Константинополь. Хроники IV Крестового похода

245. Император Анри уже собирался идти к Адрианополю, когда получил тяжёлую весть: Стурион, адмирал галер Феодора Ласкариса, с семнадцатью галерами вошёл через устье Абидоса в пролив Святого Георгия и пришёл к Скизе, где находились Пьер де Браекель и Пайен д’Орлеан; он осадил их со стороны моря, а Ласкарис со стороны суши. Жители Скизы восстали против Пьера де Браекеля, как и жители Мармары, бывшие его людьми и приносившие ему оммаж, и убили многих его людей. Когда эта весть пришла в Константинополь, там очень испугались.

246. Император Анри держал совет со своими людьми, баронами и венецианцами; они решили, что, если не помочь Пьеру де Браекелю и Пайену д’Орлеану, те погибнут и вся земля будет потеряна. Тогда очень быстро снарядили четырнадцать галер и посадили на них лучших венецианцев и лучших баронов императора. На одну сел Конон де Бетюн со своими людьми, на другую Жоффруа де Виллардуэн, маршал, на третью Машер де Сент-Менеу, на четвёртую Милон Брабантский, на пятую Ансо де Кайё, на шестую Тьерри де Лос, сенешаль, на седьмую Гийом де Першуа, на восьмую Эсташ, брат императора; так император распределил по галерам лучших людей. Все, кто видел, как они выходили из гавани Константинополя, говорили, что никогда галеры не были лучше вооружены и не имели лучших людей. Поход к Адрианополю снова пришлось отложить. Галеры пошли вниз по проливу к Скизе. Неизвестно, как адмирал Стурион узнал об их приближении, но он покинул Скизу и бежал вниз по проливу; французы преследовали его два дня и две ночи, более сорока миль за устье Абидоса. Увидев, что догнать его невозможно, они повернули и вернулись к Скизе, где нашли Пьера де Браекеля и Пайена д’Орлеана. Феодор Ласкарис также снялся с места и отошёл в свою землю. Так была спасена Скиза. Затем галеры вернулись в Константинополь, и снова начали готовить поход к Адрианополю.

247. Феодор Ласкарис отправил большую часть своих сил в область Никомедии. Люди Тьерри де Лоса, укрепившие церковь Святой Софии, и находившиеся там послали своему сеньору и императору просьбу о помощи, говоря, что без неё не удержатся, а главное, что у них совсем нет продовольствия. По крайней нужде император Анри и его люди вынуждены были снова отказаться от пути к Адрианополю и переправиться через пролив Святого Георгия в сторону Турции с теми силами, какие имели, чтобы помочь Никомедии. Услышав о его приближении, люди Ласкариса оставили страну и отошли к Великой Никее. Тогда император посоветовался и решил оставить Тьерри де Лоса, сенешаля Романии, в Никомедии со всеми его рыцарями и сержантами для охраны земли, Машера де Сент-Менеу в Караксе, а Гийома де Першуа в Скизе, чтобы каждый оборонял свой участок.

248. После этого император с остатком людей вернулся в Константинополь и снова начал готовиться к походу на Адрианополь. Пока он готовил выступление, Тьерри де Лос в Никомедии и Гийом де Першуа вместе со своими людьми однажды отправились за фуражом. Люди Феодора Ласкариса узнали об этом, устроили засаду и напали на них. Греков было очень много, французов мало. Завязалась битва, и немногочисленные не смогли выдержать натиск множества. Тьерри де Лос и его люди сражались превосходно; его дважды сбивали с коня, и люди дважды силой вновь сажали его верхом. Гийом де Першуа также был сбит, спасён и снова посажен на коня. Но в конце французы были разбиты. Тьерри де Лос попал в плен, будучи тяжело ранен в лицо; с ним пленили множество его людей, и немногие спаслись. Гийом де Першуа ускользнул на верховой лошади, раненный в руку, и вместе с прочими уцелевшими укрылся в церкви Святой Софии. Автор этой истории не знает, справедливо или несправедливо, но слышал, что рыцаря Ансо де Реми, вассала Тьерри де Лоса и начальника его людей, сильно порицали за то, что он покинул своего сеньора. Гийом де Першуа и Ансо де Реми из Никомедии отправили в Константинополь быстрого гонца к императору Анри и сообщили, что сенешаль и его люди пленены, что оставшиеся осаждены в церкви Святой Софии в Никомедии, имеют еды не более чем на пять дней и без помощи будут убиты или пленены.

249. Император Анри тотчас переправился через пролив Святого Георгия со своими людьми, кто быстрее мог, на помощь Никомедии; поход к Адрианополю снова был отложен. Люди Ласкариса и его брат, командовавший ими, узнав о приближении императора, сняли осаду и поспешно отступили за гору Олимп к Никее. Император расположился лагерем по ту сторону Никомедии на прекрасном лугу у реки, со стороны горы, поставил палатки и послал людей грабить окрестную страну, восставшую во время пленения сенешаля. Они захватили большую добычу и множество пленных. Император оставался на лугу пять дней. В это время Феодор Ласкарис послал к нему послов с предложением перемирия на два года при условии, что французы позволят разрушить укрепления Скизы и церкви Святой Софии, а он возвратит всех пленников, взятых в последнем поражении и в других местах, которых у него было много.

250. Император посоветовался со своими людьми, и они решили, что не могут одновременно вести две войны и что лучше понести этот ущерб, чем потерять Адрианополь и прочую землю; кроме того, так они разделят своих врагов, Иоанна, короля Влахии и Болгарии, и Феодора Ласкариса, которые были союзниками и помогали друг другу в войне. Поэтому условия были приняты. Император вызвал Пьера де Браекеля из Скизы и убедил его передать Ласкарису Скизу и укрепление Святой Софии для разрушения. Так перемирие было утверждено, укрепления разрушены, а Тьерри де Лос и все остальные пленники освобождены.

251. Затем император Анри вернулся в Константинополь и снова решил идти к Адрианополю со всеми людьми, каких сможет собрать. Он сосредоточил войско в Силиври; время уже перешло за праздник Святого Иоанна в июне. Он дошёл до Адрианополя и расположился на лугах перед городом. Жители, долго ждавшие его, вышли навстречу процессией и приняли с великой радостью; пришли и все местные греки. Император пробыл перед городом только один день, осматривая ущерб, причинённый Иоанном стенам и башням траншеями и камнемётами. На следующий день он выступил к земле Иоанна и шёл четыре дня. На пятый подошёл к подножию Влахской горы, к городу Эулой, который Иоанн недавно снова населил. Когда жители увидели приближение войска, они покинули город и бежали в горы.

252. Император Анри расположился перед городом, а разведчики разошлись по стране и захватили множество быков, коров, буйволов и других животных. Люди из Адрианополя, привезшие с собой повозки и страдавшие от недостатка продовольствия, нагрузили их пшеницей и другим зерном; также было взято множество прочих запасов. Войско простояло там три дня, и каждый день люди ходили за добычей по стране. Местность была гористой и имела трудные проходы, поэтому некоторые из тех, кто безрассудно уходил далеко, погибали.

253. Наконец император Анри отправил для охраны добытчиков Ансо де Кайё, своего брата Эсташа, племянника Тьерри Фландрского, Готье д’Эскорне и Жана де Блио. Эти четыре отряда вошли в очень трудные горы. Когда их люди закончили грабёж и хотели вернуться, они обнаружили проходы занятыми и сильно укреплёнными; местные влахи собрались и напали на них, причинив большой ущерб людям и коням. Французы едва не были разбиты и вынуждены были спешиться и сражаться пешими; с помощью Бога они всё же вернулись к войску, хотя понесли тяжёлые потери. На следующий день император Анри и французское войско покинули страну и вернулись в Адрианополь, куда доставили взятое зерно и продовольствие. Император оставался на лугах перед городом около пятнадцати дней.87[87]

254. В это время Бонифаций, маркиз Монферратский, находившийся в восстановленных им Серрах, совершил поход до Мессинополя, и страна подчинилась его власти. Он отправил послов к императору Анри и предложил встретиться у реки, протекавшей ниже Кипселы. До этого они не могли встретиться с самого завоевания страны, потому что между ними было слишком много врагов. Когда император и его совет узнали, что маркиз Бонифаций находится в Мессинополе, они очень обрадовались и через тех же послов ответили, что император придёт на встречу в назначенный день. Перед отъездом из Адрианополя он оставил Конона де Бетюна охранять эту землю со ста рыцарями. Затем император направился к месту встречи, на прекрасный луг близ Кипселы; он пришёл с одной стороны, маркиз с другой, и они встретились с великой радостью, поскольку давно не виделись. Маркиз спросил о своей дочери, императрице Агнессе, и ему сказали, что она беременна; он очень этому обрадовался.88[88]

255. Тогда маркиз стал вассалом императора Анри и держал от него свою землю, как прежде держал от его брата императора Балдуина. Затем маркиз Бонифаций дал Жоффруа де Виллардуэну, маршалу Романии и Шампани, город Мессинополь со всеми владениями или, по его выбору, Серры; Жоффруа стал его ленным вассалом, сохраняя верность императору Константинополя. Два дня они провели на этом лугу в великой радости и говорили, что, раз Бог позволил им соединиться, теперь они снова смогут причинить вред врагам. Они назначили встречу на конец октября со всеми силами на лугах Адрианополя, чтобы вместе выступить против короля Влахии. Затем они расстались очень довольные: маркиз вернулся в Мессинополь, император Анри — в Константинополь.

256. Маркиз пробыл в Мессинополе не более пяти дней, когда по совету местных греков отправился в поход в горы Мессинополя более чем на большой дневной переход. Когда он собирался возвращаться, местные болгары собрались, увидели, что у маркиза мало людей, пришли со всех сторон и напали на арьергард. Услышав крик, маркиз вскочил на коня совершенно без доспехов, с копьём в руке, поспешил к арьергарду, где уже шёл бой, бросился на неприятеля и долго гнал его назад. Но там Бонифаций Монферратский получил смертельный удар в верхнюю часть руки под плечом, и из раны хлынула кровь. Увидев это, его люди стали терять мужество и плохо держаться. Ближайшие поддерживали маркиза; он потерял много крови и начал терять сознание. Когда люди поняли, что уже не получат от него помощи, их охватил страх, и они начали его оставлять. Так по несчастью они были разбиты. Те, кто остался с маркизом, были убиты, а самому Бонифацию Монферратскому отрубили голову. Местные жители отправили эту голову Иоанну, и это была одна из величайших радостей, какие тот когда-либо испытывал.

257. Увы, какой скорбный ущерб понесли император Анри и все латиняне Романии, потеряв по такому несчастью человека, бывшего одним из лучших баронов, одним из самых щедрых и одним из лучших рыцарей во всём остальном мире. Это несчастье произошло в 1207 году от воплощения Иисуса Христа.

Примечание. Эта фраза плохо передаёт смысл текста; проще было следовать оригиналу и сказать: «Так они по несчастью были разбиты». Уже не раз в этой версии читатель мог заметить, что Дюканж лишь весьма несовершенно воспроизводил формы повествования Виллардуэна. Как уже было сказано в «Предуведомлении», мы сожалеем, что время не позволило нам попытаться создать лучший перевод.

КОНЕЦ МЕМУАРОВ ЖОФФРУА ДЕ ВИЛЛАРДУЭНА.

ОБ ОСНОВАНИИ ЛАТИНСКОЙ ИМПЕРИИ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ.

АНАЛИТИЧЕСКОЕ УКАЗАНИЕ ИСТОЧНИКОВ И ДОКУМЕНТОВ.

МЕМУАРЫ АНРИ ДЕ ВАЛАНСЬЕННА.

Ни в древнем мире, ни в мире Средних веков, в эпохах, наиболее богатых великими деяниями, вы не найдёте ничего более увлекательного и величественного, чем завоевание Константинополя французами и венецианцами. Священник из Нёйи проповедует крестовый поход; поднимается весь цвет французского воинства, а Венеция, тогдашняя владычица морей, подобно нынешней Англии, покрывает воды Адриатики самым прекрасным и многочисленным флотом, какой она когда-либо снаряжала. В это время молодой изгнанный император странствовал, добиваясь возвращения своего престола; крестовый поход против турок, захвативших Святой Гроб, превращается в крестовый поход против государя, присвоившего чужую корону. Но сколько неожиданных событий, сколько революций, совершившихся с поразительной быстротой! Как быстро идёт разрушение, когда оно обрушивается на старые, испорченные империи! В короткий промежуток времени пять императоров переходят с престола в могилу или с престола в изгнание; Византия, несмотря на хорошие стены и четыреста тысяч жителей, дважды покорена нашими рыцарями, и люди, считавшие, что лишь ненадолго отклоняются от пути паломничества, основывают империю и делят между собой древнее наследство ста восточных царей. Какие люди — Балдуин Фландрский и его брат Анри, дож Дандоло, Бонифаций Монферратский, Виллардуэн, Конон де Бетюн! Когда следишь за всей этой великой историей, кажется, будто читаешь сказочные повествования, и, если бы мы захотели сравнить героев этих эпических рассказов с людьми нашего века, мы сказали бы о них то же, что Гомер говорил о героях «Илиады» по сравнению с людьми своего времени, менее сильными и менее способными к великим делам. Французская империя Востока пала после короткого существования из-за недостатка людей, недостатка населения. Известно, какие толпы паломников следовали за армиями Первого крестового похода; если бы спутники Готфрида взяли Константинополь, новая империя могла бы заселиться тремя или четырьмя сотнями тысяч европейцев; эта восточная Франция имела бы большое будущее, и, без сомнения, судьбы Азии были бы совершенно изменены. Но франкские воины, покорившие Византию, не имели за собой народа, а к той эпохе энтузиазм крестовых походов уже заметно ослаб. Эта французская империя, столь блестяще основанная руками исполинов, быстро пришла к концу и кончилась без славы; первые её страницы принадлежат эпосу, последние — плохой хронике; это Рейн, теряющийся в песках, по прекрасному образу Монтескьё, это исполненный славы Граник, который внезапно исчезает в безымянном болоте.

Невозможно без интереса следить за зрелищем этих быстрых завоеваний наших рыцарей, особенно сегодня, когда революции, исходящие из Европы, угрожают совершить и довести до конца против мусульманской империи то, что наш XIII век сделал против империи греческой. Мы не станем приводить здесь все рассказы и все исторические свидетельства, относящиеся к этой эпохе; повествование Анри де Валансьенна, о котором речь пойдёт далее, является единственным, которое мы сочли необходимым напечатать целиком, потому что оно содержит много фактов и очень мало известно; что касается остальных рассказчиков, мы ограничимся их характеристикой и дадим о них достаточно ясное представление, иногда извлекая наиболее любопытные места.

Начнём с монаха Гунтера, о котором нам уже приходилось говорить в нашем предуведомлении к Виллардуэну. Гунтер, очевидец, видел или слышал всё, что рассказывает; его суждения и рассказы должны быть бережно сохранены историей. Читая Виллардуэна, мы узнаём, каковы были мысли князей и рыцарей; читая монаха-хрониста, узнаём мнение духовенства крестового похода и массы паломников. Излагая причины, приведшие французское оружие против Греческой империи, он прежде всего настаивает на тайных замыслах божественной благости, готовившей возвращение греков в лоно святой вселенской Церкви; он считает справедливым, чтобы этот народ был наказан потерей всего своего имущества, а паломники обогатились добычей гордых. После первого описания осады Константинополя и бегства узурпатора Гунтер даёт весьма подробный рассказ о последующих событиях; он останавливается на изображении, во-первых, затруднений молодого Алексея, которого с одной стороны теснили его союзники-латиняне, требовавшие исполнения клятвы, а с другой — греческий народ, упрекавший его в том, что он грабит и продаёт их в пользу чужеземцев; во-вторых, критического положения французского войска, которое после смерти поставленного им на престол молодого императора оказалось обречено на нужду и отчаяние и вынуждено было любой ценой попытаться овладеть столицей, защищённой хорошими стенами и четырьмястами тысячами жителей. Далее следуют некоторые военные подробности, которых нет ни у Виллардуэна, ни у Никиты, и черты нравов, которые следует считать выражением идей той эпохи.

Есть один рассказ Гунтера, который мы не побоимся привести целиком перед глазами читателя: в нём монах-паломник показывает нам аббата Мартина, героя своей хроники, грабящего святые реликвии Византии, чтобы и он получил свою долю добычи Греческой империи. Вот перевод этого рассказа:

«Пока победители грабили город, которым право войны сделало их хозяевами, аббат Мартин также подумал о своей добыче и, чтобы не остаться с пустыми карманами, в то время как все остальные обогащались, решил обратить свои освящённые руки к грабежу. Но, считая недостойным себя похищать мирские вещи, он задумал присвоить реликвии святых, которых, как он знал, в Константинополе было великое множество. Он взял с собой капеллана и, движимый каким-то сильным предчувствием, отправился в церковь, которую особенно почитали, потому что там была погребена мать знаменитого императора Мануила. Там хранили большие сокровища и драгоценные реликвии, перенесённые из соседних церквей и монастырей в напрасной надежде, что здесь они будут в большей безопасности. Наши узнали об этом обстоятельстве ещё до штурма города от тех греков, которых оттуда изгнали. Пока крестоносцы толпами врывались в эту церковь и со всех сторон уносили золото, серебро и найденные драгоценности, аббат Мартин, полагая недостойным совершать святотатство, если оно не ради святынь, проник в скрытое место, где религия, казалось, обещала ему то, чего он больше всего желал. Там он нашёл красивого старца с длинной белой бородой; это был священник, но по одежде очень отличавшийся от наших. Аббат, приняв его за мирянина, сказал ему спокойным видом, но страшным голосом: „Вероломный старик, покажи мне драгоценные реликвии, которые ты хранишь, или готовься к смерти“. Старик, больше испугавшийся тона, чем слов, которых не понял, попытался смягчить аббата, произнеся с мольбой несколько латинских слов. Тогда аббат на том же языке объяснил, чего от него требует. Старик, по виду и одежде аббата рассудив, что монах будет больше бояться и уважать святые реликвии, чем миряне, которые, быть может, осквернили бы их окровавленными руками, открыл железный сундук и показал сокровище, которое аббат Мартин ценил выше всех богатств Греции. При этом зрелище аббат тотчас жадно погрузил руки в сундук и наполнил священной кражей полы своей одежды и одежды сопровождавшего его капеллана. Оба, ловко скрыв драгоценные реликвии, быстро вышли из церкви и направились к своим кораблям. Те, кто знал и любил аббата, увидев его, спросили, какую добычу он только что захватил. Мартин радостно ответил: „Всё для нас идёт хорошо“, на что они ответили: „Deo gratias“. Но аббат, не терпевший никакой задержки, поспешно взошёл на свой корабль и спрятал в своей маленькой каюте обетную добычу своей экспедиции, ожидая, пока стихнут смятение и шум, наполнявшие город. Три дня он провёл в этой каюте, отдаваясь всей пламенности своего благочестия; никто не знал тайны, кроме капеллана и старика, передавшего ему реликвии. Последний увидел в Мартине человека благожелательного и великодушного и довольно близко к нему привязался. Он приготовил аббату приличный и удобный дом возле одной из городских церквей, вполне соответствовавший его положению. Когда смятение в Константинополе улеглось, аббат, нагруженный драгоценной добычей, вместе с капелланом перебрался в предназначенное ему жилище; там он провёл лето, беспрестанно целуя свои священные реликвии. Он почитал их с тайной, но весьма живой любовью, а жар внутреннего благочестия заменял ему то, чего недоставало внешнему почитанию. Несколько причин побудили аббата продлить пребывание в городе. Он узнал, что перемирие, нарушенное сарацинами, было возобновлено; кроме того, морское плавание было недостаточно безопасно среди столь больших перемен в делах; его удерживала также любовь к товарищам по паломничеству; наконец, он ожидал, пока определится судьба города и империи, чтобы сообщить об этом тем, кто его послал».

Аббат Генэ, отвечая Вольтеру, хотел снять с латинян упрёк в разграблении благочестивых сокровищ константинопольских церквей; это доказывает, что автор «Писем некоторых евреев» не был знаком с хроникой Гунтера. Хорошо заметить, что благочестие христиан к реликвиям не было совершенно бескорыстным; святые останки апостола или мученика являлись для церкви источником хороших доходов, и история может сказать, что среди завоевателей императорского города аббат Мартин, нагруженный реликвиями, оказался не из тех, кому досталось меньше всего.

Мы могли бы вовсе не говорить о Никите, потому что он хорошо известен; но наша задача здесь — указать все источники, из которых может черпать писатель, желающий восстановить историю этой эпохи. Никита является естественным дополнением Виллардуэна; следует читать Никиту, чтобы знать всё, что происходило внутри захваченной греческой столицы, чтобы иметь возможность судить о поведении победителей и узнать мнение покорённого народа о своих новых господах. Факты изобилуют в анналах Никиты Хониата; обе осады Константинополя рассказаны с подробностями, проясняющими повествование маршала Шампани; три пожара столицы, бесчинства, которыми латиняне запятнали свою победу, характер греческих императоров и облик их двора, постыдная трусость и мятежный дух греческого народа — всё, что помогает узнать события и внутренние чувства народов, выведенных на сцену, изображено чертами иногда весьма острыми. Общая беспристрастность отличает повествование Никиты; временами память о несчастьях империи и собственных несчастьях могла ожесточить его дух, но следует сказать, что любовь к истине никогда не перестаёт одушевлять историка.

Вот несколько любопытных черт из рассказа Никиты: «Молодой Алексей, — говорит он, — проводил целые дни и ночи за играми в лагере итальянцев. Особенно презирали его греки за наглую фамильярность, которую позволяли себе с ним крестоносцы; часто венецианцы дерзали срывать с его головы диадему, украшенную золотом и драгоценными камнями, и надевать её на себя, а Алексею вместо неё надевали шерстяную шапку по обычаю своей страны». Говоря о старом императоре Исааке, греческий хронист выражается так: «Исаак льстил себя надеждой, что вновь обретёт зрение, исцелится от подагры и, подобно змее, меняющей кожу, начнёт новую жизнь, полную силы и здоровья; отвратительные монахи с длинными бородами, которые, к собственному стыду, носили одежду, любимую Богом, теснились за его столом и, набив желудки самыми крупными рыбами и самыми изысканными винами, кормили его воображаемыми обещаниями; целуя его руки, почти парализованные болями подагры, они уверяли его, что однажды он чудесным образом выздоровеет». Ничто так не характерно, как развлечения и весёлые маскарады латинян после победы: «Крестоносцы, — говорит Никита, — надевали не по нужде, а чтобы выставить на посмешище, расписные одежды, обычный костюм греков; они надевали наши полотняные головные уборы на головы своих лошадей и привязывали им на шею шнуры, которые по нашему обычаю должны свисать сзади; некоторые держали в руках бумагу, чернила и письменные принадлежности, чтобы издеваться над нами, словно мы были лишь плохими писцами или простыми переписчиками. Они целые дни проводили за столом; одни наслаждались изысканными блюдами, другие, согласно обычаю своей страны, ели лишь варёную говядину и солёную свинину, чеснок, муку, бобы и очень острый соус». Известна речь Никиты Хониата о памятниках, уничтоженных или изуродованных крестоносцами; эта речь, столь драгоценная для истории искусств, переводилась и печаталась много раз, и мы можем не останавливаться на ней.

Narratio Nicetæ Choniatæ de Statuis, cap. etc. Imperium orientale, tome I, pars tertia, p. 107 et suiv.

Среди других греческих хронистов Акрополит, Пахимер и Никифор Григора могут быть полезно прочитаны для знакомства с событиями от основания Французской империи до её окончательного падения; из латинских авторов для тех же эпох мы имеем Альберика из Труа-Фонтен, Ришара Сен-Жерменского, Матвея Парижского, Годфруа-Монаха; не следует забывать и письма пап Иннокентия III, Гонория III, Григория IX — подлинные исторические памятники, драгоценные архивы, в которых мы находим факты, которых тщетно искали бы в других местах. Филипп де Муск, епископ Турне, составил историю французскими стихами, начинающуюся с похищения Елены Парисом и продолжающуюся до 1210 года; Дюканж извлёк из этой старой поэмы всё, что имеет хоть какое-то отношение к Французской империи Константинополя. Хроника Филиппа де Муска не имеет никакого значения как историческое произведение; это одно из первых сочинений, написанных французскими стихами, что делает его литературной редкостью и ничем более. Поэтому мы сочли бесполезным помещать Филиппа де Муска вслед за Виллардуэном. Совсем иное, несравненно более интересное и историческое произведение — «Хроника Мореи» греческими стихами, впервые переведённая и изданная господином Бюшоном; безымянный автор этой хроники является лучшим проводником во всём, что касается утверждения французов в Морее. Материалов не недоставало бы тому, кто пожелал бы восстановить историю Французской империи Востока, и эта история была бы героической и удивительной; пока многочисленные документы, указанные выше, не будут собраны и слиты в единое повествование пером писателя, достойного столь благородной задачи, придётся довольствоваться трудом Дюканжа; «История Константинопольской империи при французских императорах», труд критический и учёный, всегда будет цитироваться с похвалой, хотя ему можно поставить в упрёк недостаток метода и большую сухость.