Жнец душ: девятая душа

— Не начинай, Атаман. Я видел отца, видел этих людей рядом с ним, а теперь они лежат со мной в одной палате. Ирина говорит, что всё происходило на самом деле.

Отражение смотрело на меня, перестав улыбаться.

— Ну так сложи одно с другим.

— Я складываю, только выходит такое, во что нормальный человек не поверит.

— А ты всё ещё надеешься здесь остаться нормальным?

Вода продолжала бежать, разбиваясь о раковину. Я протянул руку к крану и завернул его до упора, однако с носика всё равно сорвалась капля, звонко ударившись о мокрую поверхность.

— Они умерли? — спросил я, стараясь не отвести взгляда.

Атаман немного помолчал, словно решая, сколько именно мне позволено услышать.

— Они давно мертвы, братан.

Я почувствовал, как напряглись мышцы живота.

— Я только что с ними разговаривал.

— Ты и со мной разговариваешь.

— Не уходи от ответа.

Он приблизился к стеклу, хотя в тесном помещении между мной и зеркалом ничего не изменилось.

— Здесь находятся их души, Кай.

Слово прозвучало негромко, однако после него даже падающие с крана капли стали слышны иначе. Я смотрел на чужое лицо, отражавшееся там, где должно было быть моё, и пытался найти в его выражении знакомую насмешку, за которую можно было бы ухватиться.

— Ты хочешь сказать, что я всё это время живу среди покойников?

— Я уже сказал достаточно, чтобы ты перестал задавать один вопрос разными словами.

— Тогда объясни, зачем их убивают здесь.

Черты Атамана дрогнули, будто по стеклу прошла невидимая волна. Он нахмурился, удерживая на мне взгляд, но вместо ответа я услышал тяжёлый выдох.

— Атаман, не смей сейчас исчезать.

— Не всё сразу, братан.

Я подался вперёд, едва не коснувшись лбом зеркала, однако передо мной уже было собственное лицо с мокрым подбородком и побелевшими губами. Несколько секунд я продолжал всматриваться в него, ожидая, что рот снова растянется в чужой усмешке.

Отражение послушно повторяло каждое моё движение.

Выпрямившись, я посмотрел на закрытую дверь, потом на раковину, за край которой всё ещё держался. Под пальцами чувствовалась холодная шероховатость скола. Всё вокруг оставалось вещественным, грубым, слишком настоящим для того, чтобы принять услышанное.

Однако объяснить происходящее привычным безумием становилось всё труднее.

В палату я вернулся, стараясь не смотреть по сторонам, но мажор всё равно успел поймать мой взгляд. Теперь, сидя на кровати бродяги, он казался мне человеком, которого я видел впервые, хотя ещё недавно обменялся с ним несколькими фразами.

Я прошёл к Касперу и опустился рядом.

Он продолжал перекатывать в ладони металлическую безделушку, следя за её движением с таким вниманием, словно от этого зависело нечто большее, чем способность удержать маленький предмет между пальцами.

— Каспер, что остаётся от человека после смерти?

Его пальцы остановились, а затем снова пришли в движение.

— Ты спрашиваешь о теле?

— Если бы меня интересовало тело, я бы пошёл к хирургу.

Он посмотрел на меня, и я почувствовал, что вопрос его не удивил. Удивило, возможно, только то, как именно я его задал.

— Мы уже говорили об энергии, — произнёс он.

— Мне сейчас не до загадок.

— Тогда попробуй представить человека не только как тело, — сказал Каспер, немного подавшись вперёд. — Всё, что ты помнишь, всё, что пережил, твои привычки, страхи, привязанности — это ещё и информация. Она делает тебя именно тобой, а не просто организмом, который дышит и двигается.

Я посмотрел на его руку.

— Хочешь сказать, душа — это память?

— Одной памяти недостаточно. Представь книгу, в которой сохранились все слова, но никто не способен её прочитать. История существует, однако чтобы она снова прозвучала, нужно нечто, что приведёт её в действие.

— И этим нечто будет энергия?

Каспер медленно кивнул.

— Если говорить о душе так, чтобы ты мог хотя бы приблизиться к пониманию, представь энергию, сохраняющую информацию о личности. Не просто силу, которая куда-то движется, а состояние, в котором остаётся всё, что делало человека собой.

Я провёл ладонью по затылку, пытаясь собрать услышанное в объяснение, от которого не хотелось бы немедленно отказаться.

— Значит, человек умирает, а всё остальное продолжает существовать?

— Из того, что энергия сохраняется, ещё не следует, что сохраняется человек, — ответил Каспер. — Важно, что происходит с информацией и связями внутри неё. Разрушить дом и сохранить кирпичи — не то же самое, что сохранить дом.

— А здесь дом, получается, собрали заново?

Он задержал на мне взгляд, но прямого ответа не дал.

— Ты привык считать телом то, через что ощущаешь себя. Тебе холодно, больно, ты чувствуешь прикосновения и поэтому уверен, что видишь всю картину.

— Когда получаю по лицу, картина становится вполне убедительной.

— Боль убеждает тебя в том, что тебе больно, — спокойно произнёс Каспер. — Но сама по себе она ещё не объясняет, как устроено место, в котором ты её испытываешь.

Я оглянулся на палату. Емеля сидел, сцепив пальцы, мажор поправлял край одеяла, а за стеной кто-то кашлял так надсадно, что хотелось самому откашляться.

— Допустим, я попробую тебе поверить. Как это всё удерживается вместе?

Каспер разжал ладонь, позволяя металлическому предмету лечь неподвижно.

— В квантовой механике есть понятие запутанности. У частиц может быть общее состояние, которое нельзя полностью описать, рассматривая каждую из них отдельно. Даже когда они находятся далеко друг от друга, описание целого остаётся важнее того, что ты способен узнать об одной части.

— И какое это имеет отношение к человеку?

— Попробуй допустить, что сознание тоже может быть устроено сложнее, чем кажется. Что часть связей, удерживающих личность, не ограничивается тем, что ты называешь своим телом.

— Это доказано?

— Я предлагаю тебе представить возможность, Кай.

Он произнёс это без раздражения, словно видел, как отчаянно я пытаюсь превратить его слова в понятное правило, которому можно довериться.

— Если такая структура существует, — продолжил Каспер, — разрушение её видимой части ещё не обязательно означает исчезновение целого. Ты перестаёшь видеть человека там, где привык его видеть, но не знаешь, оборвались ли все связи, благодаря которым он существовал.

Я опустил взгляд на свои ладони. На коже ещё сохранилась влага, а возле большого пальца краснел след от края раковины.

— Тогда почему я могу их видеть?

Каспер помолчал, оставив вопрос без ответа, и от этого уклонения мне стало холоднее, чем от воды в умывальнике.

— С чёрными дырами похожая трудность, — сказал он. — Для внешнего наблюдателя есть граница, за которой происходящее становится недоступным. Её называют горизонтом событий. Но невозможность получить оттуда обычный сигнал ещё не даёт тебе права считать, что всё пересёкшее эту границу превратилось в ничто.

— Только не говори, что мы сейчас сидим внутри чёрной дыры.

— Я этого не говорил.

Он снова принялся перекатывать металл между пальцами.

— Вокруг чёрных дыр возникает вопрос о судьбе информации. Что происходит с тем, что туда попало? Каким образом описание исчезнувшего для нас объекта может сохраняться? А когда речь заходит о сингулярности, привычные способы объяснять пространство и время перестают работать так, как мы ожидаем.

— Очень удобное место, чтобы спрятать ответ.

— Или признать, что привычных ответов недостаточно.

Я посмотрел на Каспера, пытаясь понять, рассуждает ли он вместе со мной или подбирает слова к тому, что уже давно знает.

— А душа здесь при чём?

— Представь границу, за которой энергия и информация могут существовать в ином состоянии. То, что по одну сторону воспринимается как человек, по другую может выглядеть совершенно иначе. Если ты привык видеть только одну форму, её исчезновение покажется тебе концом.

— А может оказаться переходом?

— Может оказаться тем, для чего у тебя пока нет подходящего слова.

Я замолчал, прислушиваясь к звукам палаты. Пружины скрипели, кто-то шевелился под одеялом, из коридора доносились шаги, и вся эта обыкновенная больничная жизнь вдруг стала напоминать изображение, под которым скрывался другой рисунок. Я ещё не мог его различить, но уже видел, что привычные линии местами не совпадают.

— Ты рассуждаешь так, будто смерть ничего не меняет, — произнёс я.

— Она меняет то, каким образом человек может существовать, — ответил Каспер. — Но я не говорил, что после неё ему нечего терять.

От этих слов неприятно стянуло горло.

Я вспомнил Жору, затем бродягу, чья постель уже успела принять другого человека. Если Атаман сказал правду, всё случившееся с ними становилось ещё страшнее, потому что даже смерть, как оказалось, не означала, что тебя наконец оставят в покое.

Каспер смотрел на свои пальцы, а я всё отчётливее понимал, что пришёл к нему не за рассуждениями о чёрных дырах. Мне хотелось, чтобы он усмехнулся, покачал головой, нашёл в словах Атамана ошибку и вернул происходящему хоть какое-нибудь человеческое объяснение.

Но он не усмехался.

— Атаман сказал, что они давно мертвы, — произнёс я, понизив голос. — Что здесь находятся их души.

Металлическая безделушка перестала двигаться в его ладони.

Я ждал удивления, недоверия, хотя бы вопроса о том, когда успел поговорить с Атаманом, однако Каспер лишь медленно сомкнул пальцы. В этом едва заметном движении было что-то такое, от чего все услышанные объяснения вдруг перестали казаться отвлечёнными.

За моей спиной скрипнула кровать, но оборачиваться я не стал.

— Ты тоже знал?

Каспер отвёл взгляд, опустив сжатую ладонь на колено, и оставил мой вопрос без ответа.

Эпизод 25. Энергия души

Я ещё некоторое время сидел напротив Каспера, пытаясь осмыслить услышанное и восстановить в сознании хотя бы подобие той привычной картины мира, которая с каждым новым разговором рассыпалась на множество противоречивых, совершенно несовместимых между собой представлений. Чем больше он рассказывал об устройстве окружающей действительности, тем отчётливее я понимал, что знания, прежде казавшиеся незыблемыми, постепенно утрачивают свою убедительность, уступая место объяснениям, которые ещё совсем недавно я без колебаний назвал бы бредом сумасшедшего.

Каспер, расположившись на своей кровати и наблюдая за мной с едва заметной улыбкой, терпеливо ожидал, пока я справлюсь с очередным приступом растерянности.

— Ты опять пытаешься найти разумное объяснение тому, что не укладывается в твою картину мира? — поинтересовался он, слегка склонив голову.

— Скорее пытаюсь понять, почему всё, что ты рассказываешь, противоречит элементарному здравому смыслу, — ответил я, устало потерев переносицу. — Причём чем убедительнее звучат твои объяснения, тем сильнее мне хочется усомниться в собственном рассудке.

— Здравый смысл, Кай, представляет собой весьма ограниченный инструмент познания, поскольку формируется исключительно на основании доступного человеку опыта. А теперь представь, что большая часть окружающей действительности попросту недоступна нашим органам чувств.

— Ты опять собираешься рассказывать мне о каких-нибудь измерениях, существование которых невозможно проверить?

— Сегодня я предлагаю начать с вещей значительно более привычных, — произнёс Каспер, указав на стоявший возле моей кровати металлический стул. — Например, с этого предмета. Скажи, из чего он состоит?

Я посмотрел на стул, затем перевёл взгляд на собеседника, пытаясь определить, насколько серьёзно он относится к собственному вопросу.

— Насколько позволяют судить мои скромные познания в материаловедении, перед нами обыкновенный металлический стул, изготовленный из вещества, которое при определённых обстоятельствах способно оставить весьма неприятную вмятину на человеческом черепе.

Каспер усмехнулся.

— А если заглянуть немного глубже?

— Тогда мы обнаружим атомы, электроны, протоны и прочие частицы, о существовании которых мне когда-то рассказывали в школе, совершенно не предполагая, что однажды эти знания понадобятся для выяснения обстоятельств собственной смерти.

Последние слова вырвались неожиданно даже для меня самого.

Каспер перестал улыбаться, однако никак не прокомментировал мою оговорку.

— Именно об этом я и говорю, — продолжил он после непродолжительной паузы. — Вещество, которое кажется тебе плотным и неподвижным, на атомном уровне представляет собой сложнейшую систему взаимодействующих частиц и полей. Причём большая часть объёма атома приходится на пространство, которое в привычном понимании можно назвать пустотой.

Я машинально провёл ладонью по холодной металлической спинке.

— Судя по ощущениям, эта пустота обладает весьма убедительной твёрдостью.

— Потому что ты воспринимаешь результат взаимодействия электромагнитных полей, а не непосредственное соприкосновение каких-то абсолютно твёрдых частиц. Электроны, участвующие в формировании вещества, подчиняются определённым физическим законам, благодаря которым твоя рука не проходит сквозь металлическую поверхность.

— Допустим, — согласился я, хотя происходящее всё больше напоминало попытку объяснить устройство часов человеку, который даже не подозревает о существовании времени. — Но какое отношение атомы имеют к природе человеческой души?

Каспер немного наклонился вперёд, сцепив пальцы.

— Самое непосредственное. Представь, что человеческое сознание является не просто результатом электрической активности мозга, а сложнейшей информационной структурой, существование которой поддерживается определёнными энергетическими процессами.

— Получается, душа состоит из энергии?

— Не совсем. Энергия сама по себе не обладает воспоминаниями, характером или способностью испытывать чувства. Для возникновения сознания необходима информация, организованная таким образом, чтобы отдельные элементы образовывали единую, непрерывно изменяющуюся систему.

Я задумчиво посмотрел на него.

— То есть ты предлагаешь считать душу сочетанием энергии и информации?

— В самом упрощённом виде именно так. Однако здесь существует одно обстоятельство, которое существенно меняет привычное представление о человеческой смерти.

Каспер сделал паузу, словно предоставляя мне возможность самостоятельно догадаться, к чему он ведёт.

— И какое же?

— Если сознание представляет собой определённую информационную структуру, то разрушение физического носителя необязательно должно означать уничтожение самой информации.

Я почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что после смерти тела человеческое сознание способно продолжать существование?

— Я хочу сказать, что в рамках рассматриваемой нами модели подобная возможность вполне допустима. Особенно если предположить существование дополнительных измерений, в которых информация сохраняется независимо от привычной нам материи.

— Опять измерения, — пробормотал я, покачав головой. — У меня начинает складываться впечатление, что ты используешь их всякий раз, когда обычная физика отказывается объяснять происходящее.

— Возможно, потому, что обычная физика описывает далеко не все явления, с которыми нам приходится сталкиваться.

— А ты, разумеется, знаешь значительно больше?

Каспер посмотрел на меня с выражением, в котором трудно было отличить иронию от совершенно серьёзного намерения.

— Достаточно, чтобы понимать, насколько мало мы знаем.

Я невольно усмехнулся.

— Удивительная способность отвечать на вопросы таким образом, чтобы после каждого ответа возникал ещё десяток новых.

— Именно так и развивается познание, Кай.

Он ненадолго замолчал, после чего указал на лежавшую неподалёку книгу.

— Попробую объяснить иначе. Представь обыкновенную книгу, состоящую из бумаги, чернил и переплёта. Всё перечисленное представляет собой материальные объекты, которые со временем могут разрушиться. Однако история, записанная на страницах, существует в виде информации, которую можно перенести на другой носитель.

Я машинально вспомнил книгу Жнеца, загадочные страницы которой время от времени демонстрировали имена людей и события, ещё не успевшие произойти.

— Ты сейчас говоришь о моей книге?

— Я говорю о принципе сохранения информации, хотя твоя книга действительно представляет собой значительно более интересный пример.

— Значит, человеческое тело можно сравнить с переплётом, а душу — с записанной внутри историей?

— Приблизительно. Только в отличие от обыкновенного текста человеческое сознание способно воспринимать происходящее, изменять собственное состояние и взаимодействовать с окружающей действительностью.

Я задумался, пытаясь представить собственные воспоминания в виде бесконечного множества информационных связей, существующих независимо от тела.

— Хорошо, предположим, после смерти человека вся информация о нём каким-то образом сохраняется. Но где и каким образом она продолжает существовать? Ведь для хранения информации необходим носитель.

Каспер одобрительно кивнул.

— Вот теперь ты задаёшь правильные вопросы. Представь, что привычное нам трёхмерное пространство является лишь частью значительно более сложной структуры мироздания. В таком случае информация, которую мы считаем утраченной, может оказаться распределённой между измерениями, недоступными непосредственному наблюдению.

— И каким образом она туда попадает?

— Возможно, благодаря процессам, связанным с квантовыми состояниями материи. В нашей модели сознание можно представить как особую систему, информационная организация которой не ограничивается исключительно физическим телом.

— Получается, человек умирает, а его сознание переносится куда-то за пределы нашего мира?

— Не обязательно переносится в привычном понимании. Возможно, изменяется лишь способ его существования.

Я потёр подбородок, пытаясь разобраться в услышанном.

— Знаешь, Каспер, всё это напоминает мне разговор о радиоприёмнике. Если его разбить, радиостанция ведь не перестанет существовать.

Он неожиданно улыбнулся.

— Неплохое сравнение. Только не забывай, что радиосигнал и человеческое сознание представляют собой совершенно разные явления. Мы используем аналогию исключительно для того, чтобы тебе было проще представить возможный принцип.

— Значит, мозг — это приёмник?

— Возможно, одновременно приёмник, передатчик и устройство обработки информации. Но я бы не стал ограничивать его функции настолько примитивным определением.

Я откинулся на спинку стула.

— Замечательно. Теперь мне остаётся выяснить, на какой частоте вещает Атаман и каким образом отключить его от собственного сознания.

Каспер заметно оживился.

— А вот это уже действительно интересный вопрос.

— Для тебя, возможно. Мне хотелось бы хотя бы иногда оставаться единственным хозяином собственной головы.

— Ты по-прежнему рассматриваешь Атамана как постороннее существо, хотя сам прекрасно понимаешь, что ваша связь значительно сложнее.

— А как ещё мне его рассматривать? Он обладает собственными желаниями, постоянно вмешивается в мои мысли и при первой возможности пытается завладеть телом.

— Представь два независимых информационных процесса, использующих одну физическую систему. Каждый обладает собственными механизмами обработки информации, однако оба вынуждены взаимодействовать с общими структурами памяти, восприятия и управления.

— Ты хочешь сказать, что мы существуем подобно двум программам, установленным на одном компьютере?

— Это слишком грубое сравнение, но определённая логика в нём присутствует. Проблема заключается в том, что обе программы считают себя основной операционной системой.

Я невольно рассмеялся.

— Вот уж действительно. Особенно если учесть, что одна из них периодически пытается уничтожить другую.

Каспер не поддержал моего веселья.

— Ты уверен, что уничтожение Атамана не повлечёт за собой разрушения определённой части твоего собственного сознания?

Вопрос заставил меня замолчать.

До сих пор я воспринимал существование Атамана как некое чудовищное недоразумение, от которого необходимо избавиться любой ценой. Однако мысль о том, что вместе с ним может исчезнуть часть моей личности, прежде практически не приходила мне в голову.

— Получается, если я уничтожу его, то могу уничтожить и самого себя?

— Я не утверждаю, что подобный исход неизбежен. Но прежде чем пытаться разделить две тесно связанные системы, необходимо понимать, какие именно элементы обеспечивают их существование.

— И что ты предлагаешь?

— Для начала перестать считать любой разговор с ним бессмысленным противостоянием.

Я раздражённо усмехнулся.

— Обязательно передам ему твоё предложение. Хотя подозреваю, что Атаман предпочтёт обсуждать не условия мирного сосуществования, а способы окончательного захвата власти.

Каспер посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

— Возможно, однажды обстоятельства заставят вас действовать сообща.

— Надеюсь, этот день наступит не слишком скоро.

Я произнёс это с намеренной иронией, однако почему-то почувствовал, что Каспер воспринял мои слова гораздо серьёзнее, чем следовало.

Некоторое время мы молчали.

За стеной послышались приглушённые голоса, сопровождаемые тяжёлыми шагами охранников. Где-то в дальнем конце коридора хлопнула дверь, после чего вновь воцарилась привычная для больницы тревожная тишина.

Я посмотрел на Каспера.

— Хорошо, допустим, душа действительно представляет собой особую информационную структуру. Тогда объясни мне ещё одну вещь. Почему умерший человек продолжает испытывать боль?

Он задумчиво провёл ладонью по подбородку.

— Потому что боль является не только физическим явлением, но и результатом обработки информации нервной системой. Даже при жизни человек способен испытывать болезненные ощущения в отсутствующей конечности, поскольку мозг продолжает воспроизводить соответствующие сигналы.

— Фантомные боли?

— Именно. А теперь представь, что после смерти тела сохраняется информационная структура сознания, включающая механизмы восприятия боли, страха, голода и других ощущений.

Я нахмурился.

— То есть человек может чувствовать боль, даже если у него больше нет настоящего тела?

— В рассматриваемой нами модели подобная возможность существует. Причём ощущения могут оказаться настолько убедительными, что сознание будет воспринимать их как совершенно реальные.

Я вспомнил пациентов больницы, продолжавших есть, спать, жаловаться на недомогание и ссориться друг с другом. Вспомнил Жору, бродягу и обстоятельства их гибели.

Постепенно в голове начала складываться неприятная догадка.

— Каспер, скажи мне одну вещь, только на этот раз постарайся обойтись без загадок.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Попробую.

— Может ли человек умереть и при этом не осознавать собственной смерти?

Улыбка исчезла с его лица.

Несколько мгновений Каспер молчал, словно решая, насколько откровенным должен быть его ответ.

— Человеческое сознание удивительно привязано к привычной картине действительности, — наконец произнёс он. — Если информационная структура сохраняет воспоминания, ощущения и представления об окружающем мире, она вполне может продолжать воспроизводить знакомую реальность даже после изменения условий собственного существования.

Я почувствовал, как неприятный холодок медленно поднимается вдоль позвоночника.

— Получается, человек способен продолжать жить, совершенно не подозревая, что его физическое тело давно перестало существовать?

Каспер не отвёл взгляда.

— Иногда наиболее убедительной иллюзией оказывается именно та, в существовании которой человек никогда не сомневался.

— Ты опять не ответил прямо.

— Потому что некоторые ответы невозможно принять, пока сознание не подготовлено к их пониманию.

Я раздражённо выдохнул.

— Знаешь, после подобных разговоров мне начинает казаться, что единственный нормальный человек в этой больнице — тот, кто вообще ни о чём не задумывается.

— Возможно, именно поэтому некоторым людям здесь значительно спокойнее, чем тебе.

Я собирался возразить, однако в этот момент за дверью послышались лёгкие шаги.

Через несколько секунд дверь открылась, и на пороге появилась Люба.

Она вошла, придерживая небольшой металлический поднос с медицинскими принадлежностями, и, заметив меня, на мгновение остановилась.

— Кай? Я думала, ты уже вернулся к себе.

— Собирался, но Каспер решил окончательно разрушить мои представления о жизни, смерти и устройстве Вселенной. Теперь опасаюсь выходить в коридор, поскольку совершенно не уверен, в каком измерении окажусь.