Жнец душ: девятая душа

— Да заходи ты уже, сколько можно вопросы задавать!

Я хотел возразить, однако, заметив, что девушка уже открыла дверь, невольно заглянул внутрь.

Помещение оказалось значительно просторнее, чем я предполагал. Несколько медицинских шкафов, металлический столик с инструментами, кушетка и стоявшая возле неё стойка для капельницы создавали вполне обычную обстановку, если не считать того, что находившийся внутри человек совершенно не походил на пациента, спокойно ожидающего завершения процедуры.

На кушетке лежал бродяга.

Его правая рука была вытянута вдоль тела, а к установленной в вене игле тянулась прозрачная трубка, соединённая с подвешенной над ним ёмкостью.

При виде меня он попытался приподняться, однако тут же болезненно поморщился.

— Кай?.. А ты чего здесь?

Я остановился на пороге.

— Хотел спросить у тебя то же самое.

Бродяга перевёл взгляд на медсестру.

— Она сказала, что мне помочь хочет.

— В чём помочь?

Он смущённо отвёл глаза.

— Да так… По одному делу.

Медсестра тем временем приблизилась к кушетке, поправляя край белого халата.

— Не стоит стесняться своих желаний, — мягко произнесла она. — В каждом человеке живёт стремление стать лучше, привлекательнее, счастливее, и ничего постыдного в этом нет.

Бродяга нервно усмехнулся.

— Вот именно, я ж ей и говорю, что другим всё достаётся, а мне будто нарочно ничего.

Я посмотрел на него с недоумением.

— О чём ты?

— Да о жизни, Кай, о чём же ещё! — раздражённо ответил он. — Посмотри на себя, молодой, здоровый, женщины на тебя внимание обращают, а я всю жизнь словно прокажённый, от которого каждый норовит отвернуться.

Его взгляд скользнул по лицу медсестры.

— Вот она, например, красивая, молодая, небось и мужики вокруг неё постоянно крутятся, а мне даже поговорить с такой женщиной раньше не доводилось.

Медсестра наклонилась к нему, и её улыбка приобрела странное выражение.

— Значит, вы хотели бы, чтобы окружающие смотрели на вас иначе?

— А кто ж не хотел бы?

— Чтобы женщины находили вас привлекательным, а мужчины завидовали вашей внешности?

Бродяга оживился.

— Вот именно! Чтобы хоть раз в жизни почувствовать себя человеком, которому есть чем гордиться.

— И ради этого вы готовы измениться?

— Да хоть сейчас, если такое возможно.

Девушка медленно выпрямилась.

— Тогда я действительно могу вам помочь.

Мне всё происходящее показалось настолько нелепым, что я невольно перевёл взгляд на Боса, ожидая увидеть хотя бы тень недоумения, однако тот продолжал стоять возле двери с совершенно безучастным выражением лица.

— Послушайте, — вмешался я, обращаясь к медсестре. — Мне кажется, вы что-то перепутали. Меня сюда вызвали якобы по просьбе Ирины, а вовсе не для обсуждения внешности нашего товарища.

Девушка повернула голову.

— Разумеется, Кай, мы обязательно поговорим и об этом, только сначала позвольте закончить начатое.

В её голосе появилась едва уловимая перемена, заставившая меня насторожиться.

Я посмотрел на капельницу.

В прозрачной ёмкости находилась жидкость необычного оттенка, который трудно было определить при тусклом освещении. Она медленно стекала по трубке, исчезая под повязкой на руке бродяги.

— Что вы ему вводите? — спросил я.

— То, что поможет ему получить желаемое.

— А конкретнее?

Медсестра улыбнулась, но на этот раз её улыбка показалась мне совершенно неестественной.

— Иногда, чтобы обрести новую внешность, необходимо избавиться от старой.

Бродяга тихо рассмеялся.

— Ну, коли так, я согласен, только сделайте меня покрасивее.

Девушка приблизилась к нему, осторожно коснувшись пальцами его щеки.

— А вы уверены, что понимаете, чего именно желаете?

— Конечно, понимаю.

— Тогда посмотрите на меня внимательнее.

Она наклонилась так близко, что между их лицами оставалось всего несколько сантиметров.

— Вы ведь считаете меня красивой?

Бродяга смущённо закивал.

— Ещё бы!

— И, наверное, завидуете тем, кто может пользоваться моей благосклонностью?

Он не ответил, однако выражение его лица оказалось достаточно красноречивым.

— А знаете ли вы, сколько стоит такая красота?

Мне показалось, что освещение в помещении внезапно изменилось, хотя ни одна лампа не погасла.

Тени вокруг медицинских шкафов стали гуще, металлические поверхности утратили привычный блеск, а воздух наполнился странным сладковатым запахом, напоминавшим увядшие цветы, слишком долго простоявшие в закрытой комнате.

Бродяга беспокойно пошевелился.

— Что-то мне нехорошо…

Медсестра продолжала смотреть на него.

— Неужели?

— Руку жжёт, — пробормотал он, пытаясь повернуть голову к капельнице. — И внутри как-то… будто горячее что-то разливается.

Я сделал шаг вперёд.

— Прекратите процедуру!

Девушка даже не обернулась.

— Не мешайте, Кай, наш пациент только начинает понимать истинную цену своего желания.

Бродяга застонал, пытаясь освободить руку.

— Снимите эту штуку! Мне больно!

Он дёрнулся, однако его движения неожиданно стали скованными, словно невидимая тяжесть придавила тело к кушетке.

— Что вы с ним делаете?! — крикнул я, бросаясь вперёд.

Именно тогда произошло нечто, заставившее меня остановиться.

Медсестра медленно повернула голову, и я увидел, как по её безупречно гладкой щеке пробежала тонкая тёмная трещина.

Сначала мне показалось, будто на коже появилась обычная морщина, однако уже через мгновение её края разошлись, обнажив под собой нечто серое и бесформенное.

Девушка продолжала улыбаться.

— Вам ведь нравится моя красота? — спросила она у бродяги, словно совершенно не замечая происходивших с ней изменений.

Тот смотрел на неё расширенными от ужаса глазами.

— Господи… Что с вашим лицом?

— Разве вы не этого хотели?

Она провела ладонью по щеке, и небольшой участок кожи отделился, словно отсыревшая штукатурка, обнажив потемневшую поверхность, напоминавшую истлевшую плоть.

Я почувствовал, как желудок болезненно сжался.

Её волосы, ещё недавно аккуратно уложенные, начали терять блеск, постепенно превращаясь в тусклые спутанные пряди, которые одна за другой отделялись от головы и бесшумно опускались на белый халат.

— Красота, — продолжала она, — удивительное заблуждение, заставляющее людей завидовать тому, чего они совершенно не понимают.

Кожа на её лбу сморщилась, приобретая болезненный сероватый оттенок, а вокруг глаз проступили глубокие впадины, постепенно изменявшие черты привлекательного лица до неузнаваемости.

— Вы завидовали моей молодости, моему лицу, моему телу, даже не подозревая, что всё это давно перестало принадлежать живому существу.

Бродяга попытался закричать, однако вместо крика из его горла вырвался надрывный хрип.

— Уберите её от меня! Кай, помоги!

Я снова рванулся к кушетке, но неожиданно почувствовал, как пространство вокруг словно утратило привычную устойчивость.

Стены процедурного кабинета дрогнули, отдаляясь друг от друга, а металлический столик, стоявший совсем рядом, показался настолько далёким, будто между нами пролегла целая пропасть.

Бос исчез из поля зрения.

Я попытался обернуться, однако тело перестало слушаться, словно мои движения принадлежали кому-то другому.

Медсестра тем временем склонилась над бродягой, и её лицо продолжало изменяться.

Один за другим обнажались неровные участки потемневшей ткани, губы истончались, открывая зубы, а некогда привлекательные глаза глубоко западали, сохраняя при этом пугающе осмысленный взгляд.

Она больше не походила на молодую женщину, встретившую нас в палате.

Передо мной находилось существо, чья красота оказалась лишь тщательно подобранной оболочкой, скрывавшей нечто давно умершее.

— Теперь вы понимаете, чему завидовали? — прошептала она.

Бродяга извивался на кушетке, безуспешно пытаясь избавиться от мучительного ощущения, распространявшегося по всему телу.

— Нет… Не надо… Мне больно… Оно меня изнутри разъедает!

Медсестра приблизила к нему своё обезображенное лицо.

— А теперь вы понимаете, что испытываю я?

Её голос изменился, приобретя низкие, надтреснутые интонации, которые никак не могли принадлежать прежней молодой женщине.

— Вы видели только то, что хотели видеть, завидуя чужой красоте и не задумываясь, какое уродство может скрываться под её поверхностью.

Бродяга судорожно втянул воздух.

— Помогите… Кто-нибудь…

— Вы хотели стать таким же привлекательным, как я, — продолжала она, медленно проводя костлявыми пальцами по его лицу. — Тогда позвольте мне поделиться с вами своей красотой.

Я увидел, как кожа на его щеках начала приобретать тот же болезненный оттенок, который несколькими мгновениями раньше появился на лице медсестры.

Сначала изменения казались почти незаметными, однако вскоре они распространились по шее, оставляя за собой тёмные неровные пятна, словно неведомая болезнь стремительно уничтожала всё живое на своём пути.

Бродяга попытался поднять руку, но пальцы лишь беспомощно скользнули по поверхности кушетки.

— Что со мной происходит?!

— Вы становитесь красивее, — ласково ответила медсестра.

Его лицо исказилось от боли.

Казалось, нечто невидимое, проникнув внутрь тела, медленно разрушало его, превращая каждое движение в невыносимую пытку.

Я слышал его хриплое дыхание, видел судорожные попытки освободиться, однако не мог понять, почему продолжаю стоять неподвижно, словно наблюдая происходящее через толстое стекло.

— Хватит! — попытался закричать я.

Собственный голос прозвучал настолько глухо, что я едва узнал его.

В этот момент мне показалось, будто кто-то произнёс слова непосредственно внутри моей головы.

«Не вмешивайся».

Я замер, узнав знакомые интонации.

— Атаман?..

Ответа не последовало.

Вместо этого пространство вновь дрогнуло, и я почувствовал, как невидимая сила медленно оттесняет меня куда-то в глубину собственного сознания.

Последнее, что удалось различить перед наступившим помрачением, было лицо бродяги, обращённое ко мне с немой мольбой.

Когда способность воспринимать окружающее начала возвращаться, я обнаружил себя стоящим возле медицинской кушетки.

В помещении царила непривычная тишина.

Медсестра находилась неподалёку, поправляя рукава белого халата, а её лицо вновь приобрело прежние привлекательные черты, словно произошедшее несколько мгновений назад было всего лишь чудовищной галлюцинацией.

Я медленно перевёл взгляд на бродягу.

Он лежал неподвижно, повернув голову набок, а его рука по-прежнему оставалась соединённой с капельницей.

Никаких следов фантастического разложения, которое я только что наблюдал, на его лице не было.

Передо мной находился тот же самый человек, которого совсем недавно увели из палаты под предлогом обычной медицинской процедуры.

Только теперь он не дышал.

— Что… произошло? — с трудом произнёс я.

Медсестра посмотрела на меня с выражением искреннего удивления.

— Вам нехорошо, Кай?

Я не ответил, продолжая разглядывать неподвижное тело.

В памяти всплывали отдельные картины: разрушающееся лицо молодой женщины, мучительные крики бродяги, тёмная жидкость в прозрачной трубке и знакомый голос, прозвучавший где-то внутри сознания.

Я не мог определить, какая часть увиденного действительно произошла, а какая оказалась порождением моего измученного воображения.

— Он умер? — спросил я, хотя ответ уже был очевиден.

Медсестра опустила глаза.

— К сожалению, иногда организм реагирует на лечение совершенно непредсказуемым образом.

Я посмотрел на капельницу.

В её прозрачной ёмкости ещё оставалось немного жидкости, а трубка продолжала тянуться к неподвижной руке бродяги.

Что именно находилось внутри, я не знал, однако воспоминание о его последних словах заставило меня содрогнуться.

— Вы же видели, что ему плохо! Почему ничего не сделали?

Девушка медленно подняла голову.

— А разве вы сами не находились рядом?

Этот вопрос прозвучал настолько неожиданно, что я растерялся.

— Я пытался ему помочь!

— Правда?

Она посмотрела на мои руки, после чего вновь перевела взгляд на моё лицо.

— Тогда почему не помогли?

Я хотел ответить, однако обнаружил, что совершенно не помню, чем занимался в последние мгновения перед возвращением сознания.

Мне казалось, будто между увиденным кошмаром и настоящим существовал небольшой промежуток времени, который кто-то намеренно вырезал из моей памяти.

— Где Бос? — неожиданно спросил я, оглядывая помещение.

— Он уже ушёл, — спокойно ответила медсестра.

— А Ирина?

— Что Ирина?

— Вы сказали, что она вызывает меня для разговора.

Девушка некоторое время смотрела на меня, словно пытаясь вспомнить обстоятельства нашего появления в процедурном кабинете.

— Ах да, разумеется.

Её губы тронула едва заметная улыбка.

— Боюсь, сегодня разговор придётся отложить.

— Почему?

— Возникли непредвиденные обстоятельства.

Я снова посмотрел на бродягу.

Его лицо сохраняло выражение странного, почти детского удивления, словно даже в последние мгновения жизни он не мог поверить, что обещанная красота обернулась столь чудовищной расплатой.

— И что теперь будет с ним?

— Не беспокойтесь, Кай, — произнесла медсестра, направляясь к двери. — О нём позаботятся.

Она остановилась на пороге и, слегка повернув голову, добавила:

— А вам лучше вернуться в палату, поскольку сегодняшний день и без того выдался утомительным.

Я остался стоять возле кушетки, не в силах избавиться от ощущения, что только что стал свидетелем чего-то гораздо более страшного, чем обыкновенная смерть.

Меня мучил не столько сам факт гибели бродяги, сколько обстоятельства, при которых она произошла.

Я прекрасно помнил лицо медсестры, постепенно превращавшееся в отвратительную маску разложения, и одновременно видел перед собой совершенно обычную молодую женщину, на которой не осталось ни малейшего следа пережитого превращения.

Ещё сильнее тревожил голос Атамана.

Он прозвучал именно тогда, когда я попытался вмешаться, а последовавший провал в памяти заставлял предполагать, что моё второе полушарие вновь воспользовалось возможностью действовать самостоятельно.

Однако никаких доказательств этому у меня не было.

Я медленно направился к выходу, стараясь не смотреть на неподвижное тело человека, которого ещё совсем недавно считал одним из своих товарищей по несчастью.

У самой двери неожиданно вспомнились слова Каспера о книге Жнеца.

«Это означает, что вероятность такого исхода достаточно велика».

Получалось, что книга вновь оказалась права.

Только теперь я не мог избавиться от значительно более неприятного предположения.

Возможно, она не просто предупреждала меня о грядущих событиях, а показывала последствия решений, которые кто-то уже успел принять.

И если это действительно было так, оставался вопрос, на который мне совершенно не хотелось находить ответ.

Кто именно решил, что бродяга должен умереть, и почему для исполнения этого решения понадобилось моё собственное тело?

Я вышел в коридор, чувствуя, как за спиной медленно закрывается дверь процедурного кабинета.

Впереди меня ожидала встреча с Каспером, которому предстояло рассказать о случившемся, однако мысли вновь и вновь возвращались к Ирине.

Ведь именно её именем меня заманили сюда.

И теперь мне предстояло выяснить, действительно ли она имела отношение к произошедшему или кто-то намеренно воспользовался её именем, чтобы заставить меня стать свидетелем очередной смерти.

Эпизод 24. По ту сторону отражения

Утро просачивалось в палату сквозь мутные оконные стёкла, постепенно вытесняя темноту из прохода между кроватями. От сырой стены тянуло холодом, под потолком дрожал бледный свет, а знакомый запах лекарств, въевшийся, казалось, даже в железные спинки коек, вызывал тошноту ещё до того, как я окончательно проснулся. Потянувшись к краю одеяла, я задержал руку и посмотрел туда, где раньше лежал бродяга.

Его кровать уже не пустовала.

Мажор, сидевший на свежей простыне, неторопливо устраивал свои вещи возле тумбочки, время от времени поворачивая голову в мою сторону. Подушка, ещё не успевшая примяться под чужим затылком, белела на фоне серой стены с какой-то неуместной аккуратностью. От прежнего хозяина здесь ничего не осталось, и эта поспешная чистота раздражала сильнее, чем оставленные им грязные следы.

Вчера человек занимал место, разговаривал, огрызался, а сегодня достаточно было сменить бельё, чтобы его присутствие стало никому не нужным воспоминанием.

— Теперь, получается, в одной палате лежать будем, — произнёс мажор, заметив, что я проснулся.

— Вижу, уже устроился, — ответил я, приподнимаясь на локте.

— Место освободилось, вот и перевели.

Он говорил спокойно, однако смотрел слишком внимательно для человека, всего лишь сообщавшего о переселении. Его взгляд задержался на моих руках, скользнул к лицу и остановился, словно мажор ожидал увидеть что-то, способное подтвердить уже сложившуюся у него мысль.

— В соседней палате тесно стало? — спросил я.

— Там теперь тоже свободно, сам знаешь.

Упоминать Жору он не стал, но я и без того понял, о ком шла речь. После разговора в столовой мажор смотрел на меня именно так — прищурившись, с неприятным терпением человека, который пока не может предъявить доказательства, но уже выбрал виноватого.

Я опустил ноги на пол, стараясь не показывать, насколько мне не нравилось такое соседство.

— Тогда устраивайся, раз перевели.

— А ты спал спокойно?

Пальцы сами собой сжались на краю матраса, однако я заставил себя разжать их, прежде чем повернуться к нему.

— Настолько, насколько здесь вообще можно спокойно спать.

Мажор чуть наклонил голову, принимая ответ, хотя по его лицу было видно, что ни одному моему слову он не поверил. Продолжать разговор я не собирался. Ещё не хватало с самого утра объяснять ему, что произошло с Жорой и бродягой, подбирая такие слова, после которых меня не привязали бы к кровати.

Емеля, сгорбившись на своей койке, смотрел перед собой измученными глазами. Казалось, он прислушивался к нашему разговору, но стоило где-нибудь скрипнуть пружине, как его внимание мгновенно перемещалось в сторону звука. Амок лежал, отвернувшись к стене, а Каспер, покачиваясь возле своей подушки, перебирал что-то в ладони.

Всё выглядело привычно, и именно эта привычность, установившаяся после очередной смерти, не давала мне покоя.

Когда дверь открылась и в палату вошла Люба, я невольно выпрямился. Она несла поднос, придерживая его обеими руками, и, встретившись со мной взглядом, едва заметно замедлила шаг. Следом появилась Ирина, чьё спокойствие уже само по себе могло вывести меня из себя.

— Как самочувствие, Кай? — спросила она, остановившись неподалёку.

— Смотря с чем сравнивать.

Ирина оглядела меня, словно ответ был всего лишь привычной помехой при осмотре, после чего перевела взгляд на мажора.

— На новом месте удобно?

— Привыкну, — отозвался тот, не выпуская меня из виду.

Она положила ладонь ему на плечо, ненадолго задержав пальцы на ткани одежды. Обычный жест, которым можно было успокоить пациента или обозначить участие, почему-то показался мне слишком уверенным, почти хозяйским.

Я посмотрел на её руку, затем на мажора, и неприятная догадка сразу нашла себе место среди остальных подозрений.

— Ирина, скажи мне одну вещь. У вас здесь принято переводить пациентов из палаты в палату после каждой смерти?

Убрав ладонь с его плеча, она повернулась ко мне.

— Тебя беспокоит новый сосед?

— Меня беспокоит, что он интересуется мной гораздо больше, чем собственным лечением.

Мажор усмехнулся, однако в разговор не вмешался.

— Ты слишком много значения придаёшь обыкновенному переводу, — произнесла Ирина. — Постарайся заняться своим состоянием.

— Моим состоянием здесь, я смотрю, и без меня есть кому заниматься.

Люба поставила поднос на тумбочку, и тихий звон заставил меня перевести на неё взгляд. Она не смотрела на сестру, но по тому, как напряглись её пальцы, я понял, что разговор ей не нравился.

Ирина ничего объяснять не собиралась. Стоя возле кровати, которую теперь занимал мажор, она выглядела настолько уверенно, будто в этой палате всё давно было расставлено по местам, включая меня самого.

Сказать вслух, что мажора подселили для наблюдения, очень хотелось, однако я удержался. Если всё действительно обстояло именно так, предупреждать их о своих догадках было глупо. Если же я ошибался, Ирина с удовольствием воспользовалась бы ещё одним поводом напомнить о моём лечении.

Дождавшись, пока женщины отойдут к выходу, я поднялся и последовал за ними. Мажор проводил меня взглядом, от которого даже между лопатками возникло неприятное ощущение, будто кто-то осторожно упёрся туда пальцем.

— Люба, мне нужно с тобой поговорить.

Она остановилась у двери, а Ирина, оказавшаяся чуть дальше в коридоре, обернулась.

— Что ты хотел узнать, Кай? — спросила Люба.

Я посмотрел на неё, пытаясь отыскать в знакомом лице хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться и поверить, что сейчас мне ответят честно.

— То, что я вижу про отца… Это действительно происходило?

Люба опустила глаза к моим рукам.

— Ты слишком измотан. После всего случившегося тебе нужно прийти в себя.

— Я не спрашиваю, нужно ли мне отдыхать. Я спрашиваю, убивал ли он этих людей.

Она подняла на меня взгляд, и на мгновение мне показалось, что ответ уже готов сорваться с её губ.

— Ты видел то, что происходило, — произнесла Ирина.

Я повернулся к ней, почувствовав холодок, пробежавший по спине.

— Значит, это не просто сны?

— От того, как ты их называешь, прошлое не изменится.

Она сказала это без торжества, почти равнодушно, и от такого спокойствия мне захотелось схватить её за руку, удержать на месте и заставить объяснить всё до конца.

— Тогда почему они здесь? — спросил я, кивнув в сторону палаты. — Почему я разговариваю с людьми, которых мой отец…

Закончить фразу не получилось. В голове снова возникли лица, увиденные в другом времени, и наложились на лица тех, с кем я просыпался под одной крышей.

Люба осторожно коснулась моего предплечья.

— Кай, пожалуйста, не торопись с выводами.

— А с чем мне торопиться? Здесь люди исчезают один за другим, а вы разговариваете так, будто я неправильно понял расписание процедур.

— Ты хочешь получить сразу все ответы, — сказала Ирина. — Но ты пока не знаешь, что делать даже с теми, которые у тебя уже есть.

— А ты, конечно, знаешь.

Она выдержала мой взгляд, ничего не ответив, после чего пошла по коридору. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как злость упирается в бессилие и от этого становится ещё тяжелее.

Люба осталась рядом.

— Почему ты боишься моих вопросов? — спросил я тише.

Она медленно убрала руку с моего предплечья.

— Я боюсь не твоих вопросов, Кай. Я боюсь того, что ты можешь сделать, получив ответы.

Пока я пытался понять, было ли это предупреждением или просьбой, она вернулась в палату, оставив меня возле раскрытой двери.

До умывальника я добрался, почти не замечая коридора. Хотелось умыться, смыть с лица липкую духоту и хотя бы ненадолго прекратить разговор, который продолжался у меня в голове, несмотря на то что рядом уже никого не было.

Из крана вырвалась неровная струя. Подставив ладони, я несколько раз плеснул на лицо холодной водой, затем упёрся руками в края раковины и замер, позволив каплям стекать по подбородку.

Зеркало передо мной потемнело по краям от старости. В глубине стекла отражались побелённый потолок, дверь за моей спиной и человек, которому явно не помешало бы оказаться подальше от этого места.

Проведя мокрой ладонью по лицу, я поднял глаза и увидел, что отражение улыбается.

Моя рука застыла возле щеки.

— Вид у тебя, братан, будто тебя всю ночь по лестнице катали, — произнёс Атаман.

Знакомое лицо проступало в стекле неровно, словно ему с трудом удавалось удерживаться на поверхности. За его тяжёлыми чертами угадывались мои собственные, и от этого хотелось отвернуться, однако я продолжал смотреть.

— Ты опять здесь.

— А куда мне от тебя деваться?

Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла вялой. Прежней силы в нём ещё не было, хотя привычная издёвка оставалась на месте.

Я сильнее вцепился в край раковины.

— Мне нужно знать, что здесь происходит.

— Ты хоть раз ко мне с другим обращался?