Жнец душ: девятая душа

Любу я нашёл в старом процедурном кабинете.

Дверь была приоткрыта, и сквозь узкую щель доносилось негромкое позвякивание металлических инструментов.

Остановившись на пороге, я некоторое время наблюдал за тем, как она, склонившись над небольшим столиком, раскладывает медицинские принадлежности по отдельным лоткам.

В кабинете стоял устойчивый запах спирта и старых лекарств, смешанный с едва уловимой сыростью, проникавшей из плохо проветриваемого коридора.

Вдоль стены возвышались металлические шкафы с потускневшими стеклянными дверцами, за которыми виднелись коробки с медикаментами и аккуратно расставленные пузырьки. Возле противоположной стены находилась узкая кушетка, обтянутая потрескавшейся чёрной клеёнкой.

За зарешечённым окном медленно сгущались сумерки. Последние солнечные лучи, пробиваясь сквозь мутное стекло, ложились на пожелтевшую плитку пола, придавая помещению странный, почти нежилой вид.

Над раковиной висело большое зеркало, местами потемневшее от времени.

— Люба.

Она обернулась.

Увидев меня, женщина улыбнулась, и в её глазах промелькнуло выражение неподдельной радости.

— Кай! Ты что здесь делаешь?

Я вошёл, прикрыв за собой дверь.

— Нам нужно поговорить.

Улыбка постепенно исчезла с её лица.

— Что-то случилось?

— Это я у тебя хотел спросить.

Люба отложила инструменты.

— Не понимаю.

Я некоторое время молчал, рассматривая её лицо.

Мне хотелось найти хотя бы одну деталь, которая позволила бы окончательно убедиться в собственной правоте. Но передо мной стояла та самая Люба, которую я знал: с привычным мягким взглядом, спокойными движениями и едва заметной тревогой, возникавшей всякий раз, когда разговор касался моего состояния.

И от этого становилось ещё тяжелее.

— Скажи мне, где ты была прошлой ночью?

Она удивлённо приподняла брови.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что Жора умер, а незадолго до этого в нашей палате появилась женщина, которую я раньше никогда не видел.

Люба насторожилась.

— И какое отношение я имею к этой женщине?

— Вот это я и хочу выяснить.

Я сделал шаг ближе.

— Мне кажется, что под её внешностью скрывалась ты.

Несколько мгновений Люба неподвижно смотрела на меня.

Затем медленно опустила руки.

— Кай, ты действительно считаешь, что я способна на такое?

В её голосе прозвучало не возмущение, а искреннее недоумение, смешанное с обидой.

Но я уже не мог остановиться.

— Я не знаю, на что ты способна. Ты слишком многое от меня скрываешь.

— Что именно?

— Почему ты оказалась в этой больнице? Почему постоянно стараешься быть рядом? Почему ведёшь себя так, будто знаешь обо мне больше, чем я сам?

Люба отвернулась к окну.

— Я уже говорила тебе, что попросилась сюда вместе с Ириной.

— И ты хочешь, чтобы я поверил, будто это простое совпадение?

— Нет, Кай.

Она вновь посмотрела на меня.

— Я не хочу тебе лгать.

— Тогда скажи правду!

Люба вздрогнула от моего повышенного голоса.

Я заметил это и почувствовал неприятный укол совести, однако подозрения, подогреваемые страхом и бессонной ночью, оказались сильнее.

— Ты знала, что Жора умрёт?

— Нет.

— Ты помогала Атаману?

— Нет, Кай.

— Тогда почему я должен тебе верить?

Люба медленно подошла ближе.

— Потому что я никогда не желала тебе зла.

Её слова прозвучали настолько просто, что на мгновение я растерялся.

В памяти всплыли наши прежние встречи, её забота и те редкие минуты, когда рядом с ней я почти забывал о стенах тюремной больницы.

Но теперь даже эти воспоминания казались подозрительными.

— А если всё это было притворством?

Люба побледнела.

— Ты действительно так думаешь?

Я отвёл взгляд.

— Я уже не знаю, что думать.

Она долго молчала, словно пытаясь решить, какие слова имеет право произнести.

— Если бы ты только знал, сколько раз мне приходилось выбирать между тем, чтобы сказать тебе правду, и тем, чтобы сохранить тебя в живых…

Я резко поднял голову.

— Сохранить меня в живых? От кого?

Люба осеклась.

Её взгляд метнулся к двери, затем вновь остановился на моём лице.

— Я не могу сейчас объяснить.

— Почему?

— Потому что ты не поймёшь.

— А ты попробуй!

— Кай, пожалуйста…

— Хватит! — перебил я. — Все вокруг только и делают, что говорят загадками. Каспер что-то знает, но молчит. Атаман смеётся у меня в голове. Теперь ещё и ты!

Люба опустила глаза.

В наступившей тишине отчётливо послышалось мерное капанье воды из неисправного крана.

Я повернулся к раковине, пытаясь успокоиться, и случайно посмотрел в висевшее над ней зеркало.

Сначала ничего необычного не произошло.

В потемневшем стекле отражались шкафы, кушетка, тускнеющее окно и моя собственная фигура, застывшая возле стены.

Но когда я слегка повернул голову, отражение словно задержалось.

Всего на мгновение.

Это мгновение было настолько коротким, что я мог бы списать увиденное на усталость, если бы не последовавшее за ним ощущение.

Моё лицо в зеркале оставалось неподвижным, хотя я уже смотрел в сторону Любы.

А затем уголки отражённых губ медленно приподнялись, складываясь в едва заметную, чужую усмешку.

Я застыл.

Улыбка исчезла так же внезапно, как появилась.

Теперь зеркало вновь показывало обычное отражение.

Моё отражение.

По крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Кай?

Голос Любы заставил меня вздрогнуть.

— Что с тобой?

Я отступил от раковины.

— Ничего.

Но собственный голос прозвучал неубедительно.

Люба внимательно посмотрела на меня, и выражение её лица изменилось. Прежняя обида уступила место тревоге.

— Ты опять его слышишь?

Я медленно повернулся.

— Кого?

Она не ответила.

И именно это молчание напугало меня сильнее любого признания.

— Не верь ей, братан. Женщины умеют плакать даже тогда, когда держат нож за спиной.

Я стиснул зубы.

— Замолчи, — едва слышно прошептал я.

Люба сделала шаг ко мне.

— Кай, послушай…

— Не подходи!

Она остановилась.

Я видел, как изменилось выражение её глаз, и понимал, что причиняю ей боль. Однако остановить поток подозрений, постепенно заполнявших сознание, становилось всё труднее.

— Ты знаешь об Атамане, — произнёс я. — Знаешь гораздо больше, чем говоришь.

— Да.

Признание прозвучало неожиданно.

Я растерялся.

— Что?

— Я знаю, что он существует.

— Тогда почему молчала?

Люба провела ладонью по лицу.

— Потому что боялась сделать ещё хуже.

— Хуже для кого?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Для тебя.

Я невольно усмехнулся.

— Удобный ответ.

Люба отвернулась.

Некоторое время она стояла неподвижно, словно собираясь с силами, затем тихо произнесла:

— Когда-нибудь ты узнаешь правду, Кай. Только я очень боюсь, что к тому времени ты уже не сможешь меня простить.

Она направилась к двери.

Мне хотелось остановить её, потребовать объяснений, заставить наконец произнести то, что скрывалось за бесконечными недомолвками.

Я сделал шаг следом.

И вдруг почувствовал, как правая рука самостоятельно поднимается, вытягиваясь в сторону Любы.

Пальцы раскрылись, словно собираясь схватить её за плечо.

Но я не отдавал им такого приказа.

— Не отпускай её, братан. Она ещё не всё рассказала.

Я попытался опустить руку.

Мышцы напряглись, сопротивляясь моему намерению, и на несколько страшных мгновений мне показалось, что собственное тело перестало принадлежать мне.

Стиснув зубы, я заставил пальцы согнуться, медленно сжимая их в кулак.

Рука дрогнула и наконец опустилась.

Люба обернулась.

Она смотрела не на мою ладонь, а прямо мне в глаза.

И в её взгляде я увидел не страх передо мной, а тревогу за меня.

— Кай, не позволяй ему решать за тебя.

Я замер.

Эти слова прозвучали слишком точно.

Слишком своевременно.

— Откуда ты знаешь, что он сейчас пытался мной управлять?

Люба побледнела.

Я сделал шаг к ней.

— Отвечай. Откуда?

Она приоткрыла губы, но так ничего и не произнесла.

Впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что её молчание причиняет ей не меньшую боль, чем мне.

— Прости, Кай, — наконец прошептала она.

После этого Люба открыла дверь и вышла в коридор.

Я не стал её останавливать.

Оставшись один, я медленно повернулся к зеркалу.

В потемневшем стекле отражался человек с усталым лицом, напряжёнными плечами и глазами, в которых поселилось нечто прежде мне незнакомое.

Я поднял правую руку.

Отражение повторило движение.

Сжал пальцы.

Отражение сделало то же самое.

И всё же ощущение чужого присутствия не исчезало.

Я вдруг с ужасом понял, что больше не могу с уверенностью сказать, кто именно смотрит на меня из глубины старого зеркала.

И ещё страшнее было осознавать, что однажды этот вопрос может перестать иметь значение.

Когда я вернулся в палату, за окнами уже окончательно стемнело.

Больничный коридор остался позади, однако неприятный разговор с Любой продолжал звучать в памяти, заставляя вновь и вновь возвращаться к её словам.

«Не позволяй ему решать за тебя».

Откуда она знала?

Почему не испугалась, когда моя рука неожиданно потянулась к ней?

И главное — что именно она скрывала?

Я вошёл в палату, чувствуя себя совершенно опустошённым.

Каспер сидел на кровати, склонившись над небольшими металлическими предметами, разложенными на покрывале.

Услышав мои шаги, он поднял голову, однако ничего не спросил.

Я подошёл ближе.

Перед ним лежали пули.

Несколько небольших, потускневших металлических предметов, расположенных в определённом порядке.

Каспер осторожно взял одну из них двумя пальцами, повертел перед глазами и положил обратно.

— Опять со своими безделушками возишься? — спросил я, стараясь отвлечься от произошедшего.

— Они требуют внимания.

— С каких это пор железки требуют внимания?

— С тех пор, как человек начинает понимать, что они могут рассказать значительно больше, чем кажется на первый взгляд.

Я присел на край соседней койки.

— Каспер, откуда у тебя столько патронов?

Он посмотрел на меня.

— Это не патроны, Кай. Это пули.

— Какая разница?

— Существенная. Патрон представляет собой собранный боеприпас, включающий гильзу, капсюль, пороховой заряд и пулю. А перед тобой лишь один из его элементов.

— То есть то, что вылетает из ствола?

— Именно.

Каспер вновь взял металлический предмет и поднёс его ближе к свету.

— После выстрела пуля может сохранить следы взаимодействия с каналом ствола. Именно поэтому при определённых условиях специалисты способны сопоставлять её с конкретным оружием.

Я машинально кивнул, однако мысли уже унеслись далеко от больничной палаты.

Перед глазами возникло кладбище.

Могильные холмы, тусклый дневной свет, напряжённое лицо отца и пистолет, который он держал в руке.

Пистолет Макарова.

Я вновь увидел, как отец поднимает оружие, направляя его на Жору.

И вдруг перевёл взгляд на предметы, разложенные перед Каспером.

Что-то в их форме показалось мне знакомым.

— Подожди…

Каспер поднял глаза.

— Что такое?

Я осторожно взял одну из пуль.

Она оказалась холодной и неожиданно тяжёлой для своих размеров.

— Мне кажется, я уже видел такие.

— Где?

— В одном из своих видений.

Каспер не ответил.

— Отец стрелял из пистолета Макарова, — продолжил я. — И эти пули… Они похожи на те, которые могли быть выпущены из такого оружия.

— Похожи — не значит одинаковы.

— Но ты ведь понимаешь, о чём я?

Каспер протянул руку.

Я вернул ему пулю.

Он положил её на прежнее место, тщательно выровняв относительно остальных.

— Кай, человеческая память склонна достраивать недостающие детали. Особенно когда речь идёт о событиях, сопровождавшихся сильными переживаниями.

— Ты опять пытаешься убедить меня, что я всё придумал?

— Нет. Я предлагаю не торопиться с выводами.

Я внимательно посмотрел на него.

Его спокойствие, прежде казавшееся мне проявлением необычного характера, теперь всё чаще вызывало подозрение.

Слишком многое Каспер принимал как должное.

Слишком редко удивлялся происходящему.

И слишком часто его ответы оставляли после себя больше вопросов, чем было до разговора.

— Скажи мне, Каспер, сколько у тебя всего этих пуль?

Он медленно пересчитал металлические предметы, едва касаясь каждого кончиком указательного пальца.

Затем поднял голову.

— Пока недостаточно.

Я нахмурился.

— Недостаточно для чего?

Каспер некоторое время смотрел на меня, словно решая, стоит ли продолжать разговор.

Затем произнёс:

— Для того, чтобы закончить начатое.

Эпизод 20

— Для того, чтобы закончить начатое.

Последние слова Каспера заставили меня ещё внимательнее присмотреться к металлическому шарику, зажатому между его пальцами.

— Закончить что? — переспросил я.

Каспер не ответил. Он продолжал перекатывать свою безделушку с таким сосредоточенным видом, будто от этого незамысловатого занятия зависело нечто гораздо более важное, чем наш разговор.

— Слушай, Каспер, — произнёс я, придвинувшись ближе. — Ты ведь понимаешь, что я не отстану?

— Понимаю.

— Тогда объясни.

— Что именно?

— Для начала, почему ты собираешь эти штуковины? И почему их должно быть определённое количество?

Он поднял голову. На меня смотрели внимательные, немного усталые глаза.

— Ты когда-нибудь задумывался, Кай, почему одни события происходят именно так, а не иначе?

— Сейчас меня больше интересует, почему ты не можешь ответить на простой вопрос.

— Потому что простых вопросов почти не существует. Бывают только ответы, которые кажутся простыми.

— Опять начинаешь…

— Представь, что ты бросил камень в воду, — продолжил Каспер, словно не услышав моего недовольства. — От него расходятся круги. Один касается берега, другой сталкивается с волной, поднятой ветром. Третий исчезает раньше остальных. Ты видишь результат, но не можешь проследить всё, что происходило с водой.

— И при чём здесь твои железки?

— При том, что любое событие оставляет последствия. Иногда они настолько малы, что мы даже не замечаем их существования. Но это не значит, что они исчезли.

Я покосился на шарик.

— Хочешь сказать, эта штука — последствие какого-то события?

— Возможно.

— А остальные?

— Тоже.

— И ты собираешь их, чтобы…

— Чтобы однажды увидеть всю картину целиком.

Я раздражённо выдохнул.

— Знаешь, с тобой разговаривать — всё равно что пытаться поймать собственную тень. Вроде рядом, а схватить невозможно.

Каспер едва заметно улыбнулся.

— Тень хотя бы доказывает, что где-то есть свет.

— Очень утешительно.

Он снова опустил взгляд на металлический предмет.

Некоторое время мы молчали.

За окнами сгущались сумерки. Последние полосы дневного света медленно сползали по стене, оставляя после себя сероватые пятна. В палате стоял привычный запах лекарств, несвежего белья и чего-то кислого, доносившегося из коридора.

Кто-то негромко кашлянул. Скрипнула кровать.

Я потянулся к книге, лежавшей рядом.

С тех пор как она оказалась у меня, я всё чаще ловил себя на странном желании открыть её без всякой причины. Пустые страницы одновременно раздражали и притягивали. Казалось, в них скрывается ответ, который мне пока не позволено прочитать.

Проведя ладонью по обложке, я раскрыл книгу.

— Каспер, а если всё действительно связано между собой, значит, случайностей вообще не существует?

— Смотря что ты называешь случайностью.

— Например, человек оказался не в том месте и не в то время.

— Для него это может быть случайностью. Для того, кто знает предшествующие события, — закономерностью.

— Значит, всё заранее решено?

Каспер задумался.

— Не обязательно. Знать причины произошедшего — не то же самое, что знать все возможные последствия.

— А будущее?

— Что будущее?

— Его можно изменить?

Он перестал перекатывать шарик.

— Ты задаёшь вопросы, на которые человечество пытается ответить не одно тысячелетие.

— А ты, значит, уже ответил?

— Нет, Кай. Я просто знаю, насколько опасно быть уверенным, что ответ у тебя есть.

Я хотел возразить, но в этот момент заметил движение на раскрытой странице.

Сначала мне показалось, что это игра света.

На пожелтевшей бумаге проступила тонкая тёмная черта. Затем рядом появилась другая. Они медленно соединялись, образуя очертания букв.

Я замер.

— Каспер…

Он поднял голову.

— Что?

— Посмотри.

Я повернул книгу к нему.

Буквы продолжали проявляться, словно невидимая рука выводила их из самой глубины бумаги. Чернила не растекались и не оставляли влажных следов. Они возникали сразу, постепенно приобретая насыщенный чёрный цвет.

Через несколько секунд на странице появилось одно слово.

Емеля.

Я несколько раз моргнул.

Имя осталось на месте.

— Что это значит? — спросил я, почувствовав, как между лопатками пробежал неприятный холодок.

Каспер не отвечал.

Его лицо изменилось. Совсем немного, но я успел заметить, как напряглись скулы и исчезло привычное спокойное выражение.

Он смотрел на страницу так, словно увидел не неожиданность, а подтверждение чего-то давно ожидаемого.

— Каспер?

— Я вижу.

— И что это?

— Имя.

— Спасибо, без тебя бы не догадался! — Я невольно повысил голос. — Почему оно появилось именно сейчас?

Он медленно отвёл глаза.

— Не знаю.

— Врёшь.

— Почему ты так решил?

— Потому что у тебя такое лицо, будто ты ждал именно этого.

Каспер промолчал.

Я снова посмотрел на книгу.

Емеля.

Наш сосед по палате. Ещё недавно мы с ним разговаривали, смеялись и обменивались привычными для этого места колкостями.

Что его имя делало на страницах книги Жнеца?

В памяти всплыли песочные часы, пустые страницы и события, которые я никак не мог связать в единое целое.

— Это означает, что он умрёт? — тихо спросил я.

Каспер не торопился отвечать.

— Почему ты так думаешь?

— А что ещё я должен думать? Это ведь не список пациентов и не журнал посещений!

Я сжал обложку так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Ты ведь знал, что это произойдёт?

Каспер посмотрел мне прямо в глаза.

— Знать, что произойдёт, и знать, можно ли это изменить, — не одно и то же.

— Значит, изменить всё-таки можно?

— Я этого не сказал.

— Но и обратного не сказал!

— Потому что не знаю, какой ответ будет правильным.

Я уже собирался продолжить расспросы, когда со стороны соседних коек раздался глухой стук.

Мы одновременно повернули головы.

Емеля сидел на своей кровати, опустив ноги на пол.

Выглядел он скверно.

Осунувшееся лицо приобрело нездоровый сероватый оттенок. Под глазами залегли тёмные круги, а веки покраснели так сильно, словно он несколько суток подряд провёл перед яркой лампой.

Впрочем, так оно почти и было.

Емеля давно жаловался, что никак не может уснуть. Сначала он отшучивался, потом раздражался по любому поводу, а теперь всё чаще замолкал посреди разговора, прислушиваясь к чему-то, чего остальные не замечали.

Сейчас он сидел совершенно неподвижно.

Его взгляд был направлен в дальний угол палаты.

— Емеля! — окликнул я.

Он не отозвался.

— Эй, ты чего?

Мужчина медленно поднял руку, словно пытался оттолкнуть невидимого собеседника.

Губы его шевельнулись.

Я не расслышал слов.

— Каспер, ты видишь?

— Вижу.

— Что с ним?

— Он слишком долго не спал.

— И что теперь?

Каспер не ответил.

Емеля вдруг резко втянул воздух.

— Нет… — прошептал он.

Я приподнялся.

— Емеля?

— Я же сказал… Я ничего не видел…

Слова прозвучали настолько отчётливо, что у меня неприятно сжалось внутри.

Емеля смотрел в угол, не мигая.

— С кем ты разговариваешь? — спросил я.

Он словно не слышал меня.

— Ничего… Не видел я ничего…

Я обернулся.

В углу стояла пустая тумбочка. Над ней виднелась полоска облупившейся краски, а возле пола темнело пятно сырости.

Больше ничего.

— Каспер, — произнёс я вполголоса, — он кого-то видит?

Тот некоторое время наблюдал за Емелей.

— Иногда прошлое приходит за теми, кто слишком долго от него прятался.

Я повернулся к нему.

— Что?

— Ничего.

— Нет уж, подожди! Ты сейчас о чём?

— Посмотри на него, Кай.

Емеля медленно отодвинулся к изголовью кровати.

Его пальцы вцепились в край матраса.

— Не подходи…

Я захлопнул книгу и поднялся.

— Емеля, успокойся. Здесь никого нет.

Он вздрогнул от моего голоса, но даже не посмотрел в мою сторону.

— Не подходи, говорю…

Я подошёл к его кровати.

— Послушай меня. Это я, Кай. Ты в палате. Всё нормально.

Протянув руку, я осторожно коснулся его плеча.

Емеля отшатнулся так резко, словно прикосновение обожгло его.

— Не трогай!

— Да успокойся ты!

Он наконец посмотрел на меня.

В его глазах стоял такой неподдельный ужас, что я невольно отдёрнул руку.

— Кай… — выдавил он пересохшими губами.

— Ну?

— Ты его видишь?

— Кого?

Емеля перевёл взгляд мне за спину.

Его лицо исказилось.

— Он здесь!

Крик прозвучал неожиданно громко.

Я резко обернулся.

Никого.

— Емеля, кто здесь?

— Он здесь! — повторил мужчина, вскакивая с кровати. — Вы что, не видите?!

Несколько пациентов приподнялись на локтях.

Кто-то недовольно выругался.

Емеля пятился, пока не упёрся спиной в стену.

— В плаще! Он стоит там!

Его дрожащая рука указывала в тот самый угол.

— Не подпускайте его ко мне!

Я вновь посмотрел туда.

Пустота.

Ни движения, ни тени.

Только тусклый свет лампы, добиравшийся до стены.

— Емеля, послушай, — произнёс я, стараясь говорить как можно спокойнее. — Там никого нет. Ты просто давно не спал. Тебе нужно отдохнуть.

— Не надо! — завопил он, закрывая лицо руками. — Уберите его! Уберите от меня эту тварь!

Он присел, словно ожидал удара, и начал судорожно мотать головой.

— Не подходи! Слышишь?! Не подходи!

Я растерянно оглянулся.

— Каспер! Помоги мне!

Но Каспер не двигался.

Он сидел на своей кровати, слегка наклонив голову.

И смотрел вовсе не на Емелю.

Его взгляд был направлен в пустой угол палаты.

Туда, где, по словам Емели, стояла сущность в плаще.

Меня охватило неприятное чувство.

— Каспер…

Он не отозвался.

— Ты тоже что-то там видишь?

Несколько секунд он молчал.

Затем медленно повернул ко мне голову.

— Позаботься о Емеле.

— Я спрашиваю, ты видишь кого-нибудь?!

— Сейчас ему нужна помощь, Кай.

Я хотел схватить Каспера за плечи и вытрясти из него нормальный ответ, но позади снова раздался отчаянный крик.

Емеля сполз по стене на пол.

Его руки дрожали, пальцы беспорядочно ощупывали пространство перед лицом, будто он пытался защититься от чего-то невидимого.

Я присел рядом.

— Емеля, смотри на меня!

Он тяжело дышал.

— На меня смотри, слышишь?!

Лишь с трудом ему удалось сосредоточить взгляд на моём лице.

— Кай…

— Я здесь.

— Он…

— Кто?

Емеля судорожно сглотнул.

— Он не уходит…

Я посмотрел через плечо.

Пустой угол оставался пустым.

— Там никого нет.

— Есть…

Последнее слово он произнёс почти беззвучно.

Я помог ему подняться и усадил на кровать. Мужчина не сопротивлялся, но всё время косился мне за спину.

Казалось, он боялся даже моргнуть.

— Тебе нужно поспать, — сказал я.

Емеля нервно усмехнулся.

— Поспать…

Он медленно покачал головой.

— Если бы ты знал…

— Что?

Но он уже отвернулся.

Я постоял рядом ещё немного, не зная, чем помочь.

Потом вернулся к своей кровати.

Каспер снова перебирал металлический шарик.

Его лицо приобрело прежнее спокойное выражение.

— Ты ведь что-то знаешь, — сказал я.

— О чём?

— О том, что происходит с Емелей.

— Я вижу то же, что и ты.

— Не уверен.

Каспер ничего не ответил.