Из пепла

Клинические испытания ихора оценивали риск побочных эффектов в одну сотую процента — один случай на десять тысяч. За последний год в «Кайдзэн» поступило меньше десятка пробужденных со всего города. Но даже эти цифры не могли поколебать скепсис Эмуры: он не видел смысла испытывать судьбу.

На экране высветилось имя: «Коно Рюдзи, Департамент безопасности Осаки».

Разговор занял меньше минуты. Сегодня Коно должен был привезти нового «проба» — по его словам, необычного. Впрочем, Эмура уже не помнил, когда в «Кайдзэн» в последний раз поступал кто-то обычный.

Убрав коммуникатор, он открыл дверь. В коридоре его уже ждали. Заведующая отделением нейрореабилитации Канзаки Рэйко как раз распекала молодого ординатора:

— Хиро, бестолочь! Я трижды говорила тебе подготовить карты пациентов, готовых к выписке.

Инуи Хиро, бледный юноша с вечно растерянным взглядом, лихорадочно перебирал файлы на планшете и с каждой секундой путался все сильнее. Чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, стояла старшая медсестра Тода Маюми. Заметив директора, она мягко коснулась руки заведующей:

— Доктор Канзаки…

Рэйко резко обернулась и, увидав Эмуру, тут же понизила голос:

— Хиро, быстро ко мне в кабинет. Моя ассистентка перешлет тебе копии…

— Канзаки, не нужно, — спокойно прервал ее Эмура. — Реабилитационным отделением займетесь позже, без меня. Сегодня я хочу осмотреть самых тяжелых пациентов.

Нахмурившись, он оглядел собравшихся:

— Я не вижу доктора Кобаяси.

Сохранить ровный тон стоило ему немалых усилий. Будь его воля, Кобаяси покинула бы центр еще год назад, сразу после инцидента с пропажей ихора. Однако у Департамента, судя по всему, имелись на нее собственные планы: каждая попытка Эмуры добиться ее увольнения заканчивалась вежливым, но предельно холодным звонком сверху.

— Она у пациента, которого привезли позавчера, — ответила Рэйко, сверившись с планшетом. — Должна присоединиться позже. Но… раз уж мы все равно направляемся в то крыло, встретим ее там.

— Прекрасно. А тот пациент… Напомните, как его зовут?

— Офицер Хосино Рёта.

— Хосино… Ну что ж, идемте.

Эмура первым направился по коридору, остальные молча двинулись за ним.

***

— «Форма есть пустота, пустота есть форма!»

— Мёдзан, прошу вас, оденьтесь, — донесся из открытой двери дрожащий голос санитара.

— «В стране Будды вечно звучит божественная музыка!..»

Эмура не планировал сегодня посещать общее крыло, однако гомон и крики из зоны отдыха заставили его замедлить шаг. Впереди мелькнули белые халаты: двое санитаров один за другим скрылись в дверном проеме. Старшая сестра Тода обогнала директора и поспешила следом.

— «Настанут времена тьмы и злобы! Демоны овладеют людскими умами!»

— Кенма, заходи с другой стороны!

В комнате разыгрывалась нелепая и вместе с тем зловещая пантомима. Посреди опрокинутых стульев метался голый мужчина лет сорока. Прикрывая пах подносом, он с хохотом ускользал от санитаров. Те, уже изрядно запыхавшиеся, пытались оттеснить его к стене, но буйный подопечный внезапно взлетел на стол и, вскинув руки к потолку, возвестил:

— «Форма есть пустота! Пустота есть форма! Все — сон! Все — ад! Все — Будда!»

Импровизированная трибуна под ним жалобно скрипнула. Одна из ножек подломилась, и мужчина тяжело рухнул на пол. Санитары тут же навалились сверху. Один прижал к линолеуму плечи и голову, второй вогнал инъектор в шею. Через несколько секунд обмякшее тело затихло.

— Что здесь происходит? — строго поинтересовался Эмура.

Один из санитаров неловко выпрямился, насколько позволяла его тучная фигура, и виновато уставился на руководство:

— Господин директор… госпожа Тода… Он вдруг… Я всего на минуту отвернулся…

Эмура оглядел комнату. Рядом со сломанным столом валялся нейроблок, а на стуле у двери лежал бумажный пакет службы доставки, источавший густой запах жареного масла и картофеля фри.

— Кенма, — сухо произнес директор, — вы что покинули пост и оставили здесь ключ-карту?

Опустилась такая тишина, что стало слышно, как санитар натужно сглотнул.

— Всего на минуту, господин директор. Я виноват. Это больше не повторится.

Эмура повернулся к заведующей:

— Доктор Канзаки, мы ведь недавно перевели Мёдзана из блока интенсивной терапии?

— Да. Пациент — Санадзаки Отака, дирижер Осакского симфонического оркестра. Его пробужденная личность — настоятель Мёдзан, предположительно живший в эпоху Сэнгоку.

— Сколько времени займет повторный курс реабилитации?

— Сложно сказать. — Рэйко сверилась с планшетом. — Он только начал воспринимать реальность как мир, населенный людьми, а не как Макай — демоническое царство обманчивых отражений. После сегодняшнего срыва, боюсь, лечение придется начинать заново.

Эмура вновь посмотрел на провинившегося Кенму.

— Ваша минута стоила нам нескольких месяцев работы, — произнес он ровным, ледяным тоном. Затем повернулся к старшей сестре: — Сестра Тода, подготовьте отчет об инциденте.

— Разумеется, — отозвалась та и, даже не взглянув на санитара, отчеканила: — Кенма, у меня в кабинете через час.

Успокоившегося пациента переложили на каталку и закрепили на голове нейроблок. Когда санитары подняли изголовье, из уголка его рта потянулась тонкая нить слюны.

Остальные подопечные отделения молча наблюдали за происходящим.

Лишь мужчина у окна, закончив расставлять на подоконнике бумажную флотилию, едва шевельнул губами:

— Все — сон… все — сон…

***

Тайны человеческого разума интересовали доктора Кобаяси Мизухо с детства. Возможно, эта тяга была наследственной: ее отец считался одним из ведущих нейрохирургов страны, а мать преподавала в Киотском университете.

Мизухо пошла по их стопам, и долгое время жизнь складывалась именно так, как она задумала. Однако разобраться в анатомии мозга оказалось несравнимо легче, чем понять, какие мысли способен скрывать человек. Это знание пришло к ней слишком поздно.

После университета Мизухо поступила в интернатуру при клинике префектуры. Там она впервые увидела Ичиро: он пришел навестить друга, доставленного в отделение с тяжелой черепно-мозговой травмой. Уже тогда в будущем муже ее насторожили колючий взгляд, холодный, властный голос и абсолютная уверенность в собственном превосходстве.

Она чувствовала исходящую от него угрозу, но не смогла устоять перед его обаянием. Напористость, порой переходившая в наглость, сочеталась в Ичиро с мягкой, старомодной галантностью. Он знал, как заставить женщину поверить, что она особенная.

Потом грянула катастрофа. За один день Мизухо потеряла отца — и вместе с ним смысл жить дальше. В лице Ичиро она нашла поддержку и утешение. Через год они поженились, а вскоре родился Рёскэ.

Мизухо никогда не расспрашивала мужа о работе, даже когда тот исчезал на несколько дней. Ей хватало спокойного, уверенного объяснения: «Это ради нашего блага». Она верила ему, пока случайно не узнала правду.

Оказалось, Ичиро заранее знал о катастрофе. Более того, их благополучие строилось на чужом несчастье: его компания извлекала колоссальную прибыль из «программ помощи» пострадавшим регионам. Беженцев вывозили из зоны бедствия, после чего многие бесследно исчезали.

Мизухо хватило обрывков подслушанных разговоров и нескольких документов, небрежно оставленных на столе, чтобы впервые по-настоящему испугаться. Только теперь она боялась не только за себя, но и за пятилетнего сына.

Не раздумывая, Мизухо собрала вещи, взяла Рёскэ и первым поездом уехала к матери в Осаку. Документы на развод она отправила Ичиро по почте.

Она старалась не вспоминать о бывшем муже, но однажды он появился на пороге ее квартиры — спокойный, безупречно одетый, почти не изменившийся, словно с их последней встречи прошло не несколько лет, а всего один день.

Обманчиво мягким голосом Ичиро предложил сделку, больше похожую на ультиматум. Мизухо окажет ему одну услугу, а он не воспользуется решением киотского суда, передавшим ему право единоличной опеки, и позволит Рёскэ остаться с матерью.

Она попыталась выставить его за дверь. Тогда пальцы Ичиро сомкнулись на ее горле, и Мизухо осознала: тот, кого она когда-то любила, способен отнять у нее все. Ей пришлось подчиниться.

Из-за махинаций со списанием битых ампул ихора, в которые вовлек ее Ичиро, репутация в «Кайдзэне», выстраиваемая Мизухо годами, пошатнулась. Директор Эмура, мелочный и болезненно педантичный, теперь придирался к любому пустяку. Недавно он сделал ей выговор за яркий маникюр, будто цвет лака мог повлиять на состояние пациентов.

Порыв ветра качнул ветку за окном, и звонкий стук заставил женщину вздрогнуть.

«Лучше бы директор занялся настоящими проблемами, — устало подумала она, бросая взгляд во двор. — Подал бы наконец запрос в управу на обрезку деревьев. Да и кривую сакуру на центральной аллее давно пора убрать».

За стеклом раскачивались клены, густо покрытые багряной листвой. В этом неестественном красном цвете было что-то тревожное, но Мизухо тут же одернула себя и вернулась к пациенту.

Мужчина на койке не двигался. К вене на левой руке тянулась прозрачная трубка капельницы; раствор поступал через дозатор с равномерной, усыпляющей медлительностью. Голову охватывал тонкий серебристый обруч нейроблока. Мягкие зеленые импульсы, пробегавшие по его контуру, подтверждали исправную работу устройства.

«Но был ли в этом хоть какой-то смысл?»

Монитор у изголовья выводил почти прямую линию электроэнцефалограммы (ЭЭГ). Редкие помехи и едва заметные всплески не меняли общей картины: мозг не проявлял признаков осознанной активности. Дыхание поддерживал аппарат искусственной вентиляции легких, с размеренным шорохом наполнявший их воздухом. Даже если бы пациент каким-то чудом открыл глаза, от человека, которым он был прежде, скорее всего, осталась лишь пустая оболочка.

Пациента звали Хосино Рёта. Он служил в штурмовом отряде спецподразделения «Родан». Его доставили позавчера, прямо с виртуальных учений. Во время боевой симуляции тело Хосино свели судороги, изо рта пошла пена. Его едва удалось реанимировать.

Теперь Мизухо предстояло несколько дней наблюдать за ним, а затем подготовить отчет для командования «Родана». Необходимо было установить, что вызвало приступ: неисправность оборудования или скрытая патология, не выявленная при медицинском обследовании.

Она просматривала последние показатели, когда дверь открылась и в палату вошел Эмура.

«Что он здесь делает?»

Обычно директор начинал обход с общих палат, задерживался у пациентов, прошедших полный курс адаптации, а до тех, кого считал безнадежными, попросту не доходил. В кулуарах он называл их «растратчиками бюджетных средств».

Но сегодня все было иначе.

— Доктор Кобаяси, — сухо произнес он вместо приветствия и, ограничившись коротким кивком, направился к койке.

Следом в палату втянулась его свита: заведующая, ординатор и старшая сестра. Они выстроились полукругом позади директора, словно опасаясь нарушить его личное пространство.

Эмура извлек из кармана фонарик и, поочередно приподняв веки Хосино, проверил реакцию зрачков. Затем вывел на монитор у изголовья кровати электронную карту пациента и бегло просмотрел показатели за последние сутки.

— Все предельно ясно. Ни одно из выявленных заболеваний не вызывает столь глубокого угнетения нейронной активности. Причиной могло быть лишь внешнее воздействие.

Мизухо вдруг поняла, с чем связано его неожиданное появление. Похоже, руководство «Родана» связалось с директором и недвусмысленно дало понять, что в интересах Эмуры и его центра возложить вину за происшествие на компанию-разработчика виртуального тренажера.

— Отразите это в отчете, доктор Кобаяси, — добавил он. — Предварительные выводы жду к вечеру.

— Господин Эмура, но установленный протоколом срок наблюдения еще не истек. Мы не исключили ни медикаментозного угнетения активности, ни ошибки диагностического оборудования.

В ответ директор повернулся к заведующей и обвел рукой палату, указав на стойку нейромониторинга, инфузионные системы и аппарат искусственной вентиляции.

— Доктор Канзаки, напомните, во сколько центру обходится содержание такого койко-места?

— Около трехсот тысяч иен в сутки.

— Вот видите, Кобаяси. Триста тысяч ежедневно за тело, у которого нет будущего. Вы действительно предлагаете и дальше выбрасывать деньги на ветер? Или готовы покрыть расходы из собственного кармана?

Мизухо почувствовала, как кровь прилила к лицу, но промолчала. Только крепче сжала планшет, сдерживая гнев.

— Полагаю, здесь мы закончили, — объявил Эмура и направился к двери.

Он успел сделать лишь несколько шагов, когда ординатор Инуи сдавленно охнул:

— Директор… Доктор Канзаки, посмотрите!

Юноша указывал на экран нейромонитора. До сих пор темная панель внезапно ожила: по ней побежали строки символов, складываясь в стремительно меняющиеся массивы данных. Система будто пыталась восстановить разрушенную структуру, снова и снова переписывая собственный код.

— Нейроимплант активировался, — произнесла Мизухо. — Но нейроблок включен. Доступа к Потоку быть не должно.

— Эти данные не из сети, — тихо сказал Инуи. Он склонился над соседним терминалом и торопливо вывел журнал подключений. — Входящего сигнала нет — последовательности генерирует его «сид».

Эмура поспешно вернулся к койке и вгляделся в экран, стараясь скрыть растерянность.

— Кобаяси, вы такое уже видели?

— Никогда. Имплант будто напрямую взаимодействует с мозгом. Но без осознанной нейронной активности это невозможно.

— Надо связаться с «Oni Corp», — предложила Канзаки. — Пусть пришлют специалиста.

— Не будем торопиться, — нахмурился Эмура. — Сначала я должен уведомить…

Он не договорил. Тело Хосино резко выгнулось, затылок вдавился в подушку, а пальцы крепко сжали простыню. По мышцам прокатилась короткая волна судорог, после чего пациент обмяк. Линия ЭЭГ выпрямилась; следом кардиомонитор разразился непрерывным тревожным писком.

— Инуи, реанимационный набор, быстро! — скомандовала Мизухо.

Но прежде чем она успела нащупать пульс, из груди пациента вырвался хриплый, судорожный вдох. Писк монитора оборвался, сменившись частыми, неровными сигналами.

Хосино Рёта медленно открыл глаза.

Глава 2

Япония, провинция Синано, Симосува, 1615 год

Порыв воздуха отбросил розовые лепестки — легкие, как пух. Кувыркаясь в утренних весенних лучах, они опустились на гладь ручья, пересекавшего двор замка Такасима. Вода подхватила их и унесла за каменный порог, словно избавляясь от всего, что мешало поединку.

Кацухиро отступил. В следующую секунду на него обрушилась серия ударов. Первые два он отбил, от третьего уклонился и уже занес меч для решающего выпада, когда за стеной замка раздался глухой грохот — залп из десятка мушкетов-тэппо. Юноша невольно вздрогнул. Этого мгновения хватило: противник шагнул ближе, и боккэн застыл у самой его шеи.

— Еще раз! — прорезал воздух сухой, недовольный голос.

Под сенью цветущих сакур на камне сидел Тода Иппо. Всем своим видом он напоминал старую ящерицу, вылезшую погреться на солнце. Тонкая травинка, зажатая в зубах, лениво трепетала на ветру. Мастер выглядел скучающим, но его холодные, внимательные глаза следили за каждым движением подопечных.

Слева, самодовольно ухмыляясь, стоял Тадаёри — старший сын Сувы Ёримидзу, правителя этих земель. С детства он не расставался с мечом и год за годом совершенствовал искусство фехтования. Его взгляд светился торжеством: наконец-то противник повержен.

Напротив тяжело дышал Кацухиро, когда-то принятый на службу кланом Сува. Всего год назад он впервые взял в руки деревянный клинок, а теперь уже двигался с ловкостью и точностью, несвойственными ни его возрасту, ни происхождению. Сын простого владельца постоялого двора, он бился с упрямством человека, бросившего вызов судьбе. В каждом его шаге чувствовалась растущая уверенность: однажды он сравнится со своим господином, а то и превзойдет его в мастерстве.

Сегодня он был к этому ближе, чем когда-либо, выиграв две схватки из трех. Мог бы победить и в третий раз, но помешали учения пехоты.

— Что застыли, как соломенные чучела? — рявкнул мастер Иппо. — Я сказал: еще раз. Тадаёри, повтори. А ты, Кацухиро, — олух. Думаешь, на поле боя будет тишина и враги станут терпеливо ждать, пока ты соберешься с духом? Если так, можешь сразу покончить с собой, чтобы не тратить мое время.

Тадаёри прищурился.

— Кацухиро, как это? — спросил он. — Как ты смог предугадать мой удар? Я ведь никогда раньше не пользовался этим приемом. Мастер научил меня ему совсем недавно.

Он перевел взгляд на наставника, лениво отмахивавшегося от пчелы, едва пробудившейся после зимней спячки.

— Мастер, вы ведь не показывали Кацухиро эту технику?

— Как молодой господин мог подумать, что основатель школы Иппо-рю станет передавать свои знания соломенной кукле?

— Но как тогда? Я не понимаю... — В голосе Тадаёри звучала растерянность, словно лишь теперь он осознал, что одного заученного приема для победы недостаточно.

— Господин, прошу простить, — вмешался Кацухиро. — Но когда вы заносите клинок... — Он повторил знакомое движение. — Положение вашей стопы всегда выдает направление удара.

Старик рассмеялся.

— Тадаёри, если бить пучок соломы достаточно долго, однажды он ответит. Знать прием — не то же, что владеть им. Учись чувствовать движение, а не повторять его. Учись обманывать. И хватит болтать! Занятие не окончено!

Юноши поклонились и вновь приняли боевые стойки, но прежде чем клинки сошлись, послышался стук деревянных башмаков. Со стороны главной башни замка, спотыкаясь и задыхаясь, бежал младший брат Тадаёри.

— Брат, брат! — выговорил он и, согнувшись, уперся руками в колени. — Отец зовет! Важные вести из Эдо!

Тадаёри разочарованно опустил боккэн, поклонился мастеру и молча последовал за братом.

Кацухиро, решив, что тренировка окончена, уже собирался вернуться к повседневным обязанностям, когда Иппо, крякнув, спрыгнул с камня.

— Ну-ка, что ты там говорил про положение стопы? — произнес он тихо. Голос звучал мягко, но в нем слышалась угроза. Сейчас Иппо напоминал старого волка, которому бросил вызов молодой щенок.

***

Иппо решил основательно проучить юношу. Сухой, жилистый старик двигался с проворством речного гольца — гибкого, скользкого, неуловимого. Его удары оставались непредсказуемыми, и деревянный клинок всякий раз находил брешь в защите Кацухиро. Все, что помогало против Тадаёри, против мастера оказалось бесполезным.

Теперь, натирая пол на веранде и морщась от боли в отбитых боках, Кацухиро думал, что не стоило лезть с объяснениями. Указывать господину на промахи — дело наставника, а не слуги.

От размышлений юношу отвлек Хироюки, подошедший с подчеркнуто важным видом. За поясом у него красовались два настоящих меча, а за спиной виднелся боевой лук. Накануне зимней Осакской кампании Хироюки перевели в услужение к Ёрисато, младшему брату Тадаёри. Успев познать вкус пороха и звон стали, он теперь не упускал случая показать превосходство перед теми, с кем когда-то делил кров.

— Кацухиро, где остальные?

— Косиро и Синносукэ в конюшне. Сабуро, кажется, ушел на рынок.

— Собери всех. Нам велено явиться в главный зал.

— Что случилось? Это из-за вестей, с которыми утром прибегал младший господин?

Хироюки оглянулся и понизил голос:

— Война. Из Эдо прибыл гонец. Говорят, выступаем к Осаке.

— Но ведь зимой заключили мир...

— Больше ничего не знаю. Господин сам все объяснит.

***

Главный зал был полон вассалов дома Сува — от опытных самураев, закаленных многими походами, до юношей, которым только предстояло испытать себя в бою. Люди сидели ровными рядами и шумно обсуждали последние слухи.

Хироюки устроился неподалеку от входа. Заметив Кацухиро и остальных, он указал им на места у стены, за своей спиной.

— Ну что, Синносукэ, все еще возишься в конюшне? — спросил он, когда младший из слуг сел рядом. — А мне господин уже пожаловал коня. Как-нибудь покажу. Только обращайся с ним понежнее: так, будто обнимаешь свою девушку.

— Поосторожнее с такими пожеланиями, братец Хиро, — заметил Косиро, старший и самый рассудительный среди них. — Сегодня наш юный конюх так снарядил лошадь для гонца из Эдо, что тот едва шею себе не свернул, пытаясь сесть в седло.

Кацухиро было неинтересно слушать перепалку товарищей. Гораздо сильнее его занимало другое: почему слуг вообще допустили на общее собрание?

«Неужели нас тоже возьмут в поход?»

Он посмотрел в дальний конец зала. На возвышении сидел глава дома Сува — Ёримидзу. Чуть ниже расположились его сыновья, Тадаёри и Ёрисато.

Ёримидзу поднял руку, и разговоры мгновенно стихли.

— Сегодня утром из Эдо прибыл гонец от сёгуна Токугавы Хидэтады.

Он развернул свиток.

— «Поскольку Тоётоми Хидэёри и верные ему кланы нарушили соглашение, заключенное в первом месяце нынешнего года, всем вассалам дома Токугава надлежит выставить войско, соразмерное доходу владений, и немедленно выступить к Осаке».

В зале вновь зашумели. Кто-то хлопнул ладонью по колену, кто-то рассмеялся, радуясь новому походу.

— Еще зимой следовало покончить с осакским молокососом!

— Что именно он нарушил?

— Рвы снова роет! Собирает ронинов, восстанавливает стены!

— Тишина! — повысил голос Ёримидзу. — Я с частью гарнизона отправлюсь оборонять Кофу.

Он произнес это с явным неудовольствием.

— В Осаку же войска поведут мои сыновья — Тадаёри и Ёрисато.

Ёримидзу поднялся, поклонился собравшимся и вышел из зала. Следом потянулись его ближайшие вассалы.

Хироюки придвинулся к Кацухиро:

— Слышал? Говорят, Ёримидзу-доно дважды просил сёгуна позволить ему возглавить поход. А его оставили сторожить Кофу. Вот он и злится.

Место отца занял Тадаёри. На нем красовались парадные доспехи; черный нагрудник мерцал в свете ламп, руки покоились на рукоятях мечей. Молодой господин держался с торжественной гордостью человека, которому доверили честь всего рода.

Он обратился к собравшимся. Говорил обстоятельно, не торопясь: перечислил проступки Тоётоми так, что у слушателей не осталось сомнений — поход направлен на подавление мятежа. Закончил Тадаёри обещанием щедро наградить каждого, кто проявит доблесть и послужит славе рода Сува.

По залу прокатился одобрительный ропот. Один из старших самураев вскочил на ноги и, потрясая сжатым кулаком, принялся выкрикивать боевые клятвы. Вскоре к нему присоединились другие, и отдельные голоса слились в единый рев.

По рядам пошли кувшины с подогретым сакэ. Люди пили, хлопали друг друга по плечам, хвастались будущими подвигами и заранее делили еще не завоеванные почести. Самурай, первым поднявший клич, склонился перед Тадаёри и поднес ему чашу.

Хироюки тоже разлил сакэ товарищам.

— За наших господ и славу рода Сува! — произнес он. — Чувствую, в этот раз удача меня не оставит. Привезу столько вражеских голов, что господин посвятит меня в самураи и пожалует собственный дом.

Постепенно кувшины опустели. Одни самураи отправились продолжать пир в казармах — до отправления оставалось еще два дня; другие направились в арсенал готовить оружие и снаряжение.

Кацухиро уже собирался уходить, когда почувствовал на себе взгляд Тадаёри. Молодой господин жестом подозвал его и остальных младших слуг.

— Синносукэ, Сабуро, возвращайтесь к своим обязанностям. Вы останетесь в Такасиме, — объявил он.

Мальчики поклонились и поспешили прочь. Они явно обрадовались этому решению: из-за малого возраста все, что касалось войны, пугало их до дрожи.

— Косиро, ты отправишься с моим отцом в Кофу.

Последнее распоряжение получил Кацухиро:

— Ты будешь сопровождать меня в Осаку. Подбери оружие, доспехи и коня. Пора тебе познать тяжесть настоящего боя.

Руки Кацухиро едва заметно дрогнули. Он опустился на колени, прижал ладони к циновке и коснулся лбом пола.

— Господин... мы выдвигаемся послезавтра?

— Верно. Времени на сборы хватит. Или ты хотел попросить о чем-то еще?

— Да. Я бы хотел навестить родных в городе.

Тадаёри ненадолго задумался.

— Хорошо. Завтра ты свободен.

— Благодарю, господин.

Кацухиро поднялся, коротко поклонился и поспешил в арсенал, где ему предстояло выбрать доспехи и свои первые боевые клинки.

***

В главной комнате постоялого двора, у самого окна, Токико перебирала рис. Солнечный свет касался ее рук, а зерна тихо шуршали под пальцами, как дождь по соломенной крыше. Она то и дело вздыхала, стараясь не расплакаться, и бережно гладила округлившийся живот.

— Ой, дорогая, ну перестань! — Момосукэ, тяжело кряхтя, устроился у очага и поставил перед Кацухиро полную миску наваристой похлебки. — Радоваться надо, а не слезы лить. Такая честь для семьи! Скоро в нашем роду свой самурай появится!