Хроники Излома. Книга 2. Путь, которого нет

Светлые волосы были стянуты в тугой хвост, несколько выбившихся прядей прилипли ко лбу, на запястье мигал служебный браслет навигационного отдела. Девушка не выглядела смущенной, но смотрела на Андрея слишком внимательно, будто понимала, что позволила себе больше, чем принято, и теперь заранее оценивала, придется ли отстаивать каждое действие.

— Анастасия Крылова, координатор полевых групп и картограф, — представилась она, положив перед ним один терминал. — Мое собеседование было назначено на ноль пятьдесят. Сейчас час двенадцать.

Андрей не сразу взял устройство. Его раздражало не опоздание и даже не самовольство девушки, а то, насколько очевидно лучше стало за дверью: голоса стихли, шаги перестали метаться по коридору, а пилот, которого они действительно рисковали упустить, уже занял место возле входа.

— Кто разрешил вам менять порядок? — спросил Андрей, стараясь говорить ровно.

— Никто, — ответила Анастасия. Она на мгновение крепче сжала второй терминал, однако взгляда не отвела. — Но порядка не было, а разрешение, полученное после того, как люди подерутся и разойдутся по сменам, вряд ли сделает вас лучшим командиром. Если хотите, после собеседования я верну очередь в исходное состояние. Правда, для этого придется снова поссорить Нестерова с Сомовым.

Левин прикрыл рот кружкой, но спрятать улыбку не сумел. Саар-Эн, до этого неподвижно наблюдавший за человеческой очередью, чуть приподнял крайние отростки и сухо заметил, что кандидат изменила решения руководителя без его согласия. Анастасия перевела взгляд на серебристое лицо и столь же спокойно пояснила, что изменила только время, потому что решений в расписании не обнаружила. После короткой паузы Саа признал формулировку верной, а когда девушка поблагодарила, добавил, что это не являлось одобрением.

— Тогда можете забрать благодарность обратно, — сказала Анастасия и только после этого позволила себе едва заметно улыбнуться.

На экране находилось новое расписание. Кандидаты были разбиты по специальностям, медицинским ограничениям, времени до начала смены и предполагаемой продолжительности разговора; рядом с каждым именем стояли пометки: кого следовало отпустить раньше, кто прибыл после тяжелой работы и кому лучше не пересекаться с соседом по очереди. За двадцать две минуты ожидания Крылова успела сделать то, на что Андрей и Левин при помощи двух служебных терминалов потратили несколько часов подготовки, поэтому продолжать изображать недовольство означало спорить уже не с ее характером, а с очевидным результатом.

Андрей предложил ей сесть. Анастасия сперва уточнила, действительно ли начинается собеседование или командир еще решает, обидеться ли на самоуправство, и лишь после повторного приглашения опустилась в кресло, положив второй терминал рядом с анкетой.

Четыре года официальной практики в навигационном отделе колониальной экспедиции она без колебаний дополнила тремя годами работы помощником до получения допуска, а на вопрос Андрея, почему считает опыт, не подтвержденный документами, ответила, что правильно составленная карта не интересуется полномочиями картографа, а из-за неправильной погибают люди с безупречно оформленными удостоверениями. Последняя фраза прозвучала резче остальных. Девушка тут же вернула голосу деловую ровность, однако Андрей успел заметить, как на мгновение напряглись пальцы, лежавшие на краю терминала.

Крылова пришла не только с исправленным расписанием. Над столом развернулась карта Сиар'Ваала, на которую она перенесла предварительный план Андрея: архив Союза Тихих Вод, закрытое хранилище Конкордата, мастерские Магократии и торговые площадки, где можно было приобрести навигационные записи погибших кораблей. План, составлявшийся по ночам и казавшийся Вельскому первым настоящим шагом к Земле, оказался выложен в открытый раздел корабельной сети, содержал переход между двумя уровнями, которого в действительности не существовало, не учитывал смену грузовых потоков после дневного цикла и вел к архиву, демонтированному сто девять лет назад.

— Источник указывал действующий адрес, — произнес Андрей, уже понимая, насколько слабо звучит оправдание.

— Источник устарел, — ответила Анастасия. Она увеличила нужный сектор и провела пальцем по исчезнувшему маршруту. — Вы ищете дорогу в другую Вселенную по данным, которые не проверили даже внутри одной станции. Это не упрек, Андрей. У вас не хватает времени, знаний и людей, поэтому вы стараетесь удержать все сразу и неизбежно что-то роняете. Координатор нужен не для того, чтобы красиво раскрашивать ваши схемы, а для того, чтобы замечать упавшее раньше, чем на него наступит весь экипаж.

Левин, продолжавший наблюдать за разговором поверх кружки, негромко предложил сначала принять человека, а уже потом выяснять, куда именно Андрей успел выложить служебные документы. Саар-Эн подтвердил, что старый архив действительно демонтирован, и на возмущенный вопрос Вельского, почему он не предупредил, ответил с обычной буквальностью:

— Вы не спрашивали о его существовании.

Анастасия коротко взглянула на Андрея, но победного выражения на ее лице не появилось. Она лишь закрыла неверный маршрут и дождалась следующего вопроса.

Андрей предложил ей представить, что через несколько месяцев группа получает корабль и обнаруживает сигнал в системе, откуда никто не возвращался; запасов хватает на двадцать дней, сведения неполны, а командование требует немедленно проверить источник. Раньше этот вопрос распадался на короткие уточнения, заставляя кандидатов угадывать очередную ловушку. Крылова отказалась играть по таким правилам.

— В этой задаче нет маршрута, характеристик корабля, продолжительности перехода и причины, по которой сигнал нужно проверять именно сейчас, — сказала она, слегка подавшись вперед. В голосе впервые появилась не только деловая уверенность, но и раздражение человека, слишком часто видевшего, как чужая неподготовленность объявляется смелостью. — Если вы прикажете лететь немедленно, я выполню приказ, потому что в полете спорить поздно. До вылета я потребую данные, обратный коридор, точки связи и план поиска. Если подготовиться невозможно, риск все равно может оказаться оправданным, но тогда его нужно честно назвать отчаянием, а не героизмом. Я не готова погибнуть ради красивого жеста и не позволю вам принимать такой жест за план.

— А если времени на доказательства не останется? — спросил Андрей.

— Тогда решение примете вы, а я сделаю все, чтобы мы вернулись и смогли договорить, — ответила Анастасия уже спокойнее. — Преимущество вашей должности не в том, что вы всегда правы. Оно в том, что последнее слово придется произносить вам.

Затем Андрей спросил о Земле. Впервые за весь разговор Крылова замолчала надолго. Семь лет она составляла карты будущей колонии в системе Эридан-Шесть, знала высоты еще не освоенных гор, сезонные ветра и площадки для первых модулей лучше района, где выросла, и должна была превратить чужой мир в место, по которому остальные смогут ходить без страха заблудиться. Родители летели на «Гелиосе» вместе с ней. Девятнадцатилетняя сестра осталась на Земле заканчивать первый курс и перед вылетом пообещала присоединиться к семье следующим транспортом.

— В последний вечер я сказала, что она заблудится даже между космопортом и посадочным терминалом, — произнесла Анастасия, глядя на светящиеся линии станции. На губах появилась короткая улыбка, но удержать ее девушка не смогла. — Она ответила, что именно для этого у нее есть старшая сестра-картограф. Я не знаю, можно ли ее найти. Но дорогу, если она существует, можно построить. Для начала мне достаточно этого.

Андрей посмотрел на исправленное расписание, на перечеркнутый маршрут и на девушку, которая за неполный час успела упорядочить чужую очередь, обнаружить три его ошибки, поспорить с командиром и объяснить Саар-Эну, почему буквальность иногда нуждается в сопровождении. Решение оказалось проще многих предыдущих.

Крылова была принята координатором и картографом группы. Узнав об этом, она не обрадовалась вслух, а сразу потребовала назначить время первого рабочего совещания, получила обещание встретиться после сна, внесла в календарь десять часов и перед уходом забрала один из терминалов, потому что, по ее словам, оставлять оба человеку, открывшему служебный план для всей корабельной сети, было бы проявлением недопустимого оптимизма.

После ее ухода очередь начала двигаться быстрее. Пилот спасательного катера уложился в восемь минут и на седьмой честно признался, что не сможет покинуть жену и двух детей, пока «Гелиос» остается неподвижной мишенью в чужом доке; Андрей перевел его в резерв и впервые за ночь не почувствовал, будто отказывает человеку в дороге домой. Один инженер оказался незаменим для восстановления маршевых систем, два навигатора прекрасно знали человеческие суда, но терялись перед чужими интерфейсами, а молодой геолог соглашался лететь куда угодно и немедленно, хотя за пределами учебного полигона никогда не работал. Левин внес его в резерв, заметив, что через год парень либо приобретет опыт, либо научится бояться, и оба результата сделают его полезнее.

К двум сорока трем очередь сократилась почти вдвое. Усталость притупила голоса, чай перестал помогать, и даже Саар-Эн, казалось, стал еще неподвижнее, когда из коридора донесся крик человека, которому только что отказали. Крепкий мужчина в форме инженерной службы распахнул дверь, сминая в руке анкету, и потребовал объяснить, почему двенадцать лет работы с маршевыми двигателями оказались недостаточным основанием для приема, тогда как выбирать людей поставили «мальчишку, не командовавшего даже вахтой».

Андрей поднялся, но не успел ничего сказать. За плечом инженера появился широкоплечий десантник с коротко остриженными темными волосами и белым шрамом на правой брови. Он вежливо попросил мужчину выйти, получил требование убрать руку, еще раз предложил закончить разговор, а затем, когда инженер попытался прорваться внутрь, развернул его и прижал предплечьем к переборке. Все произошло почти без замаха, с пугающей точностью человека, для которого чужое сопротивление давно стало привычной задачей; только глухой удар металла и мгновенно побелевшие костяшки выдавали силу, оставшуюся в движении.

— Арес! — окликнул его кто-то из очереди, но десантник не отреагировал.

— Арес, отпустить, — приказал Андрей.

На этот раз реакция последовала сразу. Арес замер, повернул голову, и Андрей увидел в его глазах настоящий горячий гнев, который еще требовал продолжения и обещал облегчение, если позволить рукам закончить начатое. Несколько секунд десантник боролся уже не с инженером, а с собой; затем пальцы разжались, он отступил на шаг и, тяжело дыша через нос, извинился перед командиром за вмешательство без приказа.

Инженер ушел после того, как Левин посоветовал обжаловать решение лично Воронцову и непременно начать рапорт со слова «мальчишка», чтобы капитан сразу понял серьезность вопроса. В коридоре стало так тихо, что слышался шорох вентиляции. Арес остался возле двери, будто заранее принял отказ и теперь лишь ждал, когда ему позволят забрать собственное заявление.

Он был десантником, инструктором по рукопашному бою, имел допуски к легкому и тяжелому оружию и два взыскания, к которым без тени улыбки предложил добавить третье за произошедшее в коридоре. В кресло сел только после повторного приказа, положил руки на колени и сразу признал, что не должен был хватать инженера, даже если тот оскорбил командира. В этом признании не было ни попытки понравиться, ни желания уменьшить вину. Саркисян говорил прямо, немного напряженно и с едва заметным южным акцентом, а когда волновался, сильнее сжимал правую руку, словно удерживал ею собственный характер.

Первое взыскание Арес получил за то, что во время атаки на «Гелиос» слишком жестко остановил человека, пытавшегося вскрыть аварийный склад с оружием и дыхательными масками. Второе — уже после Излома, когда ударил техника, заявившего, что ради сохранения энергии следовало отключить школьный сектор. В первом случае Арес защищал корабль, во втором не защищал никого и честно сказал, что просто захотел ударить. Второй поступок он считал неправильным, знал, что при повторении тех же слов снова почувствует гнев, и все же был уверен, что сможет остановиться, если получит приказ.

Саар-Эн, внимательно наблюдавший за десантником, заметил, что приказ не устраняет эмоцию. Арес впервые повернулся к Саа и ответил, что приказ не должен менять чувства — достаточно, если он изменит то, что человек сделает руками. Формулировка заинтересовала Саар-Эна; крайние отростки слегка поднялись, кольца тихо коснулись друг друга, и он сухо признал разделение понятным.

— Не нужно верить, что я перестану злиться, — продолжил Арес, снова обращаясь к Андрею. Голос оставался ровным, но под этой ровностью ощущалось усилие. — Прикажите остановиться — и я остановлюсь. Если не остановлюсь, отвечу за это. Мне проще пообещать, что больше никогда не сорвусь, но тогда первое, что я сделаю в вашей группе, будет ложью.

Во время перехода через Излом его отделение помогало аварийной службе возле школьного сектора. Когда серебряные нити прошли через корпус и начали вытаскивать из человеческой памяти самое желанное, Арес увидел мать, умершую шесть лет назад: она стояла на кухне старой квартиры, ругалась из-за обуви в прихожей и звала его ужинать. Он знал, что кухни больше нет, слышал плач детей за спиной, держал на руках раненого товарища и все равно каждую секунду хотел развернуться, потому что голос мертвой женщины звучал реальнее гибнущего корабля. Трое бойцов его отделения умерли до перехода, двое не очнулись после, а он выжил и теперь не хотел однажды обнаружить, что люди привыкли к закрытой дороге, даже не попытавшись проверить, можно ли ее открыть.

— Вы готовы погибнуть ради поисков? — спросил Андрей.

— Нет, — ответил Арес так резко, что сам поморщился от громкости, а затем, уже тише, но с прежней убежденностью, продолжил: — Я не хочу погибать и не хочу, чтобы погибали вы или Крылова. Люди, которые заранее готовы красиво умереть, слишком легко начинают распоряжаться чужими жизнями. Я готов бояться, работать и идти туда, куда страшно. Если понадобится, встану между группой и тем, что захочет ее убить. Но обещать вам смерть не стану.

Андрей спросил, выполнит ли он приказ, который сочтет неправильным. Саркисян ответил, что сначала скажет об этом, вероятно, громче, чем следует, а затем подчинится, если приказ требует рискнуть человеческой жизнью ради задачи. Граница проходила там, где человека требовалось погубить ради самолюбия командира; такой приказ Арес исполнять не собирался и, если времени на спор не останется, был готов решить сам, а потом ответить перед теми, кто вернется.

В словах не было вызова. Арес не пытался заранее ограничить власть Андрея и не торговался за право на неповиновение — он просто показывал ту границу, которую уже провел внутри себя и не собирался прятать ради места в группе. Вельский посмотрел на Левина. Старший оператор едва заметно кивнул.

— Вы приняты, Саркисян, — сказал Андрей. — Но кандидатов больше руками не трогать, даже если они оскорбляют меня.

Напряжение покинуло лицо десантника так быстро, что перед ними словно оказался другой человек — молодой, искренне обрадованный и немного растерянный тем, что ему больше не нужно доказывать право находиться в комнате. Он широко улыбнулся, поблагодарил командира и у двери попросил разрешения остаться до конца отбора: инженер мог вернуться, а охрана, по его мнению, пока не относилась к сильным сторонам новой группы.

Оставшаяся часть ночи прошла без происшествий и почти без прямых разговоров. Усталые люди входили, садились перед столом, отвечали на несколько вопросов и уходили, унося с собой надежду, обиду или облегчение; некоторые действительно подходили для будущих экспедиций, но были слишком нужны «Гелиосу» сейчас, другие обладали прекрасной подготовкой и опасной уверенностью, что желание вернуться оправдывает любой риск. Несколько кандидатов сами просили перенести их в резерв, когда понимали, что поиск Земли не станет торжественным походом и может годами состоять из архивной пыли, чужих маршрутов и полетов, после которых никто не встретит группу в доке.

Андрей не считал отказавшихся трусами. После гибели конвоя, Излома и трех попыток штурма право не идти навстречу следующей катастрофе тоже требовало мужества.

К началу дневного цикла перед ним лежали четыре стопки. Два заявления были помечены словом «принять», девять отправлены в резерв, одиннадцати людям предложили вернуться после восстановления корабля, остальные получили отказ. По штатной структуре в группе могло быть десять человек.

Андрей набрал двоих.

Анастасию Крылову — координатора и картографа, способную составить расписание даже для конца света, а затем потребовать, чтобы тот явился вовремя.

Ареса Саркисяна — десантника, который честно предупредил командира, где заканчивается его подчинение, и еще до вступления в должность назначил себя охраной.

У группы по-прежнему не было пилота, специалиста по чужим двигателям, корабля и хотя бы приблизительного маршрута, по которому этот корабль однажды отправится. Но еще вчера не было и двух человек, готовых помочь Андрею искать дорогу.

За переборкой прозвучал сигнал начала дневного цикла. Андрей закрыл последнюю папку и впервые за всю ночь позволил себе откинуться на спинку кресла. Отбор закончился вместе с ночью. Впереди оставалось найти пилота, корабль и путь домой, но первый шаг уже был сделан.

Глава 2. Гонки на выживание.

Новый день начался раньше, чем Андрей успел закончить предыдущий. Дневное освещение уже заливало каюту, вытесняя синеву ночного режима; за переборкой ожила вентиляция, а в коридоре появились люди, успевшие поспать и потому вызывавшие у всех оставшихся почти физическую неприязнь.

Крылова ушла готовить первое совещание, назначенное на десять. Левин занял один стул, Саар-Эн — второй, Андрей продолжал сидеть за столом, а Арес, отказавшийся от свободного места, устроился на полу возле двери и уверял, что не спит, хотя его голова медленно опускалась на грудь.

— Он охраняет, — пояснил Левин, когда Андрей спросил, зачем новый подчиненный продолжает караулить уже пустой коридор. Старший оператор снял крышку с чайника, обнаружил на дне несколько капель и посмотрел на них с выражением человека, потерявшего последнего союзника. — От кого именно, выяснить не удалось. Возможно, от здравого смысла.

Арес, не открывая глаз, сообщил, что за всю ночь никто не сумел напасть на командира, следовательно, охрана справилась. Когда Андрей возразил, что пока не является капитаном и не имеет даже корабля, десантник лениво заметил, что проблемы разумнее решать по очереди: сперва обеспечить, чтобы будущий капитан дожил до корабля, а потом уже искать сам корабль. Левин признал довод убедительным, Саар-Эн назвал причинную связь неполной, и короткий спор закончился тем, что Арес все-таки открыл глаза.

За дверью ждали люди, не согласившиеся с решениями. Следующие сорок минут Андрей потратил на объяснения: не прятался за Левиным, не ссылался на документы и не обещал вернуться к вопросу позже. Пилоту рассказал, почему тот нужнее семье и поврежденному «Гелиосу», двух инженеров оставил в резерве до окончания ремонта, а молодому технику с незажившей рукой предложил прийти снова после выздоровления. Один кандидат ушел, хлопнув дверью, двое поблагодарили, остальные разошлись молча. К началу восьмого часа коридор наконец опустел.

Левин потребовал закончить ночь и отправиться спать. Андрей выслушал его, закрыл папку и сообщил, что через час должен быть на техническом уровне: заказчик уже дважды переносил настройку навигационной системы и в третий раз просто найдет другого специалиста. Сергей Павлович сперва решил, что ослышался, затем подробно объяснил, насколько плохой идеей считает работу после бессонной ночи, но все возражения разбились об одну цифру. Самый дешевый разведывательный корабль Саа стоил около ста пятидесяти тысяч кредитов. На личном счете Андрея было тридцать семь тысяч четыреста тридцать.

Общий фонд человечества не мог оплатить поисковую группу, пока каждую единицу ресурсов Тарновская уже распределила между ремонтом «Гелиоса», подготовкой высадки и будущим поселением. Если Андрей хотел однажды командовать кораблем, сначала требовалось заработать хотя бы на корпус.

Арес поднялся с пола и объявил, что идет вместе с командиром. В навигации и чужих технологиях он не разбирался, зато успел принести из столовой два брикета корабельного пайка и намеревался проследить, чтобы Андрей съел хотя бы один. Саар-Эн также решил присоединиться, объяснив свое участие необходимостью наблюдать, как Вельский игнорирует советы всех существ, выбранных ему в помощь.

— Еще месяц среди людей, и вы станете совершенно невыносимы, — сказал Левин, с неожиданным уважением посмотрев на Саа.

— Я уже вызывал у вас сходные реакции, — сухо напомнил Саар-Эн.

— Но теперь делаете это намеренно.

Саа не ответил. Это могло означать что угодно.

До мастерской они добирались почти час. Сиар'Ваал переходил к дневному циклу постепенно, словно огромная станция не включала утро, а медленно вспоминала о нем: вдоль транспортных линий гасли синие ночные указатели, раскрывались створки торговых помещений, из технических шахт поднимались грузовые платформы, и искусственный свет, лишенный единого источника, менял оттенок, изображая рассвет для существ, привыкших искать его в небе. Потоки обитателей становились плотнее. Высокие Саа бесшумно двигались вдоль стен, шумные группы марканианцев занимали середину переходов, представители неизвестных Андрею видов открывали лавки, меняли атмосферу внутри помещений и готовились торговать вещами, назначения которых человеческий переводчик не мог даже назвать.

На «Гелиосе» в это время завтракали. Андрей вспомнил об этом, когда Арес молча протянул ему запечатанный брикет пайка, принесенный еще до окончания отбора, а затем достал второй для себя. Для Саар-Эна еды не нашлось: десантник признался, что не знает, чем питаются Саа и питаются ли вообще. Саар-Эн сообщил, что пища ему сейчас не требуется; на осторожный вопрос Ареса, когда он спит и умеет ли шутить, ответил, что спит при необходимости, а шутит иногда, но люди обычно этого не понимают. Саркисян долго смотрел на него, затем спросил у Андрея, была ли последняя фраза шуткой. Вельский признался, что пытается выяснить это уже месяц.

Мастерская находилась ниже основных торговых площадок, там, где широкие галереи сменялись тесными техническими переходами, потолки становились ниже, а вместо названий над дверями появлялись номера секторов, допустимая масса груза и предупреждения, смысл которых часто был понятен даже без перевода. Возле нужного помещения висел красный знак, запрещавший включать гравитационные двигатели. Ниже кто-то приписал на четырех языках: «Особенно тебе».

За створкой скрывался длинный зал, заполненный разобранными машинами. Одни напоминали земные аэромобили, у которых забыли установить колеса; другие состояли из кресла, двигателя и нескольких изогнутых пластин, удерживавшихся рядом без видимых креплений. Под потолком висели корпуса гоночных аппаратов — узкие, легкие, лишенные всего, что не помогало набирать скорость. Воздух пах озоном, горячим металлом и сладкой жидкостью, медленно ползущей из соседнего помещения к вентиляционной решетке.

Хозяин ждал возле дальней платформы. Невысокое тело скрывала многослойная рабочая одежда, четыре тонкие руки заканчивались длинными пальцами, а вместо лица над воротником находилась гладкая темная поверхность, на которой во время разговора появлялись условные изображения глаз и рта. Сейчас рот был перекошен, над ним мигали три красных знака, а верхняя пара рук уже демонстрировала отношение владельца к людям, времени и опозданию на девять стандартных долей.

Андрей позволил ему высказать все, что накопилось, коротко напомнил, что заранее предупредил о задержке, и положил инструменты возле открытой машины. Хозяин мастерской умолк лишь после того, как понял, что специалист все-таки пришел, но последнее слово оставил за собой, приказав работать сразу четырьмя руками.

Спортивный гравитационный аппарат был не больше земного легкового автомобиля. Два посадочных места располагались одно за другим под общим прозрачным колпаком, короткий корпус расширялся возле двигателя и сужался к хвосту, разделенному на четыре подвижных стабилизатора, а вместо сопел по нижней поверхности проходили темные пластины гравитационных излучателей. Правая часть обшивки была снята. За ней открывались блоки, соединенные линиями света, и навигационный модуль размером с человеческую ладонь.