Домби и сын

Наконец капитан Куттль, ловко рисуясь перед дамами, с большой любезностью поцеловал несколько раз свой крюк и распрощался особенным образом с Павлом и Флоренсой, провожавшими Вальтера из комнаты. Флоренса, в порыве усердия, побежала за ними, чтобы передать поклон старику Солю, но мистер Домби сурово отозвал ее.

– Неужели ты никогда не станешь настоящей Домби, моя милая! – сказал миссис Чик с патетическим упреком.

– Тетенька, проговорила Флоренса, – не сердитесь на меня; я не знаю, как благодарить папу.

Она бы хотела побежать и броситься к нему на шею; но, не смея этого сделать, робко остановилась среди комнаты и глядела на отца благодарными глазами. Мистер Домби изредка посматривал на взволнованную дочь, но главным образом наблюдал он Павла, который между тем ходил по комнате с чувством нового достоинства, гордясь, что ссудил деньгами молодого Гэя.

А молодой Гэй, Вальтер – что с ним?

Он летел к своему дяде с приятной вестью и не помнил себя от радости при мысли, что не далее, как завтра, еще до обеда, он очистит жилище старика Соломона от всяких маклеров и присяжных оценщиков. Он не мог не радоваться, живо представляя, что с завтрашнего вечера мастер всех морских инструментов опять спокойно будет сидеть в своей гостиной с капитаном Куттлем, опять почувствует, что деревянный мичман – его неотъемлемая собственность. Но, при всем том, молодой Гэй, несмотря на глубокую благодарность к мистеру Домби, чувствовал унижение. Вальтер понимал, что это новое ужасное падение положило неизмеримую бездну между ним и фамилией Домби; прежние дерзкие мечты разлетелись теперь вдребезги. И вместе с тем, он подозревал, что со временем, в неопределенном будущем, они могли бы блистательно осуществиться со всеми радостями счастливой жизни.

Капитан смотрел на это по-другому. По его мнению, от этой встречи Вальтера с Флоренсой до обручения оставался один шаг, максимум два, и не было ни малейшего сомнения, что в жизни молодого Гэя повторится история Ричарда Виттингтона, знаменитого начальника городского совета. Проникнутый этим убеждением и вместе с тем ободренный веселостью старого приятеля, он три раза за один вечер пропел свою любимую балладу и даже сделал в ней некоторые, очень удачные изменения, поставив вместо «Пеги», героини стихотворения, имя Флоренсы, так ловко, что в стихе не расстроились ни размер, ни рифма.

Глава Х

Павел выступает на новую сцену

Уже двенадцать месяцев миссис Пипчин занималась воспитанием маленького Павла и его сестры. За это время три раза они ездили домой, и однажды пробыли в Лондоне несколько дней. Мистер Домби с неизменной точностью каждую неделю приезжал в Брайтон и останавливался в гостинице. Мало-помалу Павел несколько окреп и уже мог ходить пешком по морскому берегу, хотя он все еще был крайне слаб и казался таким же старым, спокойным, сонным ребенком, каким увидели его при первом появлении в этом доме.

Однажды в субботу, после обеда, в сумерки, во всем замке поднялась ужасная суматоха, когда неожиданно доложили, что мистер Домби желает видеть миссис Пипчин. Мгновенно все народонаселение гостиной, как будто на крыльях вихря, полетело наверх, захлопало дверьми, затопало ногами, и когда, наконец, по восстановлении тишины и спокойствия, миссис Пипчин, поколотив хорошенько молодого Байтерстона, явилась в гостиную в своем черном платье, мистер Домби уже был там и глубокомысленно наблюдал пустое кресло своего сына и наследника.

– Как ваше здоровье, миссис Пипчин? – сказал мистер Домби.

– Покорно благодарю, сэр, – отвечала миссис Пипчин, – я чувствую себя очень хорошо, если взять в расчет…

Миссис Пипчин всегда употребляла такую форму ответа. Собеседник уже сам должен был взять в расчет се добродетели, пожертвования и так далее.

– Совершенно здоровой мне, конечно, и быть нельзя, – говорила миссис Пипчин, придвигая стул и переводя дух, – но я благодарна и за то, что есть.

Мистер Домби слегка наклонил голову и после минутного молчания продолжал:

– Я взял на себя смелость зайти к вам, чтобы посоветоваться относительно моего сына. Уже давно было у меня это намерение, но я отлагал его день ото дня, дожидаясь, пока Павел не выздоровеет совершенно. Как вы теперь находите его здоровье, миссис Пипчин?

– Брайтонский воздух, по моему мнению, принес ему большую пользу, – отвечала миссис Пипчин.

– Я предполагаю продолжить его пребывание в Брайтоне, – сказал мистер Домби. Миссис Пипчин потерла руки и обратила глаза на камин.

– Но, быть может, – продолжал мистер Домби, – теперь необходим другой образ жизни, нужна перемена в его состоянии. Об этом-то я и пришел с вами посоветоваться. Сын мой по дороге жизни идет вперед, миссис Пипчин, быстро идет вперед.

Была какая-то меланхолия в торжественном тоне, когда мистер Домби произнес эти слова. Ясно, что для него слишком длинным казался детский возраст его сына, и что, по его понятиям, было еще далеко, очень далеко до той счастливой поры, когда наступит, наконец, исполнение его заветных желаний. Мистер Домби был почти жалок в эту минуту, хотя понятие жалости никак не вязалось с этим гордым и холодным джентльменом.

– Ему уже шесть лет, – сказал мистер Домби, поправляя галстук, быть может, для того, чтобы лучше скрыть едва приметную улыбку, мелькнувшую на ледяной поверхности его лица. – Не успеешь оглянуться, как шестилетний мальчик превратится в шестнадцатилетнего юношу.

– Ну, десять лет, сэр, не скоро пройдут! – прокаркала мрачная старуха, мотая головой.

– Это зависит от обстоятельств, – возразил мистер Домби. – Во всяком случае, сыну моему уже шесть лет, и нет сомнения, он в своих понятиях отстал от многих детей своего возраста. Но дело вот в чем: сын мой должен быть не позади, а впереди, далеко впереди своих ровесников. Для него уже готово высокое поприще – и сыну ли моему встречать препятствия или неудачи на первых ступенях общественного воспитания? Путь его жизни, ясный и чистый, был предопределен и предусмотрен еще прежде его рождения, как же отсрочивать образование молодого джентльмена с таким возвышенным назначением? Я не допущу, я не потерплю никаких недостатков, никаких пробелов в его воспитании. Все должно быть устроено наилучшим, наисовершеннейшим образом.

– Вы правы, сэр, – отвечала миссис Пипчин, – я ничего не имею против ваших намерений.

– Я и не сомневаюсь в этом, миссис Пипчин, – благосклонно сказал мистер Домби, особа с вашим умом поймет, должна понять всю важность высоких целей Домби и Сына. – Много вздора, много нелепостей болтают нынче о том, будто не надо слишком торопиться развитием молодых умов, – проговорила миссис Пипчин. – Я очень рада, сэр, что мои мысли в этом случае совершенно согласны с вашими: «Торопи, толкай ребенка, если хочешь из него сделать человека». Вот мое правило.

– Не даром же вы, почтенная миссис Пипчин, приобрели такую прекрасную репутацию, – возразил мистер Домби. – Прошу вас быть уверенной, что теперь, более чем когда-либо, я совершенно доволен вашей методой детского воспитания и поставлю себе за величайшее удовольствие рекомендовать вас при всяком случае, если только моя скромная рекомендация принесет вам какую – нибудь пользу. Я подумал о докторе Блимбере, миссис Пипчин.

– О моем соседе? – сказала миссис Пипчин. – У доктора, по моему мнению, превосходное образовательное заведение. Молодые люди, как я слышала, учатся там с утра до ночи, и порядок во всем удивительный.

– И цена весьма значительная, – прибавил мистер Домби. – Я уже говорил с доктором, миссис Пипчин, и, по его мнению, Павел созрел для ученого образования. Он приводил многие примеры, что дети именно в этом возрасте начинали учить греческий язык. Но я не об этом беспокоюсь, миссис Пипчин; дело, видите ли, вот в чем: сын мой, вырос без матери, сосредоточив всю привязанность на своей сестре, и любовь эта, конечно, детская, но все же чрезмерная, признаюсь вам, беспокоит меня. Разлука их не будет ли…

И, не окончив фразы, мистер Домби погрузился в глубокое раздумье.

– Ба, ба, ба! – воскликнула миссис Пипчин, взъерошивая платье и мгновенно принимая свой привычный вид детской гонительницы.

– Не о чем беспокоиться! Да если ей не угодно будет с ним расстаться, на это у нас с вашего позволения найдутся ежовые рукавички.

Добрая леди тут же извинилась, что употребила слишком простонародную фразу. «Я всегда так обращаюсь с ними», – сказала она и совершенно особенным образом закинула свою безобразную голову, как будто собиралась привести в трепет целую толпу непокорных мальчиков и девочек.

Мистер Домби терпеливо выждал окончание этого припадка и, когда его собеседница пришла в себя, сказал спокойным тоном:

– Не о ней думаю я, миссис Пипчин: с ним что будет?

Миссис Пипчин с одинаковой уверенностью могла бы похвалиться, что она точно такой же способ врачевания готова употребить и для маленького Павла, но ее серые проницательные глаза благоразумно усмотрели, что мистер Домби не мог одобрить этого рецепта в отношении к сыну, хотя допускал для дочери. Поэтому она тотчас же очень основательно начала доказывать, что новые предметы, новый образ жизни, новое общество в заведении Блимбера и, наконец, новые, разумеется, довольно трудные занятия, все это мало-помалу и незаметным образом заставит умного мальчика выбросить из головы свою сестру. Эти рассуждения совершенно согласовались с надеждами и предположениями самого мистера Домби.

Было ясно, что мистер Домби заранее обдумал свой план, состоявший в том, что маленький Павел на первое полугодие поступит к доктору Блимберу, как пансионер, а сестра его останется у миссис Пипчин и будет принимать к себе брата по субботам. Такой порядок, – думал отец, – исподволь отвлечет сына от предмета его привязанности; вероятно, он помнил, как неосторожно первый раз младенец был оторван от своей кормилицы.

Заканчивая свидание, мистер Домби выразил надежду, что миссис Пипчин удержит за собой должность верховной надзирательницы над его сыном, пока тот будет учиться в Брайтоне. Потом он поцеловал Павла, подержал руку Флоренсы, искоса взглянул на белый парадный воротничок молодого Байтерстона и погладил по голове мисс Панки, отчего бедная девочка громко заплакала, потому что нежность как раз пришлась по тому месту, где миссис Пипчин суставами своих пальцев стучала по голове, как по винному бочонку. Уходя, мистер Домби еще раз выразил уверенность, что так как сын его уже вырос и совершенно поправился в здоровье, то, нет сомнения, образование его пойдет блистательно, как скоро доктор Блимбер возьмет его в свои руки.

И правда, как только молодой джентльмен попадал в руки к Блимберу, он всегда чувствовал некоторое довольно плотное давление, как будто сжимали его тисками. Доктор брал на воспитание только десять мальчиков, но у него всегда было в запасе заданий по крайней мере для целой сотни молодых голов, и этот несчастный десяток был завален по горло всякой всячиной, и к полному удовлетворению мудрого педагога. Учебное заведение доктора. Блимбера представляло собой, собственно говоря, ни больше, ни меньше, как огромную теплицу, где пускались в ход всевозможные средства для повышения урожайности. Умственный зеленый горох обыкновенно поспевал к Рождеству, а духовную спаржу можно было добывать ко всякое время года. Математический крыжовник, насаженный опытной рукою Блимбера, мгновенно приносил плоды, немножко кислые, но все-таки годные для употребления. Природа тут была не при чем. Доктор Блимбер, не обращая внимания на климат, так или иначе, заставлял всякую почву взращивать какие угодно плоды.

Все это было чрезвычайно остроумно, но система принуждения сопровождалась печальными последствиями. Скороспелые фрукты не отличались свойственным им вкусом и хранились недолго. Один молодой джентльмен, старший в заведении, малый с огромной головой и раздутым носом, уже благополучно прошел через все педагогические мытарства, как вдруг, в одно прекрасное утро, совершенно отказался цвести и навсегда остался в заведении, как оголенный стебель. Говорили, будто доктор чересчур переучил молодого Тутса, и бедняга вдруг потерял рассудок, как только появился пушок на его подбородке. Зато вскоре у него выросли густые бакенбарды и прорезался чудесный басистый голос. Он пришпиливал к рубахе красивую булавку и носил в жилетном кармане маленькое колечко, которое украдкой надевал на мизинец всякий раз, когда воспитанники выходили гулять.

Доктор Блимбер был дюжий, толстый джентльмен в черном платье с панталонами, засученными под чулки и перевязанными у колен красивыми лентами, как щеголяли в старину английские денди. У него красовалась на голове светлая лысина, а голос звучал громко и басовито. Маленькие глаза были всегда наполовину закрыты; рот змеился иронической улыбкой, как будто в эту самую минуту доктор ставил в тупик маленького шалуна.

Когда доктор закладывал правую руку в боковой карман своего сюртука, а левую закидывал назад, и при этом слегка покачивал головой, делая самые обыкновенные замечания, его фигура в совершенстве походила на сфинкса.

У доктора был в Брайтоне очень хороший дом на морском берегу, архитектуры, правда, весьма невеселой, даже, можно сказать, совершенно печальной. Темные гардины, скудные и тощие, скрывались в углублении окон с каким-то мрачным унынием. Стулья и столы расположены были рядами, как цифры на таблице умножения; камины в парадных комнатах почти никогда не растапливались и походили на колодези, а в столовой не было ничего напоминавшего, что здесь можно надеяться получить еду или напиток. Во всем доме ни малейшего шума, кроме громкого тиканья стенных часов, висевших в передней, звук которых слышался даже на чердаке. Общее безмолвие нарушалось только глухим бормотанием молодых джентльменов, ворковавших за своими уроками наподобие печальных голубей, запертых в голубятне.

Мисс Блимбер, тонкая и довольно грациозная девушка, нимало не расстраивала своей особой общей степенности докторского дома. В этой девице, носившей коротенькие курчавые волосы и зеленые очки на носу, не оказывалось ни малейших следов ветрености и легкомыслия, свойственных ее полу и возрасту. Она, по-видимому, высохла, работая в душных подземельях мертвых языков, а живые наречия не существовали для мисс Блимбер. Языку непременно надлежало умереть, превратиться в камень, и тогда только мисс Блимбер начинала выкапывать его, как вурдалак, питающийся мертвечиной. Маменька ее, миссис Блимбер, была женщина неученая, однако с большими претензиями на ученость и, по обыкновению, говаривала по вечерам, что, если бы, со временем, пришлось ей познакомиться с Цицероном, она умерла бы спокойно.

Мистер Фидер, магистр и помощник доктора Блимбера, был чем-то в роде органа с одним валом, на котором постоянно, без всяких вариаций, разыгрывалось несколько однообразных арий. Ученики его ни на минуту не находили отдыха в туманной атмосфере окаменелых глаголов, одичалых существительных и страшных могильных привидений омертвелого синтаксиса, преследовавших их и во сне. Благодаря насильственной системе воспитания, молодой человек через три недели навсегда расставался со здравым смыслом; через три месяца взваливал на свои плечи все заботы мира, в четыре проникался самыми горькими чувствами против родственников или опекунов; в пять становился совершенным мизантропом; в полгода начинал завидовать бездонной пропасти Квинта Курция, а в конце первого года он приходил к решительному и неизменному заключению, что все мечтания поэтов и уроки мудрецов были не что иное, как собрание слов и грамматических правил без всякого внутреннего значения и смысла.

И все же слава мудрого доктора достигала необозримой высоты, когда он отправлял, наконец, свои зимние растения под кров родственников и друзей.

Однажды на пороге докторского дома остановился с трепещущим сердцем маленький Павел, ведомый за одну руку отцом, за другую Флоренсой. Позади, как зловещий ворон, шествовала миссис Пипчин, со своим черным плюмажем и крючковатым носом. По-видимому, она задыхалась от усталости, потому что мистер Домби, исполненный великих мыслей, шел очень скоро. С трудом переводя дух, она прокаркала охриплым голосом, чтобы отворили дверь.

– Вот, Павел, – сказал мистер Домби торжественным тоном, – вот действительное средство стать истинным Домби и Сыном и научиться добывать деньги. Ты уже почти человек.

– Почти, – отвечал ребенок.

Даже детское волнение не могло пересилить лукавого, странно трогательного взгляда, каким сопровождался этот ответ. На лице мистера Домби выступило неопределенное выражение досады, но в эту минуту отворилась дверь, и он быстро совладал с собой.

– Дома ли доктор Блимбер? – сказал мистер Домби.

– У себя, – отвечал слуга, посматривая на Павла, как на маленькую мышь, которая попалась в западню.

Доктор сидел в своем огромном кабинете, заваленный книгами, с глобусом у каждого колена. Над дверью стоял Гомер, а над камином красовалась Минерва.

– Как ваше здоровье, сэр? – спросил он мистера Домби, – и как поживает мой маленький друг?

Величав был голос доктора Блимбера, как звук органа. Когда он закончил, Павлу показалось будто стенные часы начали за ним повторять: как – по-жи-ва-ет мой-ма-лень-кий-друг-как – по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий – друг, и так далее, и так далее, до бесконечности.

Не видя маленького друга из-за книг через стол, доктор Блимбер делал на своем кресле бесполезные попытки разглядеть его из-под стола. Мистер Домби облегчил задачу, взяв сына на руки и посадив его на маленький стол посреди комнаты, прямо перед глазами доктора.

– А! – сказал доктор, величаво облокачиваясь на ручки кресла. – Теперь я вижу моего маленького друга. Как ваше здоровье?

Но стенные часы, не изменяя формы приветствия, по-прежнему повторяли: как-по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий-друг-как – по-жи-ва-ет-мой-ма-лень-кий-друг.

– Очень хорошо, благодарю вас, – сказал Павел, отвечая часам и доктору.

– Ага! – сказал доктор Блимбер. – Должны ли мы сделать из него взрослого человека?

Павел молчал. Мистер Домби, обращаясь к нему, спросил:

– Слышишь, Павел?

– Должны ли мы сделать из него взрослого человека, – повторил Блимбер.

– Я желал бы лучше остаться ребенком, – отвечал Павел.

– Неужели? – сказал доктор. Почему же?

Ребенок сидел на столе с выражением невольной грусти. Он смотрел на доктора и в то же время упрямо ударял одной рукой по колену, как будто выступали у него слезы, и он хотел подавить их. Но другая рука его протягивалась все дальше и дальше, до тех пор, пока не улеглась спокойно на шее Флоренсы. – «Вот почему желал бы я остаться ребенком», как будто хотел он сказать, и слезы, долго удерживаемые, ручьями полились из его глаз.

– Миссис Пипчин, – сказал отец недовольно, – мне крайне неприятно это видеть.

– Отойдите от него, мисс Домби, отойдите, – проговорила старуха.

– Ничего, ничего, – сказал доктор, ласково кивая и удерживая миссис Пипчин. – Ничего: скоро развлекут его новые впечатления, новые заботы. Мы постараемся. Вы хотели бы, мистер Домби, чтобы мой маленький друг приобрел…

– Он должен приобрести все, любезный доктор, – отвечал мистер Домби твердым голосом.

– Да, – сказал доктор со своей обычной усмешкой.

Он, казалось, наблюдал маленького Павла с напряженным любопытством естествоиспытателя, который собирался потрошить нового зверька.

– Да, – повторил доктор с некоторой живостью, – это так. Мы обогатим разнообразными познаниями нашего маленького друга и быстро подвинем его вперед. В этом я могу поручиться.

– После наших предварительных переговоров, – начал мистер Домби, взглянув еще раз на доктора Блимбера, и после этой, довольно продолжительной встречи, я нахожу, что нет более необходимости отнимать у вас драгоценное время, и поэтому…

– Вы опять за свое, мисс Домби, – брюзгливо проговорила миссис Пипчин.

– Погодите минуту, – сказал доктор, погодите. Позвольте представить вам мою жену и дочь, которые поведут на Парнас нашего маленького пилигрима. Вот моя жена, миссис Блимбер, – продолжал доктор, указывая на леди, которая вошла в сопровождении степенной девицы, вооруженной очками. А это, мистер Домби, моя дочь, Корнелия. Мистер Домби, моя милая, вверяет вашей заботе, нашего маленького друга, – продолжал доктор, обращаясь к жене.

Миссис Блимбер, в припадке учтивости к мистеру Домби, по-видимому, не заметила маленького Павла и чуть не столкнула его со стола. Но при этом она обернулась и с восторженным видом начала любоваться чертами его лица.

– Завидую вам, сэр, – сказала она, поднимая глаза и обращаясь и мистеру Домби, – чрезвычайно завидую. Сын ваш, как пчела, пересаживается теперь в отборный цветник и будет питаться сладчайшим соком растений. Виргилий, Гораций, Овидий, Цицерон: какие цветы! Какой мед! Вы, конечно, мистер Домби, с удивлением встречаете в женщине… но я имею честь быть супругой такого мужа…

– Полно, моя милая, полно, – сказал доктор Блимбер. – Как тебе не стыдно!

– Мистер Домби извинит пристрастие жены, – ответила миссис Блимбер с пленительной улыбкой.

– Вовсе нет, – сказал мистер Домби, думая, вероятно, сказать, что тут вовсе не было пристрастия.

– Если бы ко всему этому, – продолжала миссис Блимбер, – мне удалось познакомиться с Цицероном, подружиться и побеседовать с ним в Тускулуме, очаровательный Тускулум! – я бы умерла спокойно.

Корнелия выразительно взглянула через очки на мистера Домби, как будто бы хотела привести еще несколько цитат Цицерона. Но нечаянный стук в дверь помешал ей привести в исполнение это намерение.

– Кто там? – сказал доктор. Войдите, Тутс, войдите. Позвольте представить – мистер Домби.

Тутс поклонился.

– Какое странное стечение обстоятельств, – продолжал доктор Блимбер. – Перед нами теперь начало и конец – альфа и омега. Это старший воспитанник нашего заведения, мистер Домби.

Не только старший, но и самый рослый, мог бы прибавить доктор Блимбер, потому что молодой Тутс был гигантского роста в сравнении с прочими воспитанниками заведения. Он растерялся, покраснел и оскалил зубы, увидев себя среди незнакомых людей.

– Прибавление в нашей маленькой академии, любезный, – сказал доктор. – Это сын мистера Домби.

Молодой Тутс покраснел опять и счел необходимым сказать что-нибудь с своей стороны.

– Как ваше здоровье? – воскликнул он, наконец, обращаясь к Павлу, и воскликнул таким басистым голосом, что, если бы вдруг ягненок зарычал, как лев или тигр, это чудо не озадачило бы так удивленных зрителей.

– Скажите, Тутс, магистру Фидеру, – попросил доктор Блимбер, – чтобы он приготовил необходимые книги для сына мистера Домби и назначил ему приличное место в классной зале.

– Стало быть, сказал мистер Домби, теперь все распоряжения даны, и вы позволите проститься с вами.

Тут он близко подошел к Павлу, который все еще сидел на столе.

– Прощай, милое дитя! – сказал мистер Домби.

– Прощай, папа.

Лицо ребенка, небрежно протянувшего руку отцу, приняло тревожное, заботливое выражение. Но не отец был предметом этой заботы, и не на него обратилось печальное личико. Нет, Флоренсу искал маленький Павел, только Флоренсу. Если бы мистер Домби, в своем высокомерии гордого богача, нажил себе врага, жестокого, мстительного, непримиримого, даже такой враг в настоящую минуту забыл бы о мщении, вполне довольный мучительной скорбью, раздиравшей сердце его обидчика.

Он нагнулся и поцеловал ребенка. Если глаза его в эту минуту потускнели, и он не мог хорошенько разглядеть маленькое личико, зато умственный взор его мог бы проясниться теперь более, чем когда-либо.

– Скоро увидимся, Павел. По субботам и воскресеньям ты свободен.

– Знаю, папа, – отвечал Павел, взглянув на сестру, – по субботам и воскресеньям я свободен.

– И ты постараешься учиться хорошо, – продолжал мистер Домби, не правда ли?

– Постараюсь, папа, – отвечал ребенок устало.

– И скоро ты вырастешь большой, – сказал мистер Домби.

– Очень скоро, – проговорил ребенок, и глаза его снова блеснули старческой усмешкой.

Доктор Блимбер, миссис Блимбер и мисс Блимбер спешили проводить дорогого гостя в залу. Флоренса вернулась еще раз проститься с братом и обвить руками его шею. Оставаясь последней в дверях, она послала ему улыбку одобрения, заблиставшую через слезы на ее глазах.

И тяжело стало детскому сердцу, когда исчезла эта улыбка.

Глобусы, книги, слепой Гомер и Минерва – все запрыгало и закружилось вокруг маленького Павла; но вдруг эти предметы остановились, и тогда он снова услышал громкое тиканье часов, которые, как и прежде, с важностью спрашивали: «как-по-жи-ва-ет – мой-ма-ле-нь-кий-друг-как».

И он молча прислушивался к этим звукам, сидя на столе, как на пьедестале, со сложенными руками. Он мог бы ответить: «устал я, устал, и грустно мне, одинокому». И при болезненной пустоте в его сердце все кругом было холодно, чуждо, пустынно. Жизнь была для него как бы квартирой без мебели, и никак ему не дождаться, когда ее меблируют.