Из пепла

Он подмигнул юноше и, понизив голос, добавил:

— В последнее время прямо не знаю, как твоей матери угодить. Как понесла — утром проклинает меня на чем свет стоит, днем вдруг ласковая, как лисица, а к вечеру плачет и опустошает запасы солений.

— О чем это вы там шепчетесь?

Токико отставила плошку с рисом и попыталась подняться, но тут же ойкнула, схватившись за поясницу. Момосукэ, неожиданно проворный для своих лет, вмиг оказался рядом. Подхватив жену под локоть, он помог ей встать, довел до очага и бережно усадил на подушку.

Он и прежде тепло относился к Токико, но теперь, казалось, готов был сдувать с нее пылинки. В городе Кацухиро не раз слышал о какой-то давней трагедии в прошлом приемного отца, однако подробностей никто не знал или просто не хотел рассказывать юноше.

Над очагом вскипел чайник. Токико сняла крышку, бросила внутрь щепоть чайных листьев, и по комнате разошелся терпкий, горьковатый запах.

— Знаю я этих самураев, — тихо сказала она, наполняя чашки. — Зимой, когда юный господин вернулся из Осаки, плач стоял едва ли не в каждом десятом дворе.

— Зато сыну Ясукити за службу дали два поля в деревне Хара, у подножия Татэсины, — возразил Момосукэ.

— Никакая награда не вернет матери ребенка, — отрезала Токико.

Кацухиро посмотрел на нее и вдруг понял, что уже и не помнит, когда впервые назвал ее мамой.

— Это был мой выбор, — произнес он наконец. — Я благодарен отцу за то, что попросил за меня в замке. Всю жизнь подавать полотенца и сакэ — не для меня.

— С сакэ и полотенцами у тебя хотя бы голова на плечах останется.

— Останется... До тех пор, пока очередной даймё5 не возомнит себя равным сёгуну и не двинется войной на Эдо. Глупо думать, что в горах Синано удастся укрыться, если страну вновь охватит пламя войны.

В это время сдвинулась перегородка, ведущая в купальню, и в проеме показалось раскрасневшееся лицо одного из постояльцев.

— Эй, хозяин! Тащи еще сакэ и закусок!

До Кацухиро донеслись женский смех, плеск воды и пьяные голоса. Самураи праздновали начало новой военной кампании — широко, шумно, ни в чем себе не отказывая.

Момосукэ тяжело вздохнул и поспешил к гостям. Проводив его взглядом, Токико хитро прищурилась.

— Ладно, не будем больше о войне. Ты с Ито уже виделся? Сходи, проведай ее. Такая красавица стала — глаз не отвести. К ней уже вовсю свататься ходят. Только Тадзо всем отказывает: «Не для деревенских болванов, — говорит, — дочь растил».

Кацухиро смутился. Ито он не видел с тех пор, как его мать вышла замуж и они перебрались на постоялый двор.

Поблагодарив за ужин, он убрал мечи за пояс и отправился проведать семью названого дяди.

***

Влюбляться, а тем более жениться никогда не входило в планы Кацухиро. Даже теперь, направляясь к дому Тадзо, он думал не о дочери торговца, а о почтении, которое хотел выразить людям, приютившим их с матерью в тяжелое время.

О тех днях Кацухиро помнил немного. Только то, как им пришлось спешно покинуть Осаку. Он не знал, почему и от кого они бежали, — остались лишь смутные воспоминания о страхе, горечи и пламени, пожиравшем остатки их дома. Где-то в том огне было похоронено и что-то очень дорогое его сердцу.

Будучи ребенком, он не расспрашивал мать о прошлом, а она не спешила рассказывать. Попав в семью торговца, мальчик впервые за долгое время ощутил покой: запах вареного риса по утрам, ровное дыхание матери во сне. Потом, когда судьба привела его на службу в замок, старые воспоминания рассыпались — словно зола, унесенная ветром.

«Загляну ненадолго, справлюсь о здоровье да выпью чаю, если предложат», — думал юноша, шагая по проселочной дороге. Тяжесть мечей за поясом придавала ему уверенности.

Справа мерцала гладь озера Сува, еще месяц назад скованного льдом. Воздух был свеж, напоен запахом талой воды и первых весенних трав.

Мальчишки, ловившие рыбу голыми руками в ближайшем ручье, едва завидев его, бросили свое занятие и начали неловко кланяться. Один даже рухнул ниц, коснувшись лбом земли. Им, должно быть, казалось, что перед ними знатный господин: клановый герб в виде листьев кадзи6 на хаори7 и два меча за поясом выглядели внушительно.

Кацухиро лишь слегка улыбнулся — не насмешливо, а с тихой грустью. Он вспомнил, как сам когда-то, еще мальчишкой, так же рыбачил вместе с деревенской ребятней.

Хозяйство Тадзо выделялось среди прочих в городе. После битвы при Сэкигахаре, когда клан Токугава утвердил свою власть, страна постепенно обретала порядок. На главных дорогах — Накасэндо и Токайдо — появились вооруженные заставы. Шайки безродных ронинов, прежде державшие округу в страхе, власти ловили и казнили; головы разбойников выставляли вдоль трактов — в назидание тем, кто еще не усвоил, что закон в стране теперь един для всех.

Тадзо и прежде не знал нужды, а теперь, когда торговля пошла бойче, а дороги стали безопаснее, расширил участок и достроил дом. Имение было строгим, добротным, не уступавшим усадьбам иных самураев.

Кацухиро прошел вдоль высокой глухой ограды. Одна из створок ворот была приоткрыта, и он заглянул во двор.

— Добрый день! Простите, есть кто дома? — постучал он по дереву.

В ответ донеслось сердитое кудахтанье, и из-за угла, подпрыгивая и петляя между стволами слив, вылетела курица.

— Таскэ, лови ее! Опять упустил! — раздался девичий смех. — Где она? Ты видел?

Следом во двор выбежал слуга — мужичок неказистого вида. Заметив птицу, он бросился на нее с корзиной в руках и, решив, что поймал, с довольным видом уселся сверху.

Через мгновение из-за дома показалась раскрасневшаяся девушка. Увидев, что Таскэ сидит на корзине, а курица важно вышагивает у него за спиной, она всплеснула руками:

— Таскэ! Что ты уселся? Обернись! Сзади!

Слуга вздрогнул, обернулся и, опрокинув корзину, завалился на спину. Испуганная птица заметалась, хлопая крыльями и возмущенно кудахча, а потом, заметив просвет в воротах, ринулась прямо на Кацухиро.

— Лови! — закричала девушка, бросившись следом. — Сбежит!

Когда курица юркнула ему под ноги, Кацухиро ловко наклонился, схватил ее за лапы и прижал к груди. В тот же миг в него врезалась девушка. Он отшатнулся, но устоял.

— Ты кто?.. — от неожиданности она шагнула назад.

На миг все стихло. Куриные перья медленно оседали на землю; где-то вдали мерно постукивал бамбуковый маятник.

Кацухиро поднял взгляд — и замер. Перед ним, с раскрасневшимися щеками и выбившимися прядями, в кимоно из шелковой ткани стояла та, в ком лишь с трудом угадывалась смешливая Ито, с которой он когда-то лазал по деревьям и возился в пыли. Детские черты исчезли, и в лице проступила тонкая, женственная красота.

— Ито?.. — тихо произнес он.

Юноша аккуратно передал ей курицу, а она тут же перепоручила птицу Таскэ.

— Верни к остальным. И больше сарай открытым не оставляй! — строго велела она, затем снова, уже внимательнее, взглянула на гостя. — Господин, вы к отцу? Его нет — он утром отбыл с товарами в Хамамацу.

— Ито, это я. Кацухиро. Не узнаешь?

Девушка моргнула, нахмурилась — и вдруг расплылась в улыбке.

— Братец Кацу! — вскрикнула она и, схватив его за руку, потащила к дому. — Мама! Мама, смотри, кто к нам пришел!

— Ито, с кем ты там разговариваешь? — На веранду вышла женщина средних лет. Не знай Кацухиро, что это мать Ито, он бы принял ее за старшую сестру.

— Госпожа Осуми, доброго здоровья, — поклонился юноша, стараясь высвободиться из цепкой хватки девушки, чтобы мать не подумала чего лишнего.

Женщина не сразу поняла, кто перед ней. Потом в глазах мелькнуло узнавание.

— И кого же это к нам принесло с лепестками отцветающих сакур? — Осуми лукаво прищурилась и закрыла небольшую книгу: видно, переполох во дворе отвлек ее от чтения.

— Простите, госпожа, что так долго не подавал вестей, — смущенно произнес Кацухиро.

— Ох, если бы не Токико, в этом доме про тебя уже и забыли бы, — с легкой укоризной сказала женщина. — Хоть бы письмо изредка присылал, весточку какую…

Затем ее голос потеплел:

— Но что мы стоим на пороге? Ито, будь радушной хозяйкой, пригласи гостя.

Кацухиро снял сандалии и последовал в дом. Опустился у очага, снял мечи и положил рядом.

Осуми села напротив, а Ито, извинившись, поспешила отдать распоряжения. Почти сразу появились служанки: принесли подушки, подали свежий чай и сладости. По знаку хозяйки принесли кувшин с сакэ, разлили напиток по чашечкам и, бесшумно поклонившись, скрылись за ширмой.

Через несколько мгновений вернулась Ито. Девушка успела поправить прическу и слегка подкрасить губы. Когда она приблизилась, чтобы взять с подноса сахарную конфету в виде звездочки, юноша уловил легкий аромат ее духов.

Они выпили. Кацухиро тоже угостился конфетой — таких изысканных сладостей он не видел даже в замке своего господина.

— Отец привез в прошлом году, — пояснила Ито. — Ими торгуют заморские купцы. Господину Ёримидзу они так понравились, что он велел закупить побольше и разузнать секрет приготовления.

Осуми мягко коснулась руки дочери, давая понять, что та болтает лишнее.

— Кацухиро, как твоя служба? — спросила она после короткой паузы. — Судя по твоему виду и мечам, дела идут неплохо?

— Да, господин Тадаёри наконец оценил мое умение обращаться с клинком.

— Может, пора уже подумать и о женитьбе? — Осуми будто невзначай поправила рукав кимоно дочери.

— Мама, ну что ты такое говоришь, — смутилась девушка. — Кацухиро мне как брат.

— Госпожа Осуми, боюсь, мне пока рано об этом думать, — тихо сказал юноша. — Мужчина прежде должен проявить отвагу и заслужить имя.

— Ох уж эти ваши напыщенные речи о долге и чести, — вздохнула женщина, махнув рукой.

— Но ведь именно на них держится страна, — горячо возразил Кацухиро. — Без долга и чести кем бы мы были? Лишь кучкой варваров, грызущихся за клочки земли!

— Будто сейчас все иначе, — усмехнулась женщина. — Постоянно какие-то войны и междоусобицы. Хорошо хоть у нас пока тихо. Правда, говорят, Токугава снова собирает войско на Осаку?

— Наше спокойствие — заслуга сёгуна. — Кацухиро сжал кулак. — А в Осаку мы идем, чтобы покарать тех, кто хочет вернуть смуту на наши земли.

— Мы? Значит, и ты идешь с войском?

— Да, госпожа. Буду сопровождать юного господина. Это великая честь для моей семьи.

Во взгляде Ито промелькнула тревога, а Осуми пригубила еще сакэ.

— Надеюсь, боги будут благосклонны к тебе.

— Госпожа Осуми, Ито… Не беспокойтесь. Как только война окончится, я сразу вас навещу. Надеюсь, и господин Тадзо к тому времени вернется. — И, сам того не ожидая, добавил: — Если после похода стану настоящим самураем... тогда и поговорим о женитьбе.

Он взглянул на Ито, и та густо покраснела.

Они еще выпили, поговорили о жизни. После его опрометчивого обещания Ито стала особенно внимательна: подавала чашу, поправляла подушку, словно ухаживая за будущим супругом. Осуми не возражала, но в ее глазах застыла печаль. Она понимала: стоит юноше получить жалованье и место среди вассалов господина Тадаёри, между их домами проляжет непреодолимая пропасть.

***

Япония, провинция Мино, Гифу, 1615 год

Окруженный верными военачальниками, Тадаёри наблюдал с пригорка, как мимо ровной шеренгой проходит его небольшое войско — пятьсот с лишним воинов. Владение Сува было невелико: не сравнить ни с богатым Сэндаем, ни с родовой твердыней Санады в Уэде.

«Но разве честь самурая меряют числом копий и коку риса?»

Когда сёгун призвал его клан под свои знамена, в душе Тадаёри сошлись две силы. Гордость за то, что дом Сува тоже участвует в великом походе, и тревога — назойливая, как муха, что вьется у лица и не дает покоя.

«А что, если он не справится?»

Пальцы слегка занемели; напряжение передалось лошади. Та фыркнула, мотнула головой и повела в сторону. Тадаёри натянул поводья, успокаивая ее, и встретился взглядом с Кацухиро, стоявшим чуть позади, рядом с его младшим братом Ёрисато.

Он вспомнил, как впервые увидел Кацухиро в замке. Тогда парень был лишь одним из многих слуг, обязанных следить за порядком во дворе. Без рода и имени, он получал самую тяжелую, грязную работу. И все же, несмотря на усталость, находил время для тренировок.

Его оружием служила бамбуковая палка, найденная где-то в хлеву. За этими тайными упражнениями его однажды и застал мастер Тода. А наутро неожиданно выставил деревенского паренька против молодого господина.

Тадаёри тогда растерялся: как сражаться с тем, кто едва держит боккэн? Но Тода был непреклонен:

— Бей.

Тадаёри нанес легкий, нарочито сдержанный удар, желая лишь показать неравенство поединка. И все же Кацухиро отбил его — точно, уверенно. А в следующую секунду самому Тадаёри пришлось защищаться от града стремительных атак. Казалось, будто руки безродного служки помнили то, чему его никто никогда не учил.

И сейчас Тадаёри почудилось, что в глазах оруженосца промелькнула некая отстраненность — зрелая, спокойная, как у воинов, прошедших не один десяток сражений.

Сам же Кацухиро в этот миг был далек от мыслей о войне. Он думал об Ито. Быть может, впервые в жизни у него появилась цель: добыть славу на поле боя, обрести имя и, вернувшись домой, осмелиться просить ее руки.

Тадаёри подвел коня ближе и жестом показал, что хочет пить. Кацухиро вынул флягу из дорожной сумки и, низко склонив голову, подал господину. Несколько глотков прохладной воды привели мысли в порядок. Передав флягу брату, Тадаёри кивнул в сторону горизонта. Там, за рисовыми полями, в прозрачном воздухе тянулись вверх тонкие струйки дыма из печных труб.

— Это Гифу, — сказал он, придерживая поводья. — Говорят, там собрались лучшие кузнецы со всей страны. Хочу узнать, правдивы ли слухи... и, может быть, выбрать клинок, достойный грядущей битвы.

— Вряд ли ты хоть раз его обнажишь, — усмехнулся Ёрисато, возвращая флягу. — Снова просидим в тылу и будем смотреть, как пушки Токугавы ровняют стены замка с землей.

Тадаёри тяжело вздохнул. В нем не было спокойного цинизма брата, ставшего свидетелем недавней осады Осаки. В ту зимнюю кампанию Ёрисато сражался под знаменами их зятя Токи Садаёси и с тех пор всеми силами старался походить на умудренного жизнью воина.

— Господин, а как же клинок, дарованный вам сёгуном? — неожиданно спросил Кацухиро. — Тот, что хранится в вашем доме. Я удивлен, что вы его не взяли.

Ёрисато недоуменно взглянул на слугу, а затем рассмеялся:

— Старший брат, похоже, вы своему оруженосцу на тренировках все мозги отбили.

Мимо прошли последние ряды воинов.

— Поторопимся, а то скоро стемнеет и лавки закроются, — добавил Ёрисато. — Заразил ты меня этой идеей про новый клинок, брат.

Он гикнул, пришпорил коня и, спустившись с холма, пристроился рядом с колонной. Тадаёри на мгновение задержался.

— Кацухиро, — сурово произнес он. — Тот меч не для сражений. Это священный дар, знак доверия и милости сёгуна. Испачкать его кровью врага — все равно что осквернить. Не позорь меня больше такими вопросами, иначе я пожалею, что сделал тебя оруженосцем.

Слова прозвучали строго, но в голосе господина Кацухиро уловил не столько гнев, сколько скрытую тревогу.

— Да, господин. — Юноша склонил голову. — Прошу простить мое невежество.

Тадаёри молча принял извинения, и они тронулись нагонять остальных.

***

В одной из кузниц Гифу мастер Ганкуро и торговец Ёсида спорили, пытаясь перекричать звон молотов.

— Ганкуро-доно, да вы упрямец, каких поискать, — усмехнулся Ёсида, стирая пот со лба. — За клинки тебе нынче таких денег никто не даст. А я предлагаю сто тысяч мон — за десяток тэппо!

— Ты знаешь, Ёсида, почему мечи с моим клеймом ценят даже в Эдо? — Кузнец оторвался от наковальни.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что за клинок я отвечаю головой. А за ствол, который может взорваться в руках, — не стану.

— Выходит, сам признаешь: твоя артель не способна сделать то, что другие давно поставили на поток?

— Признаю одно, — Ганкуро прищурился. — Я не дурак, чтобы повторять чужие ошибки.

— Ошибки?

— Год назад один феодал из рода Асано зарубил мастера Мунэёси. Слышал?

— Нет.

— Учил сына стрелять. Зарядил ружье неправильно — порох вспыхнул, мальчишка ослеп. А обвинил во всем кузнеца. В ярости ворвался к Мунэёси и раскроил ему череп. До сёгуна, конечно, донесли, да кто станет карать самурая за смерть простого оружейника? Пожурили — и отпустили. А Мунэёси больше нет.

Ёсида нахмурился и похлопал по поясу, под которым лежал тяжелый кошель.

— Значит, это твое последнее слово?

— Последнее. Сам сказал: все делают. Вот и найди того, кто возьмется за твой заказ.

— Искал, — тяжко вздохнул торговец. — Никто не берется: одному срок мал, у другого людей не хватает. А у тебя десять подмастерьев, работа идет без остановки.

— У меня нет ни станков, ни желания браться за дело, в котором я не уверен. Клинки — забирай хоть сейчас.

Ганкуро вернулся к наковальне, давая понять, что разговор окончен.

За воротами Ёсида едва не столкнулся с тремя молодыми самураями. На двоих были дорогие черные доспехи; лица их казались схожими — видно, братья, сыновья какого-нибудь даймё из провинции, приехавшие на войну. Третий держался чуть позади и был одет проще — оруженосец или слуга.

Торговец почтительно поклонился и, недовольно бурча что-то себе под нос, поспешил прочь.

— Здесь? — Один из юношей пригляделся к иероглифам на табличке над воротами. — Да, точно. Тот ушлый торгаш сказал: артель «Черная сталь», спросить мастера Ганкуро.

— Ну чего встали? Заходим, — устало произнес второй, постарше.

До этого Тадаёри уже успел пожалеть о своем желании купить новый меч. За два часа хождений по лавкам он так ничего и не присмотрел: перебрал десятки клинков, но ни один не пришелся по душе.

— Железо для пехоты. Самураю такое стыдно на пояс вешать, — хмыкнул в одной из лавок его брат, Ёрисато.

Торговец, заметив их сомнения, тогда поспешил услужить: вынес вычурный меч в красных лакированных ножнах, с цубой, украшенной извивающимся драконом. Клинок и вправду был хорош, но стоил как породистый конь. Увидев, что господа снова недовольны — теперь уже ценой, — лавочник и посоветовал им заглянуть в кузницу неподалеку:

— Ей владеет мастер Ганкуро. Клинки у него отменные, а цена не разорит даже младшего самурая.

Так они и оказались у этих ворот.

— Мастер! Покажись, дело есть! — громко окликнул Тадаёри, пройдя во двор.

Из-под навеса послышалось ворчание, и на свет вышел старик — худой, жилистый, с выгоревшими бровями и седыми волосами, собранными в пучок. Лицо его, казалось, навсегда пропиталось копотью.

— Кого еще принесло? Заказы больше не принимаю, — проворчал он, щурясь. Но, увидав доспехи, осекся, быстро вытер ладони о передник и почтительно поклонился. — Прошу прощения, не признал благородных господ. Чем могу служить?

— Нам нужна пара клинков, — ответил Ёрисато. — Сказали, лучшего мастера во всей провинции не сыскать.

— Вот как... — Ганкуро обернулся. — Хэй, Тосиро! Принеси господам мечи последней работы. И солому для пробы не забудь.

Подмастерье, точивший наконечники копий, отложил инструмент и бросился в дом. Вернувшись, он разложил перед гостями четыре клинка, а после закрепил на стойке туго свернутый соломенный мат.

Тадаёри и Ёрисато выбрали по мечу и вытащили их из ножен. Сталь играла мягким светом, на лезвиях угадывались тонкие волны хамона. Кацухиро, до того разглядывавший оружие во дворе, подошел ближе.

Ганкуро увидел его, всмотрелся и вдруг отступил на шаг.

— Позволите задать вопрос вашему слуге? — хрипло спросил он у Тадаёри.

— Спрашивай.

— Скажи, юноша, какого цвета ножны у этого клинка? — Старик указал на меч, лежавший на столе.

Кацухиро удивился, но ответил без промедления:

— Чайного, господин.

Ганкуро облегченно выдохнул и тихо пробормотал:

— Вот и ладно… А то уж решил, призрака вижу.

— Призрака? — переспросил Ёрисато и ухмыльнулся. — Слышал, Кацухиро? Страшный ты парень, раз мастера аж перекосило.

— Простите, господа. — Махнул рукой кузнец Ганкуро. — Старые глаза видят лишнее. Ну так как, нравится вам сталь?

Ёрисато тут же вскинул меч и одним движением рассек соломенный мат. Верхняя половина соскользнула и упала на землю.

— Сталь хороша, — одобрительно кивнул он. — Легкая, послушная.

Тадаёри тоже проверил клинок и с уважением посмотрел на мастера.

Расплатившись, братья вместе с Кацухиро направились к воротам. Ганкуро проводил их взглядом и долго еще стоял неподвижно. Затем покачал головой, будто отгоняя наваждение, и вернулся к работе. Ему предстояло выковать еще несколько десятков мечей — весной господам снова понадобилось много оружия.

Глава 3

Стены замка дрогнули от нескольких прямых попаданий. Камень осыпался сухой крошкой, по двору прокатился глухой рокот — словно сама крепость застонала от боли. Почти сразу грянул ответный залп. В воздухе запахло гарью и серой; пороховой дым пополз над крышами, цепляясь за карнизы и растворяясь в горячем мареве.

Стоявший на стене молодой самурай в сверкающих доспехах резко указал одному из воинов куда-то вниз, после чего, стремительно спустившись во двор, принялся отдавать приказы, но его голос потонул в грохоте пушек. Наконец, собрав вокруг себя отряд, он взмахнул рукой, увлекая людей за собой, и через мгновение скрылся из виду.

Акира попытался проследить, куда двинулись воины, но резкий свист заставил его замереть и пригнуться. Ядро, прочертив дугу, проломило крышу храма. Из распахнувшихся дверей вырвался столб пыли; вниз посыпались щепа, осколки черепицы и каменная крошка. Следом раздался короткий женский крик — полный боли и отчаяния.

В тот же миг пространство перед глазами пошло цифровой рябью. Воины застыли. Звук оборвался. Дым неподвижно повис над землей.

Профессор Кэндзо хлопнул ладонями — негромко, но достаточно, чтобы привлечь внимание молодежи, успевшей разбрестись по периметру виртуальной реконструкции.

— Уважаемые студенты, прошу подойти ко мне и посмотреть на южные ворота. Да-да, не стесняйтесь: на стену можно подняться.

Он нахмурился, заметив двух парней, которые где-то раздобыли катаны и теперь, корча зверские рожи, изображали поединок.

— Икэда, Тономура, прекратите. Это не игра, а серьезная научная программа.

Тут же послышался едкий комментарий:

— Они сражаются за руку прекрасной Мидзуки-химэ!

Студенты рассмеялись. Одна из девушек вспыхнула и смущенно отвела взгляд. Кэндзо насупился еще сильнее, коротко повел рукой — и мечи, рассыпавшись цифровыми искрами, исчезли.

Дождавшись тишины, профессор указал туда, где несколькими минутами раньше скрылся самурай, заинтересовавший Акиру.

— Сейчас мы увидим одно из ключевых столкновений зимней осады Осаки: атаку на ворота Хаттёмэгути.

Он снова запустил симуляцию.

Мир ожил: с прежней силой вернулись грохот орудий, крики и звон стали. Самураи в черных доспехах бросились к воротам, поднимая ногами облака пыли; за их спинами развевались флаги с гербами кланов. Казалось, еще мгновение — и они ворвутся во двор, но сложное устройство укреплений не позволяло атакующим пройти всем сразу. Ряды растянулись, строй распался, и тогда с внутренней стороны ворот на них обрушился самурай в серебристых доспехах со своим отрядом.

Контратака оказалась такой стремительной, что передние ряды нападавших не выдержали удара. Воины в черном падали один за другим; тех, кто еще держался на ногах, защитники теснили за внешнюю линию стен. Едва враг оказался снаружи, сверху ударили десятки мушкетов-тэппо. Пули пробивали доспехи и сбивали людей с ног; клинки настигали тех, кто не успевал отступить.

Несколько студенток испуганно закрыли лица ладонями, кто-то отвернулся. Спокойствию же профессора Кэндзо можно было только позавидовать: словно для него это были картинки из учебника, а не кровавый кошмар наяву.

— Перед вами момент, когда молодой генерал Кимура Сигэнари отбивает натиск войск Мацудайры Таданао, внука самого Иэясу, — ровно комментировал он. — В этот и последующие дни войска Токугавы потерпят несколько крупных поражений. Если бы не превосходство в живой силе и артиллерии, а также прошение о мире от госпожи Ёдогими…

Он умолк. Пространство дрогнуло и сместилось. Теперь профессор указывал на поврежденную пушечным ядром пагоду во дворе: оттуда выносили тела служанок. Следом появилась женщина в богатом кимоно; она заметно дрожала и едва держалась на ногах. Над ее головой вспыхнула системная подсказка: «Ёдогими — мать Тоётоми Хидэёри».

— …еще неизвестно, в какой стране мы бы сейчас жили, — закончил Кэндзо.

Он обвел студентов взглядом и добавил:

— На этом завершим сегодняшнее занятие. В следующий раз мы вернемся в Осаку, но уже к событиям, которые привели к окончательному утверждению сёгуната Токугава на ближайшие два с половиной века.