теперь ни хрена не вижу, что внизу слева творится. Я им говорил! Хирург смотрел. Этому только бабки давай, а за просто так он даже успокаивать тебя не станет.

Мужчина умолк, прислушиваясь к разговору в коридоре.

— Так давно здесь лежишь? — спросил я.

Он усмехнулся одним уголком рта.

— Здесь время ничего не значит.

Мне не понравилось, как он это сказал: без привычного раздражения, почти буднично, Словно речь шла о неисправной розетке, которой все давно перестали пользоваться.

— Зато им объяснять ничего не надо, — продолжил он. — Они и так наши мысли читать умеют. По крайней мере, мои точно.

— Удобно. Можно на вопросы не отвечать.

— Посмейся, посмейся.

Он подался вперёд.

— Подумаешь о чём-нибудь, ещё рта не открыл, а они уже смотрят. Сразу туда, куда не надо. Будто ждали. Ты понаблюдай за ними.

Я невольно перевёл взгляд на дверь.

Наверное, у каждого здесь находилось своё объяснение происходящему. Одному мешали голоса, другому — чужие глаза. Мне пока хватало книги, страницы которой оставались пустыми для меня, но почему-то были доступны Касперу.

— Когда эти белые бестии зайдут, попытайся не думать, — посоветовал мужчина. — Песенку пой. Про себя. Пусть они с ума сходят, сучки.

— Помогает?

Он дёрнул щекой и отвёл глаза.

— Раздражает их. Я вижу.

Судя по тому, как он следил за дверью, спокойнее от этой защиты ему не становилось.

— У меня всегда одна мелодия, — добавил он. — Знаешь Андрея Державина?

— Припоминаю.

— У него песня есть. «Брат» называется. Её легко в голове крутить. Вот и крути им назло.

— Ясно…

Дверь распахнулась, оборвав наш разговор.

— Добрый день.

Я повернулся на женский голос.

— Добрый…

Остаток приветствия так и остался во рту.

На пороге стояла Люба.

Та самая. В белой униформе, с длинными светлыми волосами и знакомой улыбкой, от которой внутри всё болезненно сжалось. Я смотрел на неё, насколько позволяли подбитые глаза, боясь моргнуть и обнаружить вместо неё совсем другого человека.

Она вошла в палату, и дневной свет скользнул по её волосам. Послышался тихий шелест ткани. Ничего не расплывалось, не дрожало, не уходило волнами. Девушка была настолько настоящей, что спорить с собственными глазами казалось бессмысленно.

Хотя именно с этого у меня обычно всё и начиналось.

Я уже принимал происходящее за действительность. Разговаривал с людьми, слышал их дыхание, чувствовал прикосновения. Потом мне объяснили, что большей части этого не было. Теперь Люба снова находилась передо мной, и я с пугающей готовностью хотел поверить ей ещё до первого обращённого ко мне слова.

Она увидела меня. Улыбка стала тише; взгляд задержался на лице.

Следом за ней вошла Ирина.

Нет.

Я даже не сразу смог вдохнуть.

Нет, так не бывает. Только не она. Не здесь.

— Добрый день всем. Здравствуй, Кай.

Ирина подошла вплотную и улыбнулась.

Обычное лицо. Ухоженное, спокойное. Аккуратно подведённые глаза, знакомый изгиб губ. Ни следа того, что я помнил слишком хорошо и хотел бы не помнить вовсе.

В голове вспыхнула палата из прежней больницы. Разбитое окно. Осколки. Невея, скрывавшаяся за этим лицом. Я ведь видел, что с ней произошло. Сам сделал всё, чтобы больше никогда не встретить эту тварь — ни в этой жизни, ни в следующей.

А она стояла рядом с моей кроватью.

Живая. Целая. Довольная.

По спине пополз холод. Я прижал ладонь к матрасу, чувствуя под пальцами натянутую простыню. Хотелось отодвинуться, но даже это означало бы показать ей, насколько сильно я испугался.

Только произнеси что-нибудь про девять душ, стерва. Только попробуй.

— Как самочувствие?

— Пойдёт, — ответил я, почти не разжимая губ.

Дыши, Кай. Спокойно. Глубже.

Вдох получился коротким и болезненным.

— Говорят, ты по-прежнему дерёшься. На тебе лица нет.

— А на тебя, смотрю, даже стрелки на глазах нарисованы.

Она не перестала улыбаться.

Я ждал хотя бы крошечного изменения: раздражения, злости, чего-нибудь, что позволило бы увидеть за этой вежливостью знакомую мне Невею. Но Ирина смотрела с терпением врача, которому в очередной раз достался неприятный пациент.

— Ты себя в зеркале видел? Ещё нет? Ничего, Кай. Времени у тебя много. Ещё успеешь собрать всё в кучу за тридцать дней.

Я перестал следить за её улыбкой.

— Тридцать дней? О чём ты?

Последнее слово пришлось проглотить.

— Извини, Кай, но больше держать тебя здесь не смогу.

Она произнесла это легко, без нажима. Оттого сказанное прозвучало ещё хуже. Как решение, с которым меня просто знакомят, не предполагая возражений.

— О чём ты опять со мной договариваешься… Ирина?

Имя далось с усилием. Под ним слишком отчётливо чувствовалось другое.

— Я договариваюсь? Кай, это тебе нужна помощь. А моя задача — оказать её. Хочешь ты того или нет.

Она моргнула и чуть склонила голову.

— Мне от тебя ничего не надо. Хватило прошлого раза.

— Пока я здесь твой лечащий врач, мне решать, где и сколько тебе находиться.

Лечащий врач.

Вот оно. Не случайная встреча, не чужая ошибка, которую сейчас исправят. У неё снова есть право подходить к моей кровати, задавать вопросы, назначать препараты. И объяснять любому, кто вздумает меня слушать, почему этого делать не стоит.

Я посмотрел на Любу.

Она стояла рядом, сохраняя спокойствие, но улыбки на её лице уже не было. На слова о тридцати днях она ничего не сказала. Лишь перевела взгляд с Ирины на меня, и мне отчаянно захотелось понять, что означает это молчание.

— И умоляю, дружок, не выплёвывай таблетки, — добавила Ирина. — А то лицо к тебе никогда не вернётся.

Я машинально коснулся щеки.

Она заметила движение.

Конечно, заметила.

Развернувшись к двери, Ирина окинула взглядом остальных:

— А вы тоже здесь не задерживайтесь. Нашли место, где спрятаться! Всех отсюда сраной метлой за порог.

Мужчина на угловой койке лежал, плотно сжав губы. Я вспомнил про песню, которую следовало крутить в голове, и почему-то стало ещё неуютнее. Если он и напевал её сейчас про себя, это казалось жалкой попыткой заглушить собственный страх, чтобы не закричать.

Ирина вышла.

Я продолжал смотреть на дверь.

Получается, ведьма получила должность врача, и теперь моё пребывание здесь целиком зависит от неё. Опять попал не в ту дырку. Дважды оказаться в передряге с одной и той же женщиной — уже талант. Особенно если у женщины ступа в гараже, а в медицинской карте для тебя приготовлено что-нибудь похуже зелёного чая.

Тридцать дней.

Для чего?

И что произойдёт потом?

— Не переживай, Кай.

Люба присела на край кровати. Ткань униформы чуть приподнялась, открывая колени, и я с неожиданным облегчением поймал себя на том, что всё ещё способен это заметить.

— Что теперь от неё ожидать? — спросил я. — Может, сразу всю больницу умертвим?

— Тише. Не кричи.

— Ты слышала, что она сказала?

— Слышала.

— И?

Люба посмотрела мне в глаза. В её спокойствии не было ни удивления, ни той растерянности, которая сейчас наверняка читалась на моём лице.

— Доверься мне, Кай.

— Вы с ней вместе пришли.

Она на мгновение опустила взгляд.

— Да. Вместе.

— Ну вот.

— Это не значит, что я во всём с ней согласна.

Она произнесла это тихо, не оглядываясь на дверь, но пальцы, лежавшие на простыне, чуть напряглись. Я посмотрел на её руку, потом снова на лицо. Хотел спросить, в чём именно они не согласны и почему раньше мне об этом никто не говорил, однако Люба едва заметно покачала головой.

— Не здесь. И, пожалуйста, не повышай голос. Амок услышит. Его тяжело успокаивать, когда он полностью выходит из-под контроля.

Она кивнула в сторону угловой койки.

— Амок? — переспросил я, понизив голос. — Этот, который самый противный?

— Он.

— Я уже понял, что мы с ним не подружимся.

Приблизившись к Любе, я невольно скользнул взглядом к вырезу её униформы и тут же посмотрел ей в лицо. Она заметила. По глазам было видно, что заметила, но говорить ничего не стала.

— А почему Амок?

— Так здесь называют его приступы. Он может долго лежать молча, казаться задумчивым, а потом внезапно впасть в неконтролируемую ярость.

— Именно таким я его и видел.

— Кай, это не просто скверный характер. Во время приступа он может схватить что угодно и причинить вред тем, кто окажется рядом.

Она ненадолго посмотрела в его сторону.

— Пускай окружающие сами за него переживают, — попытался пошутить я.

Люба не улыбнулась.

— Я не за них волнуюсь.

Её пальцы начали перебирать уголок простыни.

— Как и тогда…

Мне стало нечего ответить.

В памяти всплыл разговор с доктором в прежней больнице. Его уверенный голос, объяснявший, что в одиночной палате я находился один. Всё то время, когда мне казалось, будто рядом живут, мучаются и погибают другие люди.

Я тогда слушал и не мог совместить его слова со своими воспоминаниями.

Но Люба была.

Единственный человек, чьё присутствие не пришлось вычёркивать вслед за остальными. Она оставалась со мной днём и ночью, сидела на неудобном стуле, следила за состоянием, пока я находился невесть где. И там, в мире, который доктор называл порождением моей головы, она тоже была рядом.

С Ирли.

Я вспомнил мальчишку, его лицо, то доверие, с которым он тянулся к ней. Она помогала ему, становясь близким человеком там, где он особенно нуждался в защите. Тогда я видел в этом заботу о ребёнке. Теперь, вспоминая слова врача, невольно думал: а если в Ирли действительно жила та часть меня, которая так и осталась маленькой и испуганной?

Выходит, Люба оберегала её тоже.

Не требуя, чтобы я это понял. Не дожидаясь благодарности.

Я посмотрел на девушку, сидевшую рядом, и почувствовал стыд за собственную подозрительность. Он не отменял страха, не объяснял всего произошедшего, но заставлял хотя бы перестать искать подвох в каждом её движении.

— Спасибо, — произнёс я почти беззвучно.

Несколько секунд мы молчали. Потом она отпустила уголок простыни и вернулась к разговору:

— Амок здесь — прозвище. Так говорят о его слепой агрессии. Но дело не только в приступах. Он слышит голоса, которые обсуждают его действия, дают советы, иногда приказывают.

Я невольно вспомнил, как шевелились его губы, когда рядом никто не разговаривал.

— Он считает, что кто-то извне управляет его мыслями, — продолжила Люба. — Что может заставить его поступить определённым образом. Понимаешь?

— А врачи, по его словам, эти мысли читают.

— Он тебе говорил?

— Только что. Ещё песенку посоветовал. Чтобы вы не подслушивали.

Люба вздохнула.

— Не спорь с ним об этом. И не дразни.

Я посмотрел на угловую койку.

Амок лежал, повернув голову в нашу сторону. Увидев, что я смотрю, не отвернулся. В его неподвижном внимании было что-то цепкое, неприятное. Мы говорили почти шёпотом, но он, похоже, не оставлял попыток разобрать хотя бы отдельные слова.

Чего ему надо? Если верить Любе, своих разговоров у него полная башка. Ещё и в наш пытается влезть.

Я снова повернулся к девушке.

— Люба, а ты здесь как оказалась? Это же место для преступников.

— Ирину перевели в «Обитель грешников» работать врачом.

— А тебя она с собой забрала?

— Я сама попросилась на перевод. Вместе с ней. Сказала, что буду помогать.

— После всего, что было?

— Она моя сестра, Кай. Забыл?

— Такое забудешь…

Люба помолчала.

— К тому же я знала, что ты здесь.

Сказав это, она не отвела глаз. Я ждал продолжения, какого-нибудь привычного объяснения о работе, назначениях и необходимости ухаживать за больными. Но девушка лишь посмотрела на мою разбитую щёку.

— За тобой по-прежнему надо приглядывать. Весь в синяках и ссадинах. Правда ведь?

— То есть ты попросилась сюда из-за меня?

— Я знала, к кому иду.

Ответ прозвучал спокойно. Даже слишком спокойно для того, что я в нём услышал.

Мне вдруг стало тесно в собственной неловкости. Ещё минуту назад я допытывался, на чьей она стороне, а теперь не знал, куда деть руки и как посмотреть на неё, чтобы не выдать всё разом.

— Местный громила постарался, — сказал я, осторожно потирая шишку на голове. — Беспредельщик в погонах. Здесь его Босом называют.

— Знаю.

— Свою работу любит. Особенно ту часть, где можно человеку по башке настучать.

Люба посмотрела на мою руку.

— Не трогай. Больнее сделаешь.

Я опустил ладонь.

— Он очень гордится своим поведением, — сказала она. — И почти не испытывает страха.

— Потому что дубинка у него, а не у меня?

— Не только. У него редкое заболевание — болезнь Урбаха — Вите. Поражена область мозга, связанная с реакцией на опасность. Миндалевидное тело.

Я нахмурился.

— То есть напугать его не получится?

— Кай, не надо проверять. Он второй человек, которого тебе следует остерегаться.

— Это я уже понял.

Люба больше ничего не добавила.

Она сидела рядом, разглядывая следы, оставленные на мне Босом, и в её лице постепенно проступало то, что до этого удавалось удерживать за спокойным голосом. Взгляд задерживался на припухлостях, на ссадинах, потом возвращался к глазам.

Я привык, что меня осматривают. Оценивают, насколько сильно досталось, где болит, могу ли встать. Иногда жалеют с таким выражением, что хочется отвернуться.

Сейчас было иначе.

Люба смотрела на меня без превосходства, без снисхождения к человеку, который опять не сумел себя уберечь. И оттого становилось труднее выдерживать её взгляд.

В голубых глазах появилась влага.

Она моргнула, стараясь скрыть это, но я уже заметил.

Мне хотелось сказать, что ничего страшного не произошло. Что заживёт. Что бывало и хуже. Только рядом с ней эти слова почему-то звучали бы особенно глупо.

Я помнил, кем считал её. Сестрой Ирины. Ведьмой. Существом, которому доверять опасно, сколько бы человеческого ни было в его лице.

И всё-таки смотрел в это лицо и верил.

Может быть, моя голова снова подсовывала удобное объяснение. Может быть, я слишком устал бояться и теперь готов был принять за спасение любую протянутую руку. Но передо мной сидела Люба, которая уже оставалась рядом, когда от меня самого мало что оставалось. Это было труднее оспорить, чем собственные подозрения.

Говорят, глаза — зеркало души.

В её глазах я видел себя. Побитого, растерянного, далеко не лучшего человека на свете. И видел, что ей от этого больно.

Потусторонняя сущность — существенный недостаток. Тут спорить не стану. Но, оглядываясь на всё, что мы пережили, я всё меньше понимал, почему именно этот недостаток должен перевесить остальное.

Люба снова моргнула.

Я не отвёл взгляда.

За дверью оставалась Ирина с её тридцатью днями. На угловой койке — Амок, пытавшийся подслушать наши слова. На полке тумбочки лежала книга, которую я боялся снова открыть. Ничего из этого не исчезло.