Жнец душ: девятая душа

Бродяга перестал жевать, настороженно прислушиваясь к каждому слову, а Амок, оторвавшись от своей тарелки, повернулся в нашу сторону.

— Вчера вечером Жорик опять нажрался всякой дряни, — продолжил мажор, откинувшись на спинку скамьи. — Огурцы, помидоры, какие-то соленья… Я ему ещё говорил, что добром это не кончится, но разве он кого-нибудь слушал?

Он ненадолго замолчал, словно заново переживая обстоятельства прошедшей ночи.

— Потом у него живот прихватило, и он среди ночи попёрся в туалет. Я даже посмеялся над ним, когда он уходил, а теперь выясняется, что обратно он уже не вернулся.

Мажор подался вперёд, опершись локтями о стол.

— Утром мне сообщили, что Жоры больше нет, только объяснить толком, что произошло, никто не удосужился.

— И какое отношение всё это имеет ко мне? — спросил я.

— Самое непосредственное, если верить тому, что мне сегодня рассказали.

Произнеся последние слова, он повернул голову к бродяге.

Тот заметно напрягся, продолжая ковырять ложкой остывающую кашу.

— Ну, расскажи ему, что ты ночью видел, — предложил мажор, не скрывая удовлетворения.

Бродяга нехотя поднял голову и, почесав небритую щёку, перевёл взгляд с мажора на меня.

— Да чего тут рассказывать… Ночью кто-то из нашей палаты выходил.

— У нас много народу, — заметил я. — Кто именно?

— Так ведь с твоей койки человек поднялся.

Я почувствовал, как внутри неприятно похолодело.

— Ты уверен, что именно с моей?

— А чего мне путать-то? — удивился бродяга. — Я койки хорошо запомнил и знаю, кто где лежит.

Мажор торжествующе развёл руками, словно только что получил неопровержимое доказательство моей виновности.

Однако меня заинтересовало совсем другое обстоятельство.

— Подожди, — произнёс я, внимательно разглядывая бродягу. — Ты видел лицо человека, который выходил?

Тот замялся, опустив взгляд на свои руки.

— Лицо-то я не разглядел.

— Тогда почему решил, что это был именно я?

Бродяга недовольно пошевелился, словно мой вопрос показался ему совершенно бессмысленным.

— А кто ещё мог с твоей кровати подняться? Ночью темно было, луна через окно светила, да только света-то от неё немного. Я видел, как человек встал с твоего места, постоял возле койки, а потом к двери направился.

Он помолчал, собираясь с мыслями, после чего добавил:

— Лица я не рассмотрел, да и не присматривался особенно. Мало ли кому ночью приспичило выйти.

Слушая его объяснение, я постепенно осознавал, насколько неприятным оказалось сложившееся положение.

Бродяга не пытался меня оговорить.

Он действительно видел человека, поднявшегося с моей койки, и совершенно справедливо предположил, что этим человеком был я.

Темнота не позволила ему различить лицо, однако само место, откуда поднялась фигура, не оставляло особых оснований для сомнений.

А ведь именно так всё и должно было выглядеть.

Для остальных обитателей палаты Атаман не существовал в качестве отдельного человека.

Никто из них не мог увидеть его рядом со мной, услышать его голос или заметить отражение, которое порой возникало перед моими глазами.

Окружающие видели только меня, независимо от того, кто в действительности управлял нашим телом.

Следовательно, если ночью Атаман поднялся с моей койки и отправился в туалет, бродяга совершенно искренне мог утверждать, что видел именно меня.

Эта мысль оказалась значительно неприятнее любого обвинения.

— Ну что, Кай, теперь вспомнил? — спросил мажор, заметив моё замешательство.

— Я не помню, чтобы выходил ночью из палаты, — ответил я после непродолжительной паузы.

— Удобно получается, — усмехнулся он. — Когда нужно оправдаться, память сразу отказывает.

— Я говорю то, что знаю.

— А я тебе говорю, что из-за тебя человек погиб!

Последние слова прозвучали настолько громко, что несколько пациентов за соседним столом обернулись в нашу сторону.

Мажор, заметно распаляясь, продолжал наступать:

— Сначала Жорик среди ночи исчезает, потом выясняется, что ты тоже куда-то выходил. А ещё из вашей палаты такие вопли доносились, что я уже подумал, будто там кого-то режут.

При упоминании ночных криков Емеля заметно вздрогнул.

Я невольно посмотрел на него, вспомнив, как он, обезумев от страха, пытался спастись от существа, которое было невидимо для меня.

— Емеле я помог, — произнёс я, стараясь не повышать голоса.

— Он действительно помог, — неожиданно подтвердил Емеля, с трудом подняв голову.

Мажор раздражённо повернулся к нему.

— Тебя сейчас никто не спрашивает.

— А ты попробуй спросить, прежде чем обвинять, — вмешался я.

В этот момент Амок с такой силой ударил ладонью по столу, что стоявшая перед ним кружка подпрыгнула, расплескав чай.

— Ты чего огрызаешься?! — рявкнул он, поднимаясь со скамьи.

Его лицо налилось краской, на шее выступили напряжённые жилы, а тяжёлое дыхание выдавало едва сдерживаемую ярость.

— Я разговариваю с мажором, а не с тобой, — ответил я, чувствуя, как раздражение постепенно вытесняет осторожность.

— Будешь отвечать, когда тебя спрашивают!

— Тогда научись сначала задавать вопросы, а не орать на всю столовую.

Каспер, сидевший рядом, едва заметно коснулся моего локтя.

— Кай, не стоит, — негромко произнёс он.

Однако отступать было поздно.

Амок уже обогнул край стола, приближаясь ко мне с выражением такой откровенной ненависти, будто только и ждал подходящего повода для расправы.

Мажор наблюдал за происходящим, не предпринимая ни малейшей попытки остановить его.

— Жору убил Атаман, — произнёс я, глядя на приближавшегося Амока. — Не я.

Мажор коротко рассмеялся.

— Атаман, значит? Удобно ты всё придумал. Получается, ты ни при чём, а виноват какой-то невидимый приятель?

Я стиснул зубы, понимая, насколько нелепо мои объяснения должны звучать для человека, не подозревающего о существовании второго сознания.

Они не видели Атамана, не слышали его голоса и не могли представить, что внутри одного тела способны существовать две самостоятельные личности, каждая из которых стремится распоряжаться происходящим по собственному усмотрению.

Для них все поступки Атамана неизбежно становились моими поступками.

Именно эта неразделимость превращала правду в самое неправдоподобное оправдание.

— Слышал, что он несёт? — обратился мажор к Амоку, продолжая усмехаться.

Тот, не ответив, резко схватил меня за одежду на груди и с такой силой дёрнул на себя, что край стола болезненно вдавился мне в живот.

Попытавшись освободиться, я ударил его по запястью, однако пальцы Амока лишь крепче сжали ткань.

— Отпусти меня, пока сам не пожалел, — процедил я сквозь зубы.

В ответ он попытался ударить меня свободной рукой.

Уклонившись, я упёрся ладонью в столешницу и, резко вывернувшись, оттолкнул его от себя.

Раздался грохот падающей посуды.

Кто-то вскочил со скамьи, опрокинув её на пол, а вокруг немедленно поднялся возмущённый гул.

Амок, потеряв равновесие лишь на мгновение, снова бросился на меня.

Первый удар пришёлся в плечо, заставив меня отступить, тогда как от второго удалось уклониться, хотя теснота между столами практически лишала возможности маневрировать.

Почувствовав, как его пальцы сомкнулись на моей шее, я ударил в ответ, стараясь освободиться прежде, чем он окончательно прижмёт меня к скамье.

Перед глазами мелькнуло перекошенное яростью лицо.

Вокруг кричали, кто-то пытался разнять нас, однако отдельные голоса сливались в сплошной гул, сквозь который я едва различал собственное учащённое дыхание.

Каспер что-то говорил, настойчиво пытаясь привлечь моё внимание, но я уже не мог разобрать его слов.

Внезапно чьи-то сильные руки схватили меня сзади, резко оттаскивая от Амока.

Обернувшись, я успел увидеть Боса.

Прежде чем мне удалось понять его намерения, последовал тяжёлый удар по голове, от которого окружающее пространство на мгновение утратило привычные очертания.

Пошатнувшись, я попытался удержаться на ногах, однако сбоку возник Шнырёв, и новый удар окончательно лишил меня равновесия.

Столы, лица и тусклые потолочные светильники смешались в бесформенное пятно.

Падая, я ещё успел заметить расплескавшийся по полу чай, перевёрнутую кружку и чьи-то ноги, поспешно отступавшие в сторону.

Затем шум столовой начал постепенно отдаляться, превращаясь в низкий, протяжный гул, внутри которого неожиданно проступили ритмичные удары басов.

Громкая музыка обрушилась на меня прежде, чем я успел открыть глаза.

Оказавшись посреди полутёмного помещения, наполненного густым табачным дымом, я некоторое время пытался понять, каким образом больничная столовая могла превратиться в ночной клуб.

Под потолком медленно вращались разноцветные световые пятна, скользившие по лицам посетителей, стенам и тесно расставленным столикам. Из массивных колонок доносилась оглушительная музыка, заставлявшая дрожать стёкла и отдававшаяся неприятной вибрацией где-то под рёбрами.

Возле барной стойки, заставленной бутылками с яркими иностранными этикетками, толпились молодые люди в кожаных куртках, широких пиджаках и джинсах, которые ещё недавно считались едва ли не главным признаком достатка.

Девушки, щедро воспользовавшиеся косметикой, смеялись, поправляя пышные причёски, а мужчины, перекрикивая музыку, обсуждали деньги, автомобили и какие-то сомнительные сделки.

В обстановке заведения чувствовалась характерная для девяностых попытка изобразить роскошную жизнь, прикрывая её внешним блеском убогость окружающей действительности.

Я уже научился узнавать подобные видения по особому ощущению времени, которое невозможно было объяснить, но трудно с чем-либо перепутать.

Судя по обстановке, передо мной вновь разворачивались события 1993 года.

Постепенно привыкнув к полумраку, я заметил за одним из столиков знакомую компанию.

Мажор сидел, развалившись на мягком диване, лениво вращая в пальцах стакан с янтарной жидкостью. Его волосы были тщательно уложены, ворот дорогой рубашки небрежно расстёгнут, а на шее поблёскивала массивная золотая цепочка.

Напротив расположился Жора, который даже во время разговора не переставал жевать, время от времени протягивая руку к тарелке с закуской.

Рядом с ними стоял Амок.

Узнав его, я невольно остановился.

В прошлом он выглядел моложе, однако уже тогда в его движениях чувствовалась неприятная нервозность, а взгляд, постоянно скользивший по сторонам, выдавал человека, привыкшего настороженно следить за окружающими.

Подойдя ближе, я остановился возле стола, прекрасно понимая, что присутствующие не способны ни увидеть, ни услышать меня.

— Мне неприятности не нужны, — раздражённо говорил мажор, обращаясь к Амоку. — Сколько раз тебе повторять, чтобы всё происходило тихо?

— Я же сказал, что разберусь, — ответил тот.

— Ты постоянно разбираешься, а потом приходится исправлять последствия твоей самодеятельности.

Жора, оторвавшись от тарелки, недовольно проворчал:

— Исправлять-то мне приходится.

Мажор медленно повернул к нему голову.

— А тебя кто-нибудь спрашивал?

Толстяк поспешно опустил взгляд, предпочтя продолжить трапезу.

Мажор снова обратился к Амоку:

— Твоя задача простая: найти подходящих девчонок и привезти сюда, не привлекая лишнего внимания. Никаких свидетелей, никаких разговоров и уж тем более никаких неприятностей с милицией.

Амок молча кивнул.

— А если снова что-нибудь пойдёт не так, — продолжил мажор, — последствия будешь устранять самостоятельно.

Затем он повернулся к Жоре.

— И ты заканчивай жаловаться. Мне совершенно неинтересно, насколько тяжело тебе приходится копать землю.

Жора, вытерев рот ладонью, поспешил заверить:

— Там всё надёжно. Никто ничего не найдёт.

— Вот и постарайся, чтобы так оставалось.

На несколько мгновений музыка стала громче, и остаток разговора утонул в оглушительных басах.

Я стоял неподвижно, постепенно осознавая истинный смысл услышанного.

Амок занимался поиском и похищением девушек, доставляя их мажору, тогда как Жора избавлялся от последствий преступлений, скрывая тела несчастных там, где их никто не должен был обнаружить.

В памяти всплыло кладбище, которое я видел в одном из предыдущих видений, и фигура отца, стоявшего перед человеком, обречённым расплатиться за совершённое.

Теперь отдельные события прошлого постепенно складывались в единую картину, обнажая связи, о существовании которых я прежде мог лишь догадываться.

Посмотрев на Жору, я почувствовал отвращение.

Толстяк продолжал поглощать еду с таким удовольствием, словно только что обсуждал не судьбы погубленных девушек, а предстоящую закупку продуктов.

Его невозмутимость казалась особенно чудовищной на фоне услышанного разговора.

Я уже собирался приблизиться к мажору, надеясь уловить продолжение беседы, когда музыка неожиданно оборвалась, а клубный полумрак начал стремительно растворяться.

Вместо табачного дыма я почувствовал холодный запах сырой земли, машинного масла и старого железа.

Передо мной протянулись длинные ряды гаражей, разделённых узкими проездами, в которых ещё сохранились грязные лужи после недавнего дождя.

Ржавые ворота, покрытые облупившейся краской, тускло поблёскивали под бледным небом. Возле стен валялись промасленные тряпки, обломки досок и пустые жестяные банки, а где-то вдалеке надрывно лаяла собака.

Впереди шёл отец.

Узнав его по знакомой походке, я поспешил следом, стараясь не потерять его из виду среди одинаковых гаражных построек.

Однако почти сразу моё внимание привлекла другая фигура.

На некотором расстоянии перед отцом двигалось высокое существо, облачённое в длинный кожаный плащ.

Я узнал этот плащ мгновенно.

Когда-то он принадлежал отцу.

Теперь же его носило нечто, чья природа оставалась для меня загадкой.

Сущность двигалась бесшумно, временами останавливаясь возле очередного поворота, словно намеренно указывая направление человеку, следовавшему за ней.

Отец не задавал вопросов.

Сосредоточенно глядя перед собой, он продолжал идти, будто уже давно привык доверять своему жуткому спутнику.

Наблюдая за ними, я невольно вспомнил, как постепенно менялись обстоятельства его жизни после первых убийств.

С каждым новым преступлением сущность становилась сильнее, всё настойчивее вмешиваясь в происходящее, тогда как отец, одержимый желанием отомстить за предполагаемую гибель Вани, всё глубже погружался в зависимость от её помощи.

Внезапно существо остановилось возле одного из гаражей.

Из-за приоткрытых ворот донёсся испуганный женский голос.

— Отпусти меня! Пожалуйста, мне больно!

Приблизившись, я увидел Амока, который, крепко удерживая молодую девушку за руку, пытался силой затащить её внутрь.

Несчастная сопротивлялась, упираясь свободной ладонью в железный косяк, однако мужчина лишь сильнее выкручивал ей руку, заставляя согнуться от боли.

— Заходи, тебе сказали! — раздражённо процедил он.

— Отпусти её.

Голос отца прозвучал негромко, но в его спокойствии чувствовалась такая холодная решимость, что Амок невольно замер.

Обернувшись, он несколько секунд разглядывал незнакомца, после чего его взгляд остановился на пистолете, который отец держал в руке.

— Ты кто такой? — настороженно спросил Амок.

— Отпусти девушку.

Отец приблизился ещё на несколько шагов, не сводя с него глаз.

Почувствовав, что сопротивление может закончиться значительно хуже, Амок разжал пальцы, позволяя девушке отступить к стене.

Она прижала освобождённую руку к груди и, испуганно переводя взгляд с одного мужчины на другого, замерла, не решаясь убежать.

— Отойди подальше, — приказал отец, обращаясь к ней.

Девушка послушно сделала несколько шагов, продолжая настороженно наблюдать за происходящим.

Затем отец указал пистолетом на гараж.

— А ты заходи внутрь.

— Послушай, мужик, давай спокойно поговорим…

— Внутрь, я сказал.

Не решаясь спорить, Амок медленно попятился, после чего скрылся за воротами.

Отец последовал за ним.

Я вошёл следом, стараясь рассмотреть окружающую обстановку.

Под потолком горела одинокая лампочка без плафона, освещая старый верстак, покрытый пятнами машинного масла. Вдоль стены тянулись полки с инструментами, банками и автомобильными деталями, а в дальнем углу громоздились изношенные покрышки.

Всё здесь выглядело настолько обыденно, что трудно было представить, какие преступления могли совершаться за этими ржавыми воротами.

Однако при взгляде на Амока я невольно вспомнил историю о Ване и обещанном ему новом луке.

Почувствовав, как внутри поднимается глухая ненависть, я сжал кулаки.

Отец остановился напротив Амока.

— Мальчика помнишь? — спросил он.

— Какого ещё мальчика?

— Которого встретил возле озера. В жёлтой ветровке.

Амок заметно напрягся.

На его лице промелькнуло выражение растерянности, быстро сменившееся настороженным недоумением, однако эта короткая перемена не укрылась от отца.

— Значит, вспомнил, — произнёс он, чуть приподнимая пистолет.

— Я не понимаю, о чём ты…

— Кто был с тобой?

— Никого со мной не было.

— Куда ты дел мальчика?

Амок нервно облизнул губы, после чего украдкой посмотрел на приоткрытые ворота, словно прикидывая расстояние до выхода.

Заметив это движение, отец сместился в сторону, окончательно перекрывая ему путь.

— Даже не думай убежать.

— Ты всё неправильно понял…

— Тогда объясни мне, что произошло.

Позади отца, почти сливаясь с тенью у дальней стены, неподвижно стояла сущность.

Складки кожаного плаща едва заметно колыхались, хотя внутри гаража не ощущалось ни малейшего движения воздуха.

Её лицо оставалось скрытым, но я почему-то был уверен, что она внимательно наблюдает за происходящим, ожидая определённого решения.

— Девушку зачем притащил? — продолжил отец. — Тоже случайно?

— Она сама согласилась…

— Я видел, как ты её тащил.

Амок замолчал.

Отец смотрел на него с таким выражением, словно пытался обнаружить в его лице ответы на все вопросы, которые преследовали его после исчезновения Вани.

Возможно, он надеялся услышать признание, узнать подробности произошедшего или хотя бы понять, почему судьба свела его младшего сына с этим человеком.

Но чем дольше продолжалось молчание, тем отчётливее становилось, что получить желаемые ответы ему не удастся.

Я стоял совсем рядом, ощущая собственное бессилие.

Мне хотелось остановить отца, заставить его задуматься о последствиях, напомнить, что даже самое сильное желание отомстить не способно вернуть утраченное.

Однако прекрасно понимая бесполезность подобных попыток, я всё же невольно произнёс:

— Батя, не надо…

Мой голос растворился в неподвижном воздухе гаража.

В этот момент сущность едва заметно подалась вперёд.

Отец поднял пистолет.

Амок успел раскрыть рот, собираясь что-то сказать, однако выстрел оборвал его слова.

Оглушительный звук ударился о железные ворота и бетонные стены, заставив меня невольно вздрогнуть.

Амока резко отбросило назад.

Задев плечом верстак, он смахнул на пол жестяную банку, содержимое которой с металлическим звоном рассыпалось по бетону.

Потеряв равновесие, мужчина рухнул рядом с разбросанными гайками и инструментами.

Из-под его головы начала медленно растекаться кровь, заполняя небольшие углубления в неровном полу.

Несколько мгновений я неподвижно смотрел на лежащего человека, пытаясь осознать произошедшее.

Это был уже четвёртый выстрел отцовского пистолета.

И хотя передо мной находился человек, причастный к чудовищным преступлениям, сама лёгкость, с которой отец принимал подобные решения, вызывала всё возрастающую тревогу.

Опустив оружие, он некоторое время смотрел на Амока, после чего медленно повернулся к выходу.

В дверном проёме стояла спасённая девушка.

Её лицо побледнело, губы дрожали, а широко раскрытые глаза неотрывно следили за мужчиной, державшим пистолет.

Она видела произошедшее.

Видела лицо отца.

И, судя по выражению её глаз, запомнила его достаточно хорошо.

Отец на мгновение задержался, словно собираясь что-то сказать, однако затем молча направился к выходу.

Девушка поспешно отступила, пропуская его.

Следом за ним двинулась сущность, скользнув мимо несчастной настолько близко, что край кожаного плаща едва не коснулся её руки.

Однако девушка никак не отреагировала, продолжая смотреть вслед удаляющемуся человеку.

Очевидно, она не видела того, кто сопровождал моего отца.

Я остался возле Амока, ожидая, что видение вот-вот закончится.

Казалось, всё необходимое уже произошло: отец нашёл очередного виновного, произвёл выстрел и покинул место преступления.

Однако окружающая обстановка продолжала сохранять прежнюю отчётливость.

Лампочка под потолком мерно покачивалась, освещая неподвижное тело, а за стенами гаража постепенно стихали удаляющиеся шаги.

Внезапно я заметил едва уловимое движение.

Грудь Амока слабо приподнялась, после чего из его горла вырвался хриплый, прерывистый вдох.

Он был жив.

Девушка, всё ещё стоявшая неподалёку, тоже заметила это.

Осторожно приблизившись, она наклонилась над лежащим мужчиной, однако почти сразу отпрянула, прикрыв рот ладонью.

Несколько секунд она растерянно оглядывалась, словно не понимая, что следует предпринять, после чего выбежала наружу.

— Помогите! — раздался её отчаянный крик. — Кто-нибудь, вызовите скорую! И милицию вызовите!

Дальнейшие события начали сменять друг друга с такой стремительностью, словно кто-то невидимый перелистывал страницы книги, позволяя мне увидеть лишь наиболее важные фрагменты происходящего.

Перед гаражом остановилась машина скорой помощи.

Люди в медицинской одежде торопливо внесли носилки, после чего принялись оказывать помощь Амоку.

Вскоре его осторожно вынесли наружу, продолжая выполнять необходимые действия, и погрузили в автомобиль.

Несмотря на тяжёлое состояние, он оставался жив.

Неподалёку стояла девушка, окружённая сотрудниками милиции.

Она отвечала на вопросы, то и дело сбиваясь от волнения, показывала в сторону гаража и пыталась объяснить, каким образом неизвестный мужчина появился возле ворот.

Я приблизился, стараясь расслышать её слова.

— Он заставил его зайти внутрь… — говорила девушка, с трудом сдерживая дрожь. — Потом я услышала выстрел, а когда заглянула, тот уже лежал на полу…

Один из милиционеров что-то записывал в блокнот, периодически уточняя отдельные подробности.

— Мужчину, который стрелял, хорошо рассмотрели?

— Да, — ответила она после непродолжительной паузы. — Я стояла совсем рядом.

— Сможете описать его внешность?

Девушка кивнула.

И начала подробно рассказывать о человеке, который только что спас её от похитителя.

Слушая её показания, я постепенно осознавал, насколько серьёзными могли оказаться последствия произошедшего.

Отец, стремясь отомстить за предполагаемую гибель Вани, уже совершил несколько убийств, однако теперь его действия получили свидетеля, способного не только рассказать об обстоятельствах преступления, но и подробно описать внешность стрелявшего.

В отличие от предыдущих случаев, когда следы расправы могли оставаться скрытыми, теперь милиция получала вполне определённое направление для поисков.

Сам того не подозревая, отец оказался на пороге разоблачения.

И всё это произошло благодаря девушке, жизнь которой он только что спас.

Она не пыталась причинить ему вред и не имела ни малейшего представления о причинах, заставивших его преследовать Амока.

Рассказывая о случившемся, девушка лишь сообщала правду, не подозревая, что её свидетельство способно изменить дальнейшую судьбу человека, которому она была обязана своим спасением.

Я посмотрел на машину скорой помощи.

Дверцы уже закрывались, скрывая от меня неподвижное тело Амока.

Он не погиб от отцовского выстрела.

Полученное ранение оказалось тяжёлым, однако своевременная помощь позволила сохранить ему жизнь, хотя сознание так и не вернулось.

Передо мной постепенно складывалась ещё одна часть прошлого, объяснявшая, почему человек, которого отец считал убитым, остался жив.

Но значительно сильнее меня тревожило другое обстоятельство.

Теперь лицо отца запомнили.

Его действия перестали оставаться тайной.

И я невольно задумался, насколько быстро об этом узнает сущность, сопровождавшая его в кожаном плаще.

Ведь если её существование действительно зависело от дальнейших поступков отца, появившаяся угроза разоблачения могла оказаться для неё совершенно нежелательной.