Из пепла

Дин Эшвуд

Из пепла

…там я воздвигну себе погребальный костер

и превращу в пепел свое злополучное тело,

чтобы мои останки не послужили для какого-нибудь

любопытного ключом к запретной тайне и он

не вздумал создать другого, подобного мне.

Мэри Шелли, «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818)

(Перевод З.Е. Александрова)

Пролог

Прохладный ветер доносил с моря глухой рокот волн, бьющихся о прибрежные скалы. Небо затянули тяжелые тучи. Тьма сгустилась настолько, что казалось — протяни руку и коснешься ее кончиками пальцев.

Сверкнула молния, на миг высветив в глубине небольшой рощи закрытый исследовательский центр. Следом воздух прорезал раскат грома. Вторя ему, жалобно дрогнули оконные стекла. Еще немного — и разразится буря.

От одного из корпусов отделилась темная фигура и тут же скрылась среди деревьев. Вскоре, на ощупь раздвигая ветки, из зарослей выбралась девушка и, тяжело дыша, рухнула на пожухлую листву. Ее звали Фуюка.

— Вставай, чего разлеглась? Нас могут хватиться в любую минуту.

Знакомый мальчишеский голос звучал так, будто его обладатель находился совсем рядом. Но Фуюка прекрасно знала: кроме нее здесь никого нет.

— Хейта, ты бы лучше помог, чем языком трепать, — огрызнулась она. — Забыл, что я сейчас ничего не вижу? Где мы?

— Уже близко. До ограды рукой подать.

Она устало вздохнула.

— «Рукой подать» — это сколько?

— Десять шагов, — раздался другой голос. Женский, уверенный.

— Окаё, не лезь, — процедил сквозь зубы еще один незримый спутник по имени Сэйдзи. — Забыла, чем все кончилось в прошлый раз?

Стараясь не обращать внимания на зарождающуюся склоку в голове, девушка ощупала землю перед собой. Только влажная листва, корни да холодная глина.

— Хейта, лаз видишь?

— Вижу. Ползи вперед. Только... — раздалось пыхтение. — Тут Кацумото меня подвинуть пытается.

Еще один мужской голос, грубый и низкий, невнятно промычал что-то в ответ.

Девушка медленно подползла к высокому бетонному забору, поверх которого тянулась колючая проволока, разворошила верхний слой земли — и рука провалилась в пустоту. Отбросив несколько обвалившихся комков мокрой глины, она осторожно полезла в узкий лаз. Сердце билось так громко, что ей чудилось — его стук разносится по всей округе.

В какой-то момент грудную клетку сдавило.

— Хейта, Хейта… — позвала она, но вместо ответа услышала лишь недовольный хрип Кацумото.

Поняв, что сейчас может полагаться только на себя, Фуюка медленно выдохнула и, рывком протолкнув тело вперед, оказалась на свободе.

В тот же миг территорию за забором осветили прожекторы. Взвыла сирена. Над зданием, словно рой насекомых, взвился десяток дронов.

Девушка бросилась бежать, но внутренний окрик резко осадил ее.

— Дура, сдохнуть хочешь?! — это вновь был Хейта.

Дрожа, Фуюка застыла на краю обрыва. Внизу ревело море. Черная вода бесновалась среди скал, с грохотом разбиваясь о камни и взметая клочья белой пены.

— Направо, — тихо произнес парень. — Там, кажется, лес.

Фуюка повернулась и бросилась в указанную сторону. Хейта тут же замолчал, словно мысли унесли его куда-то далеко.

***

Япония, остров Эдзо1, 1675 год

Запах соли и рыбы, казалось, въелся в кожу Хейты намертво, словно запечатав в нем дыхание моря.

Несколько лет назад, во время подавления восстания на северо-востоке острова, погиб отец. Они с матерью остались одни. Раньше жалованья за службу в замке Мацумаэ хватало, чтобы прокормить семью и пару слуг. Теперь же едва удавалось сводить концы с концами.

Парень брался за любую работу: ходил с артелью в горы на заготовку леса, охотился, помогал в порту сортировать и разделывать рыбу, выполнял поручения соседей. Со временем в деревне привыкли к Хейте. Его уважали за трудолюбие, надежность и прямой характер. Хотя были и те, кому он стал как кость в горле.

Идзаэмон, сын владельца самой богатой лавки у дороги, ведущей к замку, недолюбливал его сильнее прочих. То ли помнил старую обиду, когда Хейта огрел его деревянным мечом, то ли просто завидовал чужой силе, спокойствию и вниманию девушек. Так или иначе, он не упускал случая задеть парня, хотя открытой драки избегал.

Завтра все должно было измениться.

Завтра — Гэмпуку, день совершеннолетия. Хейта получит новое имя и войдет в замок. Сначала младшим слугой, а там, если повезет, станет оруженосцем. Эта мысль согревала даже сквозь пронизывающий ветер и тяжелый запах дождя, собиравшегося над побережьем.

Работы в порту оказалось немного. Завидев приближающийся шторм, рыбаки поспешили вернуться к берегу, и старик Хамада, расплатившись свежей треской, отпустил Хейту раньше обычного.

До дома оставалось всего несколько шагов, когда за спиной раздался насмешливый окрик:

— Эй, Рыбьи Кишки! Думаешь, господин доверит тебе клинок? Разве что нож — потрошить рыбу!

Хейта обернулся. По улице, освещенной редкими фонарями, шел Идзаэмон с двумя приятелями. Чуть позади шагала Отоми, внучка рыбака Хамады. Обычно веселая, сейчас она понуро теребила край рукава.

«Что она делает с ними?» — встревожился Хейта.

— Чего такой хмурый? Мы же шутим, — ухмыльнулся Идзаэмон, и его спутники угодливо захихикали. — Вообще-то мы пришли поздравить тебя. От всей души. Даже сакэ раздобыли.

Край его рубахи приподнялся, обнажив тыквенную флягу.

— Спасибо, но мне некогда.

— Жаль, — протянул Идзаэмон, прищурившись. — А Отоми, кажется, хотела что-то тебе сказать.

Девушка подняла глаза лишь на мгновение и тут же отвела взгляд. Но Хейта успел заметить в нем предупреждение.

— Как знаешь, — пожал плечами Идзаэмон. — Если передумаешь, приходи вечером к роще на западном мысу.

Они двинулись дальше. Отоми безмолвно побрела за ними. Хейта посмотрел им вслед, вздохнул и вошел в дом.

Внутри пахло вареным рисом и сушеной рыбой. Мать сидела у очага и штопала старое хаори отца. Услышав шаги, она подняла голову и улыбнулась:

— Сегодня ты рано. Ужин еще не готов.

— В порту почти не было работы. — Он поставил корзину на пол и достал рыбу. — Хамада-сан расплатился треской. Нам надолго хватит.

— Хватит, — мягко согласилась мать и на миг замолчала. — Хотя завтра тебе это уже не понадобится. — Она посмотрела на сына с искренней гордостью. — Я закончила хаори. Для церемонии.

Хейта принял одежду. Грубая ткань была тщательно вычищена и аккуратно заштопана.

— Спасибо.

— Ты все больше становишься похож на отца, — тихо сказала она.

Когда рис сварился, они без спешки поужинали. Мать рассказывала о домашних делах, но мыслями Хейта был далеко. Перед глазами снова и снова возникало лицо Отоми.

«Почему она была с ними? И почему выглядела такой встревоженной? Если эти бездельники задумали что-то дурное и втянули ее в это…»

Он резко поднялся и накинул соломенный плащ.

— Куда ты? — насторожилась мать. — Уже стемнело.

— Скоро вернусь.

Коротко сжав ее ладони, юноша сунул за пояс деревянный меч и вышел в ночь.

Моросил дождь. Порывы ветра хлестали по лицу, но Хейта упрямо шагал к западному мысу. На краю рощи, там, где тропа обрывалась над морем, мелькал огонек факела. Между деревьями слышались голоса Идзаэмона и его приятелей. Но рядом с ними был кто-то еще.

Мальчишка.

Он выглядел чужаком: грубый холщовый халат с непривычным узором доходил до колен, штаны перетянуты веревкой. Темные густые волосы спадали на плечи.

Парни развлекались, толкая его и швыряя палки.

— Где ты его нашел? — фыркнул один. — Айны сюда давно не суются. После восстания их оттеснили далеко на север.

Стоило Хейте показаться из-за деревьев, как разговоры смолкли. Он понял: Отоми была лишь приманкой.

— Смотрите-ка, будущий самурай явился! — выкрикнул Идзаэмон. — Принимай наш подарок!

Он приложился к фляге, затем с размаху швырнул ее в лицо незнакомому мальчишке. Тот вскрикнул, закрываясь руками. В следующую секунду Идзаэмон сбил его с ног и прижал к земле.

— Хейта, не хочешь присоединиться? Правда, сакэ уже закончилось.

— Хватит, Идзаэмон! Если в деревне узнают, вам не поздоровится.

— И кто расскажет? Ты? — Идзаэмон поднялся, пнул мальчика и повернулся к Хейте. — Эти дикари убили твоего отца. Мы просто решили помочь тебе отомстить.

По его знаку приятели подхватили айна под руки и потащили к обрыву.

— Стойте! Оставьте его!

Деревянный меч со свистом рассек воздух. Один из парней взвыл, схватившись за руку. Второй получил удар в плечо и отшатнулся.

— Беги! — крикнул Хейта, заслоняя мальчика.

Тот сорвался с места и мгновенно исчез среди деревьев. Идзаэмон проводил его взглядом, скривился и сплюнул под ноги:

— Надоело. Все удовольствие испортил. Пошли отсюда, я замерз.

Шайка нехотя двинулась прочь. Хейта остался на краю обрыва в одиночестве.

Внизу грохотал прибой. Ветер тянул с моря сырость и соль. Сердце тяжело колотилось после стычки.

Внезапно земля под ногами дрогнула. Юноша успел лишь понять, что теряет опору. Край обрыва осыпался, и мир рухнул в черную бездну.

***

Жужжание постепенно стихло. Не обнаружив следов беглянки, дроны отправились прочесывать соседний сектор.

— Все, кажется, улетели, — прошептала Окаё.

— Думаешь, можно выбираться? — уточнила Фуюка.

— Да. И желательно поскорее, — отозвался Сэйдзи. — Пока медведь не вернулся.

— Медведь?..

В сознании вспыхнул чуждый, но пугающе живой образ зверя, которого девушка никогда прежде не видела.

— А что нам оставалось? — вздохнул Хейта. — Едва ты вернула зрение, как эти странные птицы будто почуяли нас. Пришлось выбирать: либо в медвежье логово, либо обратно в клетку.

Только теперь Фуюка почувствовала тяжелый мускусный запах, пропитавший ее временное укрытие. Он подтверждал слова спутников — здесь действительно обитал крупный хищник.

Девушка поползла к выходу, откуда сквозь густую листву тянуло прохладой. Ветви под стволом поваленного дерева разошлись, выпуская ее наружу. И в то же мгновение откуда-то сбоку донеслось приглушенное сопение, переросшее в глубокий утробный рык.

Сердце ушло в пятки. Не оборачиваясь, Фуюка бросилась бежать.

Хейта направлял ее, подсказывая дорогу.

После прошлого неудачного побега Фуюка поняла, что преследователи отслеживают ее по цифровой сигнатуре, и отключила «сид». Вместе с ним вырубились и оптические импланты. Каким образом гости в ее голове по-прежнему все видели, она не понимала, да и разбираться сейчас не собиралась.

Проблема была в другом: без карты и навигации они могли водить ее по лесу до бесконечности. В конце концов Фуюка решилась ненадолго подключиться к системе и выйти в Поток, чтобы понять, где находится. Преследователи мгновенно засекли сигнал. Пришлось нырнуть в первую попавшуюся нору, которая, как оказалось, принадлежала медведю.

Зато теперь она знала, куда идти. На юго-востоке лес пересекала широкая трасса, ведущая к границе области.

Судя по звукам, медведь не стал ее преследовать, но Фуюка не сбавляла темп. Ветки хлестали по лицу, оставляя жгучие царапины. Несколько раз она падала, обдирая колени, но упрямо поднималась и бежала дальше.

Лишь спустя некоторое время она остановилась и, отдышавшись, прислушалась. Сквозь шелест листвы пробился новый звук — низкий, ритмичный, металлический. Гул моторов.

— Между деревьями просвет, — негромко сообщил Хейта. — По дороге повозки туда-сюда ездят.

Она немного расслабилась. Теперь можно было двигаться вдоль опушки, параллельно трассе, к окраинам Нары.

Почему именно туда?

Обрывки памяти подсказывали, что где-то там ее дом. Да и выбора особо не было: за спиной, на севере, землю, словно застарелый шрам, рассекал гигантский разлом.

И хотя впереди ее ждала другая преграда — стена, огромная и безликая, тянущаяся вдоль горизонта, — она все равно шла туда. Верила, что за ней ее ждет свобода.

Скорее всего, там находится пограничный пост. Появление грязной беглянки без документов неизбежно вызовет вопросы. Если ее уже ищут, ориентировки наверняка разосланы по всему региону.

Фуюка начала прикидывать, как перебраться на другую сторону незамеченной, но очередная перепалка между Окаё и Сэйдзи мешала ей сосредоточиться.

Эта парочка раздражала сильнее Кацумото — тот хотя бы молчал.

Окаё вовсю распекала мужа за трусость перед медведем, смакуя нелепые сценарии: мол, будь у Сэйдзи тело, он первым бросился бы наутек, бросив жену на съедение, а то и сам толкнул бы в лапы зверю, спасая собственную шкуру.

Фуюка знала, что в своей прошлой жизни эти двое были женаты, но какая давняя обида заставляла Окаё исходить такой желчью в адрес супруга, оставалось загадкой.

***

Япония, город Нагоя, 1891 год

Сэйдзи, стоя у выхода из театра, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Холодный вечерний воздух пах сырой землей, сакэ и копотью фонарей.

Публика расходилась неохотно, будто не желая окончательно расставаться с чужой трагедией, еще недавно развернувшейся на сцене. По мостовой скользили женщины в шелковых кимоно. У некоторых после финала пьесы припухли глаза, кто-то украдкой вытирал слезы платком. Мужчины держались впереди, расправив плечи и старательно изображая невозмутимость.

Пойти на премьеру предложила жена. Она уверяла, что пропустить столь громкое событие невозможно: яркие афиши у театра зазывали на «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки», где главных героев играл знаменитый дуэт актеров, прибывших с гастролями из Осаки.

Кабуки Сэйдзи не любил. Для него этот театр так и остался наследием уличных балаганов — шумным, нарочитым зрелищем для простолюдинов. Люди его положения посещали подобные представления не ради удовольствия. Здесь обменивались поклонами, заводили полезные знакомства, напоминали о себе тем, чье расположение могло однажды пригодиться.

Он купил лучшие места — не столько из интереса к спектаклю, сколько ради семейного благополучия. Но весь вечер наблюдал одну и ту же картину. Жена то и дело поднималась со своего места, куда-то уходила, возвращалась бледная и рассеянная, вызывая косые взгляды соседей и приглушенный шепот за спиной. Сегодня она, похоже, превзошла саму себя и еще заставляет себя ждать после представления.

С противоположной стороны улицы донесся шум. Из питейного дома вывалились двое офицеров. Оба были пьяны; мундиры расстегнуты, лица раскраснелись от выпивки. Один походя пнул сидевшего у стены нищего. Тот покатился по камням, прикрывая голову руками. У Сэйдзи, наблюдавшего за сценой, неприятно сжалось внутри. На мгновение ему показалось, что офицеры направились прямо к нему. Он невольно отвел взгляд, но те, громко смеясь, прошли мимо.

Легкое прикосновение к спине заставило его вздрогнуть. Он обернулся. Рядом стояла жена — бледная, измученная. Служанка поддерживала ее под локоть.

— Отвези меня домой, — тихо сказала Окаё.

Он молча кивнул. Словно дожидаясь этого знака, из темноты тут же появились рикши. Сэйдзи усадил Окаё в коляску, и через минуту они уже ехали по вечерним улицам. Мимо проплывали фонари, вывески, темные фасады домов.

Внезапно коляску качнуло. Рикша оступился, но удержался на ногах. Сэйдзи насторожился. Перед глазами сразу возник обрушившийся неделю назад мост — треск дерева, крики и черная вода, в которую падали люди.

— Давай в объезд, — коротко велел он.

Окаё недовольно шевельнула плечом:

— Это лишний час. — Помолчав, она добавила с холодной усмешкой:

— Тодзиро не заставил бы Охацу трястись в рикше всю ночь.

Сэйдзи сделал вид, что не расслышал. Остаток пути супруги не проронили ни слова.

Когда добрались до особняка, Окаё сразу поднялась в спальню. Он же заперся в кабинете — с бокалом виски и тяжелыми мыслями. Перед глазами стояло ее лицо: бледные щеки, уставшие глаза. Не красавица, не молодая, часто болела... Что связывало их все эти годы? Привычка, расчет, случай? Она — дочь министра. Благодаря этому браку он получил должность, о которой прежде не смел мечтать. Но любил ли он жену когда-нибудь?

Спать он лег далеко за полночь. На рассвете его разбудило странное ощущение. Казалось, сам воздух стал плотным и тяжелым, словно перед грозой. Окаё спала рядом. На миг Сэйдзи почудилось, что она умерла, но затем он заметил едва уловимое движение груди.

Он вышел в коридор, и в ту же секунду пол под ногами дрогнул. Стены качнулись, где-то звякнула посуда, с грохотом рухнула ширма. Из спальни донесся крик. Он не сразу понял, зовет ли жена на помощь или осыпает его проклятиями:

— Сбежал, трус! Оставил меня одну!

Пол ходил ходуном. Балки трещали. Дом разваливался на глазах. Сэйдзи посмотрел на дверь, ведущую наружу, рванулся к ней — и сделал то, что в тот миг показалось единственно разумным.

Но добежать он не успел. Раздался глухой треск, несущие балки не выдержали, и особняк рухнул.

***

Почти сутки Фуюка пролежала в зарослях у обочины, дожидаясь подходящего момента. Слушала, как мимо ходят патрули, хлопают двери машин, со скрежетом вскрываются грузовые отсеки и проводятся досмотры. В конце концов удача все же улыбнулась ей.

У шлагбаума остановился грузовик. Шины прошуршали по асфальту, двигатель тяжело вздохнул и смолк. Почти сразу донеслись голоса.

— Кодзи, ты нас за идиотов держишь? У тебя весь кузов забит чистокровными куробутами. А в документах что написано? Ты вообще понимаешь, что вывоз этой породы запрещен?

— Господин Камия, какие еще куробуты? Да обычные свинки. Просто немного перепачкались.

— Сейчас посмотрим, насколько «немного». Открывай.

По металлическому трапу загрохотали сапоги — кто-то забрался внутрь. После нескольких долгих секунд молчания шаги повторились: люди покинули кузов. Прозвучала короткая команда:

— Чисто. Пропускаем.

В этот момент Хейта шепнул:

— Никто не смотрит. Сейчас.

Она скользнула в густую темноту, пропитанную запахом соломы, навоза и теплым дыханием животных. Окружающее пространство дрогнуло: по полу и стенам прокатилась едва ощутимая вибрация, и фура медленно тронулась с места. В кузове заскрипели крепления. Словно вторя им, тревожно завизжали, почуяв чужака, свиньи.

Раздался брезгливый голос Окаё:

— Прекрасно. Мало того что нам пришлось несколько дней делить с тобой вкус мокрого мха и кислых ягод, так теперь еще едем в компании грязных хрюшек.

Фуюка промолчала. Она сидела неподвижно, вслушиваясь в происходящее снаружи. Еще немного — и пограничный пост останется позади, растворится в тумане вместе со стеной, разделяющей два мира.

Фуру качнуло. Колеса пересекли контрольный барьер. В этот миг ей показалось, что время замкнулось в кольцо. Когда-то их так же везли навстречу новой жизни. Только вместо грязного кузова был теплый автобус. Девочки перешептывались, строили догадки о богатом мужчине, который забрал их из приюта, мечтали о мягких игрушках, красивых платьях и собственных комнатах. Реальность встретила их холодом и стерильным запахом антисептиков.

Потом была операция — и мир впервые обрел форму. Фуюка научилась различать очертания предметов. Не идеально, но достаточно, чтобы больше не чувствовать себя ущербной. Что значит видеть по-настоящему, она поняла позже, когда им позволили войти в Поток — искусственный мир внутри сознания.

Время от времени кого-то из девочек забирали.

Первой была Сакура. Потом Куроха. А затем пришли и за ней. Начались процедуры, после которых голова раскалывалась так, будто в череп заливали расплавленный металл.

Словно откликнувшись на эти мысли, в сознании глухо замычал Кацумото. Фуюка не понимала, пытается он ее поддержать или просто выражает недовольство. О его прошлом она тоже ничего не знала — по вполне понятным причинам.

***

Северо-Восточный Китай, окрестности Харбина, 1944 год

— Здесь все просто, — сказал полковник Накадзима, распахивая дверцу металлического шкафа. — Название процедуры, результат, вывод. Никакой самодеятельности.

Он перебрал папки на полке, нашел нужную, сел напротив посетителя, сделал пометку остро заточенным карандашом, поправил очки и протянул документ.

— В Чибе о вас отзывались весьма лестно, лейтенант Кацумото. Надеюсь, вы оправдаете это доверие. И надеюсь, понимаете: все, что мы здесь делаем, служит Империи. Запомните еще кое-что.

Полковник кивнул в сторону окна. За стеклом возвышалась серая стена тюремного блока.

— Там нет людей. Только «бревна»2.

Он откинулся на спинку стула.

— Свободны.

Посетитель выпрямился, коротко поклонился и направился к выходу. Провожая его взглядом, Накадзима невольно отметил высокий рост, ширину плеч и тяжелую поступь. Такому место в строю с винтовкой, а не за лабораторным столом.

Накадзима был не первым, кого смущала внешность лейтенанта Кацумото. Еще в университете преподаватели и сокурсники посмеивались над его огромными ладонями: «С такими пальцами ты не сможешь даже нить в игольное ушко продеть, не то что артерию зашить».

Хирурга из него не вышло, зато он преуспел в другой области. Его заметили, когда он защитил работу по инфекционным агентам, и вскоре направили на офицерские курсы в Армейскую медицинскую школу в Чибе. Там впервые он услышал слова, которые стали смыслом его жизни: «Наука — это наше оружие. С ее помощью мы создадим будущее Империи».

Когда началась война, его перевели в Маньчжурию. Серые бараки, бесконечный холод и ветер не имели ничего общего с университетскими лабораториями. Поначалу Кацумото доверяли лишь ассистировать в экспериментах на крысах и мышах. Он работал с одержимостью человека, убежденного в собственном предназначении. Все, что существовало за пределами лаборатории, казалось второстепенным и не заслуживающим внимания.

Однажды, спеша с отчетом к начальству, он задел ногой тележку, оставленную посреди коридора. Брезент соскользнул. На мгновение взгляд задержался на человеческих останках, сваленных внутри.

«Бревна», — повторил он про себя, словно защитное заклинание, и пошел дальше.

Вечера проходили в тесной комнате на втором этаже офицерского корпуса. От предложений выпить или развеяться в компании женщин он неизменно отказывался. Читал профессиональные журналы, книги и письма от жены с дочерью.

В одном из последних писем жена сообщала, что после бомбардировок Токио оставаться там стало опасно, и потому она вместе с Ёко переезжает к родителям под Нагасаки. Многие офицеры жили в гарнизоне с семьями, однако ее родители были категорически против. «Не место женщине и ребенку в варварских краях», — говорили они.

Кацумото тосковал по родным, но их письма согревали сильнее старой печи, едва справлявшейся с отоплением этажа.

Со временем его старания заметили. На общем собрании руководство оценило успехи в работе по усилению вирулентности патогенов. Он получил премию, а вскоре был переведен в непосредственное подчинение Накадзимы.

В операционной полковник любил повторять одну и ту же речь, будто убеждая не только подчиненных, но и самого себя:

— Мы приближаем конец войны. Русские давят с севера, янки подступают с моря. Если мы не научимся защищаться, их сапоги будут топтать нашу землю. Здесь мы меняем саму природу войны.

Эти слова помогали Кацумото справляться с подступающей тошнотой и унимать дрожь в руках при изъятии образцов.

В начале лета Накадзима задумал новый эксперимент. Для него требовалась взрослая женщина. В тюремный блок отправили запрос, но к назначенному времени никого не доставили.

— Разберитесь, — приказал ему полковник.

Во дворе царила суматоха. Солдаты бежали через плац, волоча пулемет. Выяснилось, что несколько заключенных убили охранника и забаррикадировались в одном из корпусов. Пришлось ждать, пока мятеж будет подавлен.

Начальник блока встретил лейтенанта взглядом человека, готового сорваться на любого, кто подвернется под руку. Однако имя Накадзимы быстро остудило его пыл.

С пленными в тот день не церемонились. Их били прикладами, разгоняя по углам. Из толпы вытащили первую попавшуюся женщину и поволокли к выходу. За подол ее платья цеплялась маленькая девочка. Вероятно, дочь. Один из охранников уже занес дубинку, собираясь ударить ребенка по рукам, но лейтенант остановил его. Он осторожно разжал тонкие пальцы, которыми девочка держалась за мать, поднял ее на руки и жестами попытался показать, что они скоро вернутся.

В ту ночь ему приснилось, что на операционном столе лежит не пленница, а его собственная жена.

После этого кошмары начали возвращаться снова и снова. Он почти перестал спать. Чтобы хоть ненадолго забыться, пил разведенный водой спирт, тайком вынесенный из лаборатории — офицерский паек алкоголя заканчивался у него в первые же дни.