Домби и сын

– Ну, да, мой друг, он говорил о ногах, – с кротким упреком, возразила миссис Чик. – Зачем вы спрашиваете меня? Я очень хорошо слышала, как он говорил. Стало быть, вот видите ли, если наш милый Павел может на время лишиться возможности ходить, так беспокоиться решительно не о чем: все дети в его возрасте бывают подвержены таким недугам, и чем раньше он их перенесет, тем лучше. Ты сам это знаешь, дорогой брат.

– Я не сомневаюсь, Луиза, – заметил мистер Домби, – в твоей искренней привязанности к будущему главе моего дома.

– Мистер Пилькинс говорил о Павле сегодня утром.

– Да, сегодня утром, – отвечала сестра, – мы это слышали вместе с мисс Токс: мы тут были. И что это за доктор мистер Пилькинс, удивительный доктор! Он еще осматривал его за несколько дней перед этим и говорил, что ничего, все идет как следует. Это мы слышали вместе с мисс Токс, и ты должен успокоиться, милый Павел. А сегодня мистер Пилькинс рекомендовал нашему малютке морской воздух, и я с ним совершенно согласна – совет очень благоразумный.

– Морской воздух? – повторил мистер Домби, глядя на сестру.

– Да, морской воздух. Беспокоиться тут решительно не о чем, – сказала миссис Чик. Моим детям, Джорджу и Фредерику, тоже предписывали морской воздух, когда они были в этом возрасте; да и сама я пользовалась несколько раз морским воздухом. Что ж тут удивительного? Морской воздух очень полезен. Я с тобой совершенно согласна, Павел, что, может быть, иной раз по неосторожности рассуждали в детской о таких вещах, которые должны быть чужды младенческой душе, но посуди сам, как скрыться от ребенка с такими живыми способностями? Если бы это был обыкновенный ребенок, так ничего бы не случилось, уверяю тебя. Я должна сказать, то есть мы вместе с мисс Токс должны сказать, что кратковременный отъезд из этого дома, брайтонский воздух и особенно физическое и умственное воспитание под руководством такой опытной, благоразумной женщины, как например, миссис Пипчин…

– Это что еще за миссис Пипчин, Луиза? – спросил мистер Домби, раздосадованный фамильярным разговором о неизвестной ему женщине.

– Миссис Пипчин, дорогой Павел, – отвечала сестра, – почтенная пожилая леди. С некоторого времени она посвятила себя исключительно воспитанию и образованию маленьких детей с таким успехом, который доставил ей известность во всех лучших домах.

– Быть может, насчет миссис Пипчин я обязана сказать вам сэр, – заметила мисс Токс, покраснев как вишневая ягода, – что похвала вашей милой сестрицы нисколько не преувеличена. Многие леди и джентльмены, – самое лучшее украшение нынешнего общества, обязаны своим воспитанием этой почтенной леди. Наша покорная слуга также пользовалась ее наставлениями. Самые знатные фамилии поручают ей своих детей.

– Насколько я понимаю вас, мисс Токс, – благосклонно сказал Мистер Домби, – эта почтенная леди содержит учебное заведение?

– Не знаю, право, можно ли миссис Пипчин назвать владелицей учебного заведения. Видите ли, это не то, чтобы какое-нибудь подготовительное училище, вовсе нет, а заведение ее в некотором роде, так сказать, воспитательно-образовательный приют для благородных детей.

– Куда принимаются только дети из самого высшего круга, – добавила миссис Чик, выразительно взглянув на брата.

– О, конечно, – подтвердила мисс Токс, – да и то не иначе, как по протекции.

Все эти сведения мистер Домби признал удовлетворительными.

Домашний медик советует его сыну переменить обстановку и отлучиться на некоторое время из родительского дома. Нечего и говорить, что тут нельзя медлить. Мистер Домби был бы в отчаянии, если бы для сына оказались остановки на пути к достижению великой цели. На рекомендацию сестры и ее приятельницы можно было положиться: уж если они решаются на некоторое время разлучиться со своим ненаглядным питомцем, то конечно совершенно уверены в благодетельных последствиях этой разлуки.

– Кто же поедет с маленьким Павлом, если завтра, после предварительных справок, мы решимся отправить его в Брайтон к этой леди? – спросил мистер Домби после некоторого размышления.

– Мне кажется, братец, – отвечала миссис Чик, – его теперь никуда нельзя отправить без Флоренсы. Он слишком привязался к сестре и не отстанет от нее: у ребенка всегда свои капризы, мой милый.

Мистер Домби повернул голову, медленно пошел к шкафу и взял на удачу какую-то книгу.

– А еще кто, кроме Флоренсы, Луиза? – сказал он, несмотря на сестру и небрежно переворачивая листы.

– Еще Виккем, разумеется, то есть, я хочу сказать, что кроме Виккем никому и не нужно с ним ехать, – отвечала сестра. – Павел будет теперь в таких руках, что всякий другой надзор только помешал бы миссис Пипчин. Впрочем, разумеется, братец, тебе не худо будет самому, по крайней мере раз в неделю, ездить в Брайтон.

– Разумеется, – сказал мистер Домби и целый час после этого смотрел в книгу на одну страницу, не видя ни одного слова.

Знаменитая миссис Пипчин была очень невзрачная старая леди, с крючковатым носом, с перегнутой спиной, с лицом, испещренным как дурной мрамор, и жесткими серыми глазами, которые как будто можно было колотить на наковальне молотком, без всяких последствий. Воспитывая детей, она действительно приобрела громкую славу, и весь секрет ее искусства состоял в том, что она всегда давала детям то, чего они терпеть не могли, и никогда не давала того, что они любили: это, видите ли, смягчало буйные наклонности детей. Вообще, миссис Пипчин была в значительной степени сварливая и вздорная женщина.

«Замок» этой мучительницы детей находился в Брайтоне, недалеко от морского берега, на меловатой, кремнистой и бесплодной почве, где в палисадниках, перед хрупкими, сухопарыми домами ничего не могло расти, кроме крапивы и ноготков. Воздух в летнее время никогда не проникал в укрепленное жилище миссис Пипчин, а зимой ему нельзя было выбраться оттуда на волю.

Страшная духота увеличивалась еще более от глиняных, стоявших на окнах горшков с черноземом, который по всему заведению распространял свои земляные испарения. Так как миссис Пипчин запрашивала всегда огромную цену за своих пансионеров и притом умела держать себя величественно перед всеми, кто в ней нуждался, то ее считали решительной леди, в совершенстве знакомой с характерами детей.

Спустя три дня после того, как заговорили о ней в доме мистера Домби, она заключила весьма выгодные условия с знаменитым капиталистом, приняв в свой замок Флоренсу и ее маленького брата.

Миссис Чик и мисс Токс, совершив путешествие в Брайтон, сдали с рук на руки своего воспитанника и на другой же день вернулись в Лондон.

Миссис Пипчин, прислонившись к камину, осматривала новичков с ног до головы, с опытностью старого солдата. Между тем племянница миссис Пипчин, подчиненная ей раба, женщина средних лет, тощая, с угрями на носу, снимала чистый воротничок с шеи воспитанника Байтерстона. Другая и последняя пансионерка, мисс Панки, была на этот раз заключена в «тюремный замок» за то, что неосторожно фыркнула три раза в присутствии гостей. Тюремным замком называлась пустая комната, назначенная для карцера.

– Ну, сэр, – сказала мисс Пипчин, обращаясь и Павлу, – нравлюсь ли я тебе?

– Я думаю, вы никогда мне не понравитесь, – отвечал Павел. – Мне надо уехать отсюда – это не мой дом.

– Конечно, нет, тут я живу, возразила – Пипчин.

– Прегадкий дом, – отвечал Павел.

– А есть местечко еще похуже, – сказала миссис Пипчин, – куда запирают дурных детей.

– Был он когда-нибудь в том местечке? – спросил Павел, указывая на Байтерстона. Миссис Пипчин, в знак согласия, кивнула. И Павлу в этот день было достаточно дел – он усердно изучал своего нового товарища Байтерстона, пережившего такой таинственный и даже страшный опыт.

В час пополудни подали обед из разных мучных блюд и овощей. К этому времени явилась и мисс Панки, кроткая маленькая девочка с голубыми глазами, которую каждое утро полоскали и терли до того, что скоро, по-видимому, должны были стереть все тело с ее костей. Миссис Пипчин, освободив ее из заключения, не преминула сделать соответственное случаю назидание, доказывая весьма убедительно, что всякий, кто фыркает при гостях, не попадет на небо. Укоренив эту глубокую истину в сердце преступной воспитанницы, она предложила для ее насыщения жиденький суп из риса. Племянница миссис Пипчин, Беринтия, получила на свою долю порцию холодного поросенка; а сама миссис Пипчин кушала особо для нее приготовленное блюдо, бараньи котлеты, распространявшие очень приятный запах – ей, по слабости здоровья, предписано было употреблять всегда горячие кушанья и преимущественно бараньи котлеты.

После стола все дети, по заведенному порядку, должны были читать благодарственную молитву со включением в нее особенного пункта, где изъявлялось благодарение хозяйке за хороший обед. Миссис Пипчин поспешила лечь в постель: отдых после горячих котлет необходим был для ее здоровья. Дети, между тем, вместе с Беринтией или Берри, удалились в тюремный замок, так как дождь не позволял на этот раз гулять по морскому берегу. Комната, получившая такое название, выходила своим окном на медовую стену, подле которой стояла бочка с водой. Этот угрюмый карцер был, однако, сейчас, единственным веселым местом во всем доме.

Дети начали резвиться, и Берри приняла деятельное участие в их играх, которые, впрочем, ко всеобщему огорчению, скоро были прекращены обеспокоенной хозяйкой, сердитым стуком в стену…

Тогда Берри шепотом стала рассказывать разные любопытные истории, и эта беседа продолжалась вплоть до сумерек. За чаем пансионеры насыщались молоком, водой, хлебом и маслом. Миссис Пипчин наливала себе из особого черного чайничка и вкушала с большим аппетитом поджаренный на масле хлебец, только что вынутый из печи. Однако ни горячие котлеты, ни горячий чай с горячим поджаренным хлебом, по-видимому, нисколько не разогрели холодную внутренность миссис Пипчин, она все так же была брюзглива.

В урочный час дети прочли молитву на сон грядущий и отошли в свои постели. Мисс Панки боялась спать одна в темноте, и потому миссис Пипчин каждый вечер своеручно погоняла ее наверх, как овечку; но и после того малютка долго еще хныкала в своем уединенном чуланчике, так что миссис Пипчин по временам заходила журить ее. В половине десятого миссис Пипчин вынула из печи горячий сладенький пирожок, ей никак нельзя было уснуть без сладенького пирожка, – и в комнате распространилось очень приятное благоухание, изменившее на несколько минут обыкновенный запах.

Через полчаса весь замок погрузился в глубокий сон.

Завтрак на другой день был почти такой же, как вечерний чай, с той разницей, что миссис Пипчин кушала булку вместо поджаренного хлебца и казалась еще сердитее обыкновенного.

Мистер Байтерстон читал вслух родословную из книги бытия, спотыкаясь на собственных именах, как хромая лошадь на мельнице. После этого назидательного чтения маленькую Панки погнали в ванну, а мистер Байтерстон должен был выдержать какую-то особую пытку в морской воде, откуда вышел посинелый и крайне расслабленный. Павел и Флоренса ходили гулять по морскому берегу в сопровождении Виккем, которая все это время заливалась горючими слезами и более, чем когда-либо, жаловалась на горемычную судьбу.

В десять часов открылось утреннее чтение.

Относительно воспитания миссис Пипчин была тех мыслей, что детский ум покрыт толстой корой невежества и нужно сразу разрывать эту кору, как устричную раковину; поэтому уроки ее производили на детей бурное и оглушительное действие. Предметом чтений обыкновенно был злой мальчик, которого под конец истории пожирал лев или медведь. Миссис Пипчин не подозревала, что дитя, как распускающийся цветок, требует постепенного развития, сопровождаемого осторожными поощрениями.

Такова была ежедневная жизнь в замке миссис Пипчин. В субботу вечером приезжал мистер Домби, и Флоренса с Павлом должны были отправляться и нему в гостиницу пить чай. Они оставались у отца все воскресенье и обыкновенно выезжали перед обедом гулять. Злость миссис Пипчин в это время доходила до остервенения. Мисс Панки возвращалась из Роттерлина от своей тетки в глубокой печали. Что касается мистера Байтерстона, у которого все родные были в Индии, он должен был по воскресеньям отстаивать все церковные службы, а в промежутки между ними неподвижно сидеть на одном месте со сложенными накрест руками, не смея пошевельнуть ни рукой, ни ногой. Эта церемония до того надоела бедному пареньку, что однажды в субботу вечером он обратился к Флоренсе с покорнейшей просьбой, не может ли она указать ему дорогу в Бенгалию.

Вообще, все были уверены, что миссис Пипчин мастерски обходилась с детьми. Ребенок мог быть весел и жив, но, прожив два-три месяца под этой кровлей, возвращался домой присмиревшим. Говорили также, что этот образ жизни делает большую честь любящему сердцу миссис Пипчин.

Павел обычно сидел в маленьком кресле подле камина и смотрел во все глаза на эту почтенную леди. По-видимому, он вовсе не знал, что такое скука, если с таким отчаянным вниманием мог рассматривать миссис Пипчин. Он не любил и не боялся ее; но что-то в чертах ее лица притягивало его. И он сидел, смотрел на нее, грел руки, и опять смотрел, не спуская глаз с нее до тех пор, пока миссис Пипчин, при всей своей храбрости, не приходила в замешательство от этого взгляда. Однажды, когда они остались одни, миссис Пипчин спросила, о чем он думает.

– О вас, – отвечал Павел без малейшего смущения.

– Что же ты обо мне думаешь? – спросила миссис Пипчин.

– Я думаю, что вы должно быть очень стары, – сказал Павел.

– Об этом ты не должен говорить, юный джентльмен, – возразила старая леди, – впредь не делай этого.

– Почему? – спросил Павел.

– Потому что это неучтиво, – сказала брюзгливо миссис Пипчин.

– Неучтиво? – повторил Павел.

– Да, неучтиво.

– А вот Виккем говорит, что неучтиво есть горячие котлеты и поджаренный хлеб, когда другие едят черствые булки, – отвечал Павел с наивным видом.

– Твоя Виккем, – возразила миссис Пипчин, побагровев от гнева, – злая, бесстыдная, наглая бестия.

– Что это такое? – спросил Павел.

– Тебе незачем это знать, – отвечала – Пипчин. Вспомни историю о мальчике, которого до смерти забодал бешеный бык за то, что тот беспрестанно задавал вопросы.

– Как же бешеный бык, – сказал Павел, – мог узнать, что мальчик задает вопросы? Никто не подойдет к быку, если он взбесился, и не станет ему ябедничать. Я не верю этой сказке.

– Ты не веришь? – спросила миссис Пипчин с изумлением.

– Не верю, – сказал Павел.

– Ну, а если бык этот был не бешеный, а прирученный? – возразила миссис Пипчин.

Так как Павел еще не рассматривал вопроса в таком свете, замолчал. Но сейчас же начал вникать, соображать, устремив пытливый взор на свою собеседницу, так что миссис Пипчин благоразумно удалилась, чтобы выждать, пока он не забудет о разговоре.

С этого времени миссис Пипчин почувствовала такое же странное влечение к маленькому Павлу, как и Павел чувствовал к ней. Она стала сажать его подле себя у камина, и он располагался в углу между миссис Пипчин и каминной решеткой, так что маленькое лицо его совершенно поглощалось черным фланелевым платьем. В этой позиции он, казалось, еще пристальнее начал изучать каждую черту, каждую морщинку на лице своей соседки и с такой проницательностью всматривался в серые глаза ее, что миссис Пипчин иногда принуждена была закрывать их и притворяться спящей.

У миссис Пипчин был старый черный кот, который тоже располагался у камина, мурлыкал самым эгоистическим образом и моргал глазами на огонь до тех пор, пока зрачки его не принимали формы восклицательных знаков. Когда вся эта компания вечерком усаживалась у камина, миссис Пипчин, не в обиду будь ей сказано, чрезвычайно была похожа на старую ведьму, а Павел и черный кот казались служащими ей духами, и после этого никто бы не удивился, если бы все они в бурную ночь вдруг выскочили через трубу для своих воздушных похождений.

Здоровье Павла немножко поправлялось, хотя он был все так же слаб, как при первом прибытии в этот дом, и прогулка по морскому берегу его крайне утомляла. Чтобы не ходить ему пешком, соорудили для него маленькую колясочку, в которой он мог лежать очень привольно с азбукой в руках и другими элементарными книгами.

Верный своим странным выходкам, ребенок отослал от себя краснощекого дюжего мальчишку, который вызвался возить его коляску, и взамен выбрал для этой должности его дедушку, старого дряхлого брюзгу, в истасканном клеенчатом камзоле, от которого несло запахом соли и морской травы.

С этим замечательным возницей, в сопровождении Флоренсы подле коляски и плаксивой Виккем, которая должна была идти позади не иначе, как на значительном расстоянии, Павел каждый день выезжал на берег океана и сидел или лежал там по целым часам. В это время никто так не досаждал ему, как маленькие дети, кроме, разумеется, Флоренсы.

– Отойди от меня, пожалуйста, – говорил он обыкновенно, если подходил к нему какой-нибудь мальчик. – Благодарю тебя, да только отойди.

Случалось, детский голосок с участием спрашивал, как он себя чувствует.

– Очень хорошо, благодарю тебя, – отвечал Павел, – да лучше бы тебе отойти подальше. Иди, играй.

И когда мальчик убегал, он оборачивал голову к Флоренсе и говорил:

– Нам не нужно других, не правда ли? Поцелуй меня, Флой.

Ему также, более, чем когда-либо, не нравилось общество Виккем, и он был очень рад, когда она уходила сбирать раковины или потолковать с кумушками. Он любил оставаться совершенно один, вдали от всяких гуляк, и когда подле него сидела за делом Флоренса, читала ему или рассказывала что-нибудь, а ветер, между тем, дул ему в лицо, и вода подступала к колесам его постели – ему ничего более не нужно было.

– Флой, – сказал он однажды, – где эта сторона… Индия, что ли, где живут родственники Байтерстона?

– О, это далеко отсюда, ужасно далеко, – ответила Флоренса, отрывая глаза от работы.

– На целые недели? – спросил Павел.

– Да, мой милый, целые недели надо плыть днем и ночью.

– Если бы ты, Флой, была в Индии, – сказал Павел, помолчав с минуту, – я бы… как это… то, что мама сделала?… Все забываю.

– Полюбил бы меня? – подсказала Флоренса.

– Нет, нет. Разве я не люблю тебя, Флой! Ах, что же такое? Да, да. Умерла. Если бы ты была в Индии, Флой, я бы умер без тебя.

Флоренса поспешно бросила работу, опустила голову на подушку и стала ласкать его.

– И я бы умерла, сказал она, если бы тебя разлучили со мной. Но зачем об этом думать. Кажется, теперь тебе лучше.

– О, мне теперь хорошо, очень хорошо, – отвечал Павел. – Но я не об этом думаю. У меня все не выходит из головы, что я умер бы от тоски, если бы тебя со мной не было.

В другой раз на том же месте он заснул и спал спокойно долгое время; но вдруг он пробудился, сел на подушку и стал вслушиваться.

Флоренса спросила, что ему почудилось.

– Я хочу знать, – отвечал он, пристально всматриваясь в ее лицо, – что оно говорит? Скажи мне, Флоренса, что говорит море?

Она отвечала, что это только шумят волны.

– Да, да, – сказал он, волны шумят, но я знаю, что они всегда говорят что-нибудь. И всегда говорят одно и то же. А что такое там, за волнами?

Он встал и упорно глядел на горизонт.

Флоренса отвечала, что там другой берег и другая страна, но он сказал, что не об этом думает. Он думал о том, что было дальше, еще дальше.

Очень часто, после этого, среди живого разговора, он вдруг замолкал и вслушивался внимательно, стараясь понять, о чем говорит морская волна; потом поднимался и долго смотрел на невидимую страну, там, далеко за горизонтом.

Глава VII

Беда с деревянным мичманом

Молодой Вальтер Гэй ни на минуту не забывал удивительного приключения Флоренсы с доброй бабушкой и, подстрекаемый страстью ко всему загадочному, постоянно думал о нем.

Дядя Соль и капитан Куттль своими тонкими намеками еще больше разгорячали кипучую фантазию молодого человека. Каждое воскресенье они считали непременной обязанностью ненароком потолковать о Ричарде Виттингтоне, об этом знаменитом герое в английской истории, который, как известно, поехал в Индию без копейки в кармане, с одной только мошной, а возвратился оттуда в славе и богатстве и, – о чудо из чудес, три раза был лорд-мэром, начальником и членом городского совета.

К довершению очарования, капитан Куттль промыслил на рынке древнейшее народное стихотворение очень замечательного содержания, в котором рассказывается достоверная быль о том, как один молодой человек, угольщик, не более, влюбился в некую красавицу, именем Пегги, а красавица почувствовала сердечное влечение к угольщику, и как, наконец, молодые люди увенчали свою любовь веселой свадьбой, несмотря на многочисленные препятствия со стороны отца красавицы, знаменитого капитана ньюкастльского корабля. Эта история, намекавшая на Вальтера и Флоренсу, приводила капитана Куттля в самый яростный восторг во все семейные праздники, и особенно в день рождения Вальтера.

В этот торжественный день капитан Куттль уходил в заднюю комнату, затягивал свою любимую песенку и, воодушевляясь постепенно, кричал, наконец, на всевозможные голоса, заливаясь самой громкой трелью при имени П-е-г-г-и.

Между тем сам Вальтер, веселый, беззаботный, простодушный Вальтер, никак не думал отдавать себе отчет в собственных чувствах. Он очень полюбил набережную, где впервые встретил Флоренсу и улицы, где проходил с ней, хотя, по правде говоря, замечательного в них ничего не было. Гадкие башмаки, с которыми столько было хлопот, он берег у себя в комнате и сидя по вечерам на своей постели, рисовал от безделья фантастические портреты доброй бабушки. Он стал, пожалуй, повнимательнее к своему костюму и в свободное время не пропускал случая пройтись по улице, где находился дом мистера Домби, в надежде встретиться с маленькой Флоренсой. Но все это было совершенно невинно и не выходило за пределы детской натуры.

Флоренса очень миленькая девочка, и, разумеется, приятно было полюбоваться на хорошенькое личико. Флоренса беззащитна и слаба. Мысль, что можно оказать ей покровительство и помощь, – весьма привлекательная мысль для юноши, сознающего свою силу. Флоренса благодарное создание, и было истинным наслаждением видеть, как озаряется ее личико искренним чувством признательности. Флоренса была оставлена, забыта гордым отцом, и сердце Вальтера наполнялось живейшим участием к отверженному ребенку.

Шесть или семь раз в год молодые люди встречались на улице и раскланивались. Миссис Виккем, знавшая подробности приключения, не обращала внимания на это знакомство, а мисс Ниппер была очень рада встречам: се привлекало веселое лицо юноши, и она была уверена, что у него превосходное сердце. Таким образом, Вальтер вместо того, чтобы забыть или потерять из виду Флоренсу, еще более сближался с ней. Удивительное начало этого знакомства и другие маленькие подробности, придавшие ему романический характер, были в глазах его прекрасным материалом для фантастических картин, в которых, разумеется, Флоренса всегда стояла на первом плане.

«Но что из всего этого выйдет? – думал он. Ничего, решительно ничего. Однако было бы не плохо, если бы тотчас же после первой встречи с Флоренсой, я отправился куда-нибудь подальше, в Индию, например, и вступил в службу на военном корабле. Вот я проявляю чудеса храбрости, беру в плен тысячи неприятелей, открываю неизвестные острова, обо мне говорят в парламенте, пишут в журналах и газетах, и лет через пять, может через десять, Вальтер Гэй приезжает в Лондон адмиралом всех морских флагов, или по крайней мере капитаном первого ранга, не менее. Флоренса будет тогда еще девушкой, и какой чудной девушкой будет Флоренса! Она увидит меня в полном цвете лет, в блестящем мундире, знаменитым и славным и… будь у мистера Домби галстук еще выше, цепочка еще длиннее, я отниму у него дочку, женюсь и торжественно повезу ее… куда я ее повезу? Ну, на какой-нибудь из открытых мною островов».

Вальтер шел, по обыкновению, очень скоро, когда строил эти воздушные замки. Но все мечты его разбивались в дребезги о медную доску конторы Домби и Сына, и когда капитан Куттль с дядей Соломоном затягивали свою вечную песню о Ричарде Виттингтоне и капитанской дочке, он более, чем когда-либо, понимал свое скромное положение в купеческой конторе. В Пипчинский период Вальтер возмужал, но весьма не значительно, и все еще был тем же простодушным и ветреным мальчиком.

– Что с тобой, дядя Соль? – сказал однажды Вальтер, всматриваясь с озабоченным видом в печальное лицо мастера всех морских инструментов, – ты сегодня ничего не ел, и, кажется, твое здоровье очень расстроилось. Не сходить ли за доктором, дядюшка?

– Доктор не поможет, мой милый, – отвечал дядя Соль, – не сыскать ему для меня… – Чего, дядюшка, покупателей?

– Да, да, – сказал Соломон с глубоким вздохом, – покупатели пригодились бы.