Домби и сын

Глава XI

Воспитание Павла

Через несколько минут, показавшихся ужасно длинными для маленького Павла Домби, сидевшего на столе, вернулся доктор Блимбер, вышагивая величественным образом, вероятно, для того, чтобы произвести торжественное впечатление на ребенка. Казалось, при каждом шаге он осматривался кругом и как будто говорил: «пусть попытается кто-нибудь и где-нибудь указать мне на предмет, которого я не знаю. Не удастся».

Миссис Блимбер и мисс Блимбер также возвратились вместе с доктором. Педагог поднял со стола нового воспитанника и передал его мисс Блимбер.

– Корнелия, – сказал доктор, – Домби будет пока под твоим надзором. Веди его вперед, Корнелия, вперед и вперед.

Мисс Блимбер приняла из рук доктора мальчика, и Павел потупил глаза, когда почувствовал, что очки рассматривают его.

– Сколько тебе лет, Домби? – спросила мисс Блимбер.

– Шесть, – отвечал Павел и, изучая молодую леди и удивляясь, почему волосы у нее не выросли, как у Флоренсы, и отчего она похожа на мальчика.

– Ну, а много ты знаешь из латинской грамматики, Домби? – спросила мисс Блимбер.

– Совсем не знаю, – отвечал Павел.

– Чувствуя, что этот ответ неприятно подействовал на мисс Блимбер, он взглянул вверх на три лица, смотревшие на него вниз, и сказал:

– Я был не здоров, я был слабым ребенком. Я не мог учить латинскую грамматику, когда каждый день старик Глыбб вывозил меня на морской берег. Вы уж позвольте, пожалуйста, старому Глыббу навещать меня здесь.

– Какое низкое, варварское имя! – сказала мисс Блимбер, – что это за чудовище, мальчик?

– Какое чудовище? – спросил Павел.

– Да этот Глыбб, – сказала мисс Блимбер с отвращением.

– Он не больше чудовище, чем вы, – возразил Павел.

– Как! – вскричал доктор ужасным голосом. – Что, что-о-о ты сказал? Ай, ай, ай! Дрожь пробежала по всем членам маленького Павла, но, несмотря на испуг, он решился защищать отсутствующего Глыбба.

– Глыбб очень хороший старик, – сказал Павел, – он возил мою коляску. Он знает все о глубоком море, и о рыбах, которые живут там, и о больших чудовищах, которые выходят оттуда, лежат и греются на скалах под солнцем, и которые опять уходят в море, когда их испугают. И они издают такой шум, что их слышно за несколько миль. Есть еще чудища, – говорил Павел, увлекаясь, – не знаю, во сколько ярдов они длиной, и я забыл, как зовут их, – Флоренса все это знает, – они притворяются несчастными и плачут, будто маленькие дети, а когда-кто нибудь пожалеет их и подойдет к ним, они разевают свои огромные челюсти и нападают. Тут одно средство спастись, – сказал Павел, смело сообщая это познание самому доктору Блимберу, – надо отбежать подальше и потом вдруг повернуть в сторону; они не могут быстро поворачиваться, потому что они ужасно длинны. Тут их легко победить, говорит Глыбб. Он много, очень много знает о море, хотя и не может растолковать, о чем всегда говорят морские волны и почему я так часто думаю о своей маме, когда смотрю на море. Моя мать умерла. Я бы желал, – заключил ребенок, вдруг теряя воодушевление и обратив робкий взор на три незнакомых лица, чтобы старик Глыбб заходил навещать меня, потому что я знаю его очень хорошо, и он меня знает.

– А! Плохо, плохо, – сказал доктор, качая головой, – но наука истребит негодные семена.

Миссис Блимбер почти с дрожью заметила, что это был странный ребенок.

– Покажи ему дом, Корнелия, – произнес доктор, – и познакомь с новой обстановкой. Домби, ступай с этой молодой леди.

Домби повиновался. Он подал руку Корнелии и с робким любопытством рассматривал ее сбоку, когда они пошли. Ее очки казались ему ужасно таинственными, и он никак не мог разузнать. были ли у нее глаза за этими ярко блестевшими стеклами. Корнелия повела его сперва в классную комнату, в которую вели две двери, обитые войлоком, чтобы заглушать голоса молодых джентльменов. В комнате находилось восемь воспитанников в различных положениях умственного бичевания: все напрягались за делом и работали с большой важностью. Тутс, как старший среди воспитанников, сидел в углу комнаты за особой конторкой. Магистр Фидер, сидевший за другой небольшой конторкой, вертел на этот раз на своем единственном валу Вергилия, перед четырьмя молодыми джентльменами. Из остальных воспитанников двое корпели над решением математических задач; один употреблял судорожные усилия перекарабкаться до обеда через безнадежное число строк, и, наконец, последний безмолвно смотрел на свою работу с окаменелым отчаянием.

Появление нового мальчика не произвело никакого впечатления. Мистер Фидер с щетиной на голове, которую он обыкновенно брил для прохлады, подал маленькому Домби костлявую руку и сказал, что весьма рад его видеть. Павел, со своей стороны, был бы очень рад сказать ему то же, если бы мог это сделать хоть с малейшей искренностью. Наученный Корнелией, он поздоровался сперва с четырьмя джентльменами, изучавшими Вергилия, потом подал руку подвижникам математических задач, раскланялся с несчастным ратоборцем, запачканным в чернилах, и, наконец, познакомился с оцепенелым джентльменом, пальцы которого оледенели от напряжения.

Молодой Тутс, уже представленный Павлу, только перевел дух и оскалил зубы при его приближении и молча продолжал прерванное занятие. Работа его была немногосложна: он, по большей части, занимался сочинением к самому себе писем от знатнейших особ, адресуя на конверте: «мистеру Тутсу, эсквайру, в Брайтоне». Такую привилегию Тутс получил из уважения к своим прежним усердным занятиям, которые, как уже сказано, остановили его умственный рост в самую пору расцветающей весны. Все эти письма он, закончив, хранил в своем столе.

После соблюдения этих церемоний Корнелия повела Павла на верхний этаж; это путешествие совершалось с некоторым затруднением, потому что Павел вынужден был ставить обе ноги на каждую ступень. Когда достигли они конца трудной дороги, Корнелия повела своего воспитанника в комнату, выходившую фасадом на бурное море, и показала ему хорошенькую постель у самого окна, где на прибитой карточке прекрасным круглым почерком написано было: Домби. На двух других постелях в той же комнате красовались имена: Бригге и Тозер.

Лишь только спустились они с лестницы в переднюю, Павел с изумлением увидел, что подслеповатый малый вдруг схватил палку и начал без милосердия колотить в медный таз, повешенный в углу комнаты, как будто хотел он этим способом выместить на ком-то свою обиду. Павел ожидал, что его посадят в карцер или, по крайней мере, сделают выговор за такое буйство; но ничего этого не случилось, и молодой парень, наделавший шуму по всему дому, спокойно положил палку и остановился, как ни в чем не бывало. Тогда Корнелия растолковала Домби, что через четверть часа станут обедать и что ему теперь следует отправиться в классную комнату к «своим друзьям».

Домби тихонько прошел мимо стенных часов, без умолку осведомлявшихся о его дела, еще тише приотворил дверь в классную комнату и прокрался туда, как потерянный мальчик, искавший пристанища. Его друзья рассеялись по всем направлениям комнаты, за исключением окаменелого приятеля, неподвижного, как и прежде. Мистер Фидер вытягивался во всю длину в своем сером сюртуке, как будто хотел, несмотря на издержки, разорвать рукава.

– Оххх-хо-хо! Ува-ува, – зычно позевывал мистер Фидер, вытягиваясь, как ломовая лошадь, – ай-ах-ай-ихх!

Павел был очень встревожен зеваньем мистера Фидера. Все мальчики, за исключением Тутса, были до крайности изнурены и готовились к обеду. Один завязывал свой галстук, другой мыл руки, третий расчесывал волосы. Молодой Тутс, уже совсем готовый, подошел, от нечего делать, к маленькому Павлу и с неуклюжим добродушием сказал:

– Садись, Домби.

– Покорно благодарю, – отвечал Павел.

И он начал карабкаться на окно, чтобы сесть, но никак не мог подняться. Это обстоятельство пробудило новую мысль в уме Тутса.