Домби и сын

Маленький Павел принялся кричать, как будто предчувствовал, что затея и добру не приведет.

– Что это с ребенком? – спросила Сусанна.

– Кажется, он продрог, – сказала Полли, расхаживая с ним по комнате взад и вперед и убаюкивая его на руках.

Угрюмый осенний день клонился к вечеру. Когда кормилица, укачивая ребенка, заглядывала в заплаканные стекла окна, на дворе дико жужжал пронзительный ветер, поблекшие листья с шумом падали с чахлых деревьев.

Глава VI

Второе лишение Павла

Горькое раздумье взяло робкую Полли, когда поутру на другой день она осознала всю опасность дерзкого предприятия. Она уже решилась было просить разрешения и повидаться с номером сто сорок седьмым под мрачной кровлей мистера Домби, но черноокая подруга ее и слышать не хотела. Такова уж была натура Сусанны Ниппер, что если ей чего хотелось, то она шла напролом. Она столько придумала непреоборимых препятствий к выполнению законного намерения миссис Ричардс и вместе с тем так убедительно доказывала необходимость противозаконной выходки, что едва только мистер Домби вышел из ворот, как его неразумный сын уже направлялся к садам Стэггса.

Сады Стэггса находились в захолустье, которое окрестным жителям было известно под именем Кемберлинского города. Сюда-то и шли две няньки мистера Домби вместе со своими воспитанниками: Ричардс, разумеется, несла на руках Павла, а Сусанна вела за руку маленькую Флоренсу, по временам, порядка ради, давая ей щелчки и толчки, что она считала необходимым для здорового воспитания.

Сады Стэггса представляли небольшой ряд домов с грязной окрестностью, отгороженной старыми воротами, обручами из бочек, парусинными лоскутьями, плетнем, жестяными котлами с выбитым дном и по местам проржавевшей железной решеткой. Здесь садовники Стэггса сеяли турецкие бобы, разводили кур, гусей, кроликов, строили гнилые беседки из старых лодок, сушили платье, курили трубки. Некоторые думали, что сады Стэггса получили свое имя от некоего Стэггса, который выстроил здесь домики для собственного удовольствия. Другие были того мнения, что имя «Стэггса» произошло от стада оленей (Stags), которые в незапамятные времена паслись в тенистых рощах этого предместья.

В это унылое место, самое имя которого до сих пор тщательно скрывали от сэра Домби, судьба и миссис Ричардс занесли маленького Павла.

– Вот мой дом, Сусанна! – сказала Полли, указывая на одну из лачужек.

– Неужели?

– Да. А вон у ворот стоит сестра Джемима с моим малышом на руках.

Полли пустилась бежать со всех ног, прискакала к воротам и променяла в одно мгновенье малютку Павла на своего сына к невыразимому изумлению молодой женщины, которой показалось, будто маленький Домби упал к ней с облаков.

– Как? Ты ли это, Полли? – восклицала Джемима. – Ох, как ты меня напугала! Кто бы мог подумать! Пойдем, пойдем. Дети с ума сойдут от радости, когда увидят тебя. Как ты похорошела, Полли.

Дети, действительно, точно сбесились, если судить по тому гвалту, с каким они взапуски бросились на мать и поволокли ее к низенькому стулу, где она уселась, как пышная зрелая яблоня, обремененная наливными плодами, которые, судя по розовым лицам, явно происходили от одного общего дерева. Впрочем, Полли возилась сама не менее детей, и уже тогда только, когда совершенно выбилась из сил, когда волосы ее в беспорядке растрепались по пылающему лицу и когда новое крестильное платье совсем было измято, суматоха немного приутихла, и семейство пришло несколько в себя.

– Посмотрите-ка, вот со мной пришла хорошенькая леди, – сказала Полли. – Посмотрите, какая она смирненькая, не как вы. Прекрасная маленькая леди, не правда ли? Это обращение к Флоренсе, которая, притаившись у дверей, пристально смотрела на трогательную сцену, обратило на нее внимание маленьких Тудлей. В это же время последовало формальное представление мисс Ниппер, которая уже начинала беспокоиться, что ее забыли.

– Ах, душенька, Сусанна, пойдите сюда, моя милая, посидите немножко, – проговорила Полли. – Вот моя сестра Джемима, рекомендую, сестрица; не знаю, что бы я стала делать, если бы не добрая Сусанна Ниппер: ведь без нее мне бы не быть здесь.

– Прошу покорно садиться, мисс Ниппер, – сказала Джемима.

Сусанна с важным и церемонным видом присела на край стула.

– Мне с вами чрезвычайно приятно познакомиться, мисс Ниппер, – продолжала Джемима, – в жизни никого я не встречала с таким удовольствием, как вас.

Сусанна немного оттаяла и снисходительно улыбнулась.

– Сделайте одолжение, снимите вашу шляпку, мисс Ниппер, будьте как дома, – говорила Джемима, – Здесь, как видите, очень бедно; но надеюсь, вы не осудите нас. Черноглазая девушка так смягчилась от этого почтительного обращения, что взяла к себе на колени маленькую Тудль, которая к ней подбежала.

– А где же мой мальчик? Где мой бедняжка? – сказала Полли. – Я ведь для того и пришла, чтобы посмотреть, каков он в своем новом платье.

– Ах, как жаль, – вскричала Джемима, – он умрет от тоски, когда узнает, что мать была здесь. Теперь он в школе, Полли.

– Уже?

– Да. Вчера он побежал туда в первый раз: бедняжка ужасно боится пропустить, что там у них учат. Но сегодня после обеда учебы у них не будет. Если бы ты крошечку подождала, Полли; он скоро придет домой.

Несмотря на отсутствие кочегара и его первенца, визит нянек мистера Домби далеко не пропал даром. Сестры разговаривали о семейных делах, между тем, как черноглазая гостья, совершив неоднократные путешествия по всем направлениям комнаты, внимательно рассматривала мебель, стенные часы, шкаф, камин, комод с красными и зелеными стеклами.

Когда разговор стал общим, Сусанна, в припадке откровенности, рассказала Джемиме всю подноготную, что только было ей известно, о мистере Домби, о его планах, замыслах, характере, о его родственниках. Вслед затем черноокая повествовательница наиподробнейшим образом перечислила разные принадлежности своего гардероба и, наконец, описала в главных чертах характеры своих родственников и друзей. Облегчив душу такой откровенностью, она с удовольствием выкушала добрый стакан портеру и обнаружила пламенное желание дать клятву в неизменной и вечной дружбе.

Флоренса тоже с своей стороны не пропустила случая воспользоваться новым знакомством. Обозрев грибы и другие редкости знаменитого сада под руководством маленьких Тудлей, она душой и сердцем вошла с ними в проект провести плотину через зеленую лужу, накопившуюся в одном углу. Она уже и приступила к работе со всем усердием доброго товарища, как вдруг, к общему неудовольствию, проект был остановлен на всем ходу Сусанной. Отыскав свою воспитанницу, черноокая повелительница не преминула дать ей подзатыльник, и потом, отмывая ее руки и лицо, прочла очень назидательное наставление относительно того, как неприлично умной девочке делать глупости и как она может свести в гроб седые волосы почтенного родителя, если только он узнает, чем занимается его детище. Вообще, Сусанна, всегда верная своей педагогической тактике, поступила очень строго, несмотря на смягчающее действие прохладительного напитка.

Наконец, посещение окончилось. Полли взяла от сестры маленького Домби, передав ей своего сына, и гости направились домой. Джемима кричала вдогонку, что если они свернут немного в сторону и пойдут по главной дороге в Сити, то непременно встретятся с мальчиком из школы.

– А как вы думаете, Сусанна, можно ли нам сделать небольшой крюк? – спросила Полли.

– Почему же нет? – отвечала мисс Ниппер с полной уверенностью.

И компания повернула на большую дорогу в Сити.

Жизнь бедного маленького Тудля, по милости форменного платья, сделалась со вчерашнего дня невыносимою. Уличные мальчишки терпеть не могли костюма «Благотворительного Точильщика», и всякий бродяга, при первом взгляде на него, считал своей обязанностью броситься на беззащитного парня и сделать ему какую-нибудь пакость. Его сталкивали в помойные ямы, в канавы, приплющивали к столбам, забрызгивали грязью, забрасывали камнями, и тот, кто видел его первый раз, считал за особое удовольствие сорвать с него желтую шапку и полюбоваться, как мелькнет она в воздухе. Его кривые ноги служили неистощимым предметом для издевательства: их ощупывали, дергали, щипали, и каждый зевака вдоволь потешался над колченогим воспитанником.

Таким образом бедный Тудль, возвращаясь домой, вынужден был выбирать глухие переулки, чтобы избежать своих мучителей; но все же ему никак нельзя было миновать главной дороги, и лишь только он выбрался на большую улицу, злосчастная судьба прямо натолкнула его на стаю ребятишек, которые под предводительством молодого, зверообразного мясника, уже давно искали случая позабавиться на чей-нибудь счет, «Благотворительный Точильщик», внезапно очутившийся посреди шайки, был для них находкой; озорники подняли оглушительный гвалт и бросились на горемыку с неистовым остервенением.

В это самое время Полли, безнадежно озираясь во все стороны и уже готовая повернуть на прямую дорогу, вдруг увидела суматоху. Испустив пронзительный крик, она мгновенно передала ребенка Сусанне и стремглав бросилась на выручку сына.

Беда, как известно, не приходит одна. Изумленную Сусанну Ниппер и ее двух подопечных вытащили чуть не из-под самых колес проезжавшего экипажа, и они не успели еще опомниться, как со всех сторон поднялась ужасная кутерьма и раздались крики: «Бешеный бык! Бешеный бык!»

День был базарный. Толкотня сделалась непомерная. Толпа бежала взад и вперед, кричала и давила друг друга; экипажи сталкивались, опрокидывались; бешеный бык приближался; между мальчиками шла остервенелая драка; кормилица подвергалась опасности быть истерзанной в куски. При виде всех этих ужасов Флоренса закричала и опрометью побежала. И долго бежала, и громко кричала она, приглашая Сусанну следовать за собой; наконец силы изменили девочке: она остановилась и всплеснула руками, вспомнив, что кормилица осталась в толпе. Но кто опишет ее изумление и ужас, когда, обернувшись назад, она увидела, что и Сусанны не было с ней. Одна, совершенно одна.

– Сусанна! Сусанна! – кричала Флоренса, всплескивая руками в припадке страха. – Ах, где они! Где они!

– Как, где они? – брюзгливо прошипела старуха, прихрамывая и припрыгивая с возможной скоростью с противоположной стороны переулка. – Зачем же ты от них убежала?

– Я испугалась, – отвечала Флоренса, – и я сама не знала, что делаю. Я думала, что они со мной. Да где же они?..

– Пойдем, я тебе их покажу, – отвечала старуха, взяв ее за руку.

Это была безобразная старуха, с красными закраинами вокруг глаз, со ртом, который чавкал и мямлил сам собой, когда она переставала говорить. Она была в гадких лохмотьях. По всему было видно, что она уже давно догоняла Флоренсу, потому что совершенно выбилась из сил, и, когда остановилась перевести дух, ее горло и желтое морщинистое лицо кривлялись пребезобразным образом.

Флоренсе сделалось страшно, и она с трепетным колебанием начала озираться во все стороны; но место было совершенно пустое: во всем переулке ни одной живой души, кроме ужасной старухи.

– Тебе нечего меня бояться, – сказала старуха, крепко удерживая ее за руку. – Пойдем со мной.

– Я… Я не знаю вас. Как вас зовут? – спросила Флоренса.

– Я миссис Браун. Меня зовут доброй бабушкой.

– А они недалеко отсюда? – спросила Флоренса, насильно увлекаемая вперед.

– Сусанна близехонько, а другие почти подле нее, – отвечала добрая бабушка.

– Никого не ушибли? – вскричала Флоренса.

– Никого; все целехоньки, – отвечала добрая бабушка.

Флоренса при этом известии заплакала от радости и охотно пошла за ней, хотя по временам украдкой взглядывала на ее шамкающий рот и спрашивала себя, какая же должна быть злая бабушка Браун, если такая существует на белом свете.

Некоторое время они шли по глухим местам, проходя по дворам, где обжигали кирпичи и делали черепицу. Наконец старуха повернула в темный переулок, где грязь лежала глубокими выбоинами среди дороги. Она остановилась перед скаредной избушкой с трещинами и скважинами со всех сторон, но запертой большим замком. Вынув из кармана ключ, она отворила дверь и впихнула ребенка в комнату, где в беспорядке разбросаны были на полу кучи лохмотьев, груды костей и пыли или пепла. Стены и пол казались вычерненными сажей, и во всей комнате не было никакой мебели.

У девочки от страху отнялся язык, и она чуть не упала в обморок.

– Что ты вылупила глаза как теленок? – сказала добрая бабушка, толкая ее в бок. – Не бойся, я тебя не побью. Садись на лоскутья.

Флоренса повиновалась и с умоляющим видом подняла сложенные руки.

– Больше часа я не задержу тебя, – сказала старуха. – Понимаешь, что говорю?

Девочка с большим затруднением выговорила: «да».

– Так смотри же, – продолжала старуха, усаживаясь на кучу костей, – не серди меня. Если не рассердишь, я тебя выпущу целехонькую, а если… то уж не пеняй, я задушу тебя, как котенка. От меня никуда не увернешься: я могу задушить тебя во всякое время, хоть бы лежала ты дома на своей постели. Ну, рассказывай: кто ты? что ты? все рассказывай. Ну, пошевеливайся.

Угрозы и обещания старухи, страх оскорбить ее, необыкновенная в ребенке привычка владеть собой, казаться спокойной и подавлять в себе чувства страха и надежды, все это доставило Флоренсе возможность выполнить грозное повеление и рассказать свою маленькую историю так, как она ее знала. Старуха с большим вниманием выслушала до конца.

– Так тебя зовут Домби? А? – спросила миссис Браун.

– Да.

– Ну, так слушай же, мисс Домби, – прошипела добрая бабушка, – мне нужно твое платье, твоя шляпка, и твои юбки, и все, без чего ты можешь обойтись. Ну, раздевайся! Флоренса, обратив испуганные глаза на старуху, торопливо начала дрожащими руками исполнять ее приказ. Когда она скинула с себя свои наряды, миссис Браун внимательно их осмотрела и, по-видимому, осталась довольна добротой и ценностью материи.

– Ум-м! – прохрипела старуха, оглядывая тоненькую фигуру девочки. – Больше ничего не видать на тебе, кроме башмаков.

– Давай сюда башмаки.

Флоренса проворно скинула башмаки, надеясь этой готовностью угодить миссис Браун. Тогда старуха начала рыться в куче лохмотьев и достала оттуда какое-то грязное платьице, старое пальтишко с разноцветными заплатами и бесчисленными прорехами по бокам и гадкую испачканную тряпицу, что-то в роде женской шляпы, вытащенную, вероятно, из помойной ямы или навозной кучи. Она приказала Флоренсе одеваться, и бедная девочка, надеясь на скорое освобождение, поспешно стала напяливать на себя эти лохмотья.

Надевая гадкую шапку, похожую на изорванное седло, Флоренса второпях запуталась в своих пышных волосах и долго не могла прилепить этой тряпки к своей голове. Миссис Браун схватила огромные ножницы, вдруг придя в неописуемое возбуждение.

– Почему ты не оставила меня в покое, – кричала старуха, – когда я была довольна? Глупая девчонка!

– Простите меня. Я не знаю, что я сделала, – лепетала Флоренса. – Я не виновата.

– Вот я тебе дам не виновата! – вопила старуха, неистово вороша локоны ребенка. – Другая на моем месте, прежде всего, сорвала бы с тебя эту гриву.

У Флоренсы отлегло от сердца, когда она увидела, что старухе нужны только ее волосы, а не голова. Она с кротостью обратила на нее глаза.

– Если бы у меня самой не было девки, которая так же, как и ты, щеголяла своими волосами, – сказала миссис Браун, я не оставила бы ни одного волоска на твоей башке. Но теперь далеко моя девка, далеко за морями, у-у!

Это восклицание, вовсе не мелодическое, но исполненное глубокой тоски и сопровождаемое дикими жестами костлявых рук, болезненно отозвалось в сердце Флоренс, и она еще больше испугалась. Взмахнув два-три раза огромными ножницами над ее головой, миссис Браун велела ей хорошенько запрятать волосы под шляпу и не подавать повода к искушению.

Одержав над собой такую трудную победу, старуха снова уселась на кучу костей, закурила коротенькую черную трубку, и губы ее зачавкали наистрашнейшим образом, как будто бы она хотела проглотить чубук.

Выкурив трубку, она велела Флоренсе нести кроличью шкуру, чтобы придать девочке вид своей обыкновенной спутницы, и сказала, что отведет ее на большую улицу, где она может спросить о дороге к своим друзьям. Но в то же время старуха с грозными заклятиями и под опасением страшного мщения, строго-настрого запретила своей жертве справляться об отцовском доме, который мог быть очень недалеко; она должна была расспрашивать об отцовской конторе в Сити, простояв сначала на одном месте, где будет указано, до тех пор, пока часы не пробьют трех. Все эти распоряжения миссис Браун подкрепила уверением, что за девочкой станут присматривать зоркие глаза, и ни одно ее движение не укроется от бдительного наблюдения.

Флоренса обещала со всей точностью выполнить приказания.

Миссис Браун, выступая вперед, повела переодетую в лохмотья девочку по лабиринту тесных улиц, переулков и закоулков, которые через несколько времени вывели их на пустой огромный двор с воротами, откуда можно было слышать стук проезжавших экипажей. Указав на эти ворота, старуха на прощанье схватила свою спутницу за волосы и сказала глухим голосом:

– Ну, теперь ты знаешь, что делать. Стой тут до трех часов, да помни, я за тобою слежу.

Флоренса почувствовала облегчение, когда осталась одна. Верная строгим приказаниям, она робко остановилась в одном углу пустого двора и, обернувшись, увидела, что добрая миссис Браун выглядывает из-за забора, трясет головой и машет кулаком. Перепуганная девочка оглядывалась еще несколько раз, почти каждую минуту; но старуха уже исчезла.

Наконец, на колокольне пробило три. Флоренса оглянулась во все стороны, сделала шаг вперед, но тут же остановилась, опасаясь оскорбить этой торопливостью всемогущих шпионов миссис Браун. Потом, уверившись, что никто за ней не присматривает, она поспешно, как только позволяли большие, изорванные башмаки, выбежала из ворот, крепко держа кроличью шкуру.

Об отцовской конторе ей известно было только то, что она принадлежала Домби и Сыну. Так как с вопросами она обращалась исключительно к детям, – взрослых она боялась, – то получала малоудовлетворительные ответы. Мало-помалу она все же достигла до Сити, до этой огромной части города, которою управляет грозный лорд-мэр. Утомленная продолжительной ходьбой, измученная беспрестанной толкотней, оглушенная пронзительным шумом и суматохой, беспокоясь о своем брате и о потерянных няньках, устрашенная всем, что случилось и что еще могло с нею случиться, особенно когда явится она в этом рубище на глаза суровому отцу, Флоренса несколько раз останавливалась, облегчая сердце горькими слезами. Но толпа или вовсе не обращала внимания на маленькую нищую в лохмотьях, или равнодушно проходила мимо в том предположении, что ее выучили выманивать этим способом деньги. Призвав на помощь все присутствие духа, всю твердость характера, воспитанного на преждевременном печальном опыте, Флоренса, почти выбиваясь из сил, упорно продолжала идти к своей цели.

Уже вечером, после многих переходов, ей удалось из шумной, тесной улицы, загроможденной фурами и телегами, выбраться на пристань или набережную, где в беспорядке разбросаны были мешки, чемоданы, бочки, ящики. Здесь, под навесом деревянного домика на колесах, встретился ей толстый дюжий мужчина с пером за ухом и руками, опущенными в карманы. Он стоял, посвистывая и посматривая на ближайшие мачты и лодки, как будто дневная его работа приходила к концу.

– Проваливай, проваливай, моя милая. Тут нет ничего для тебя, – сказал толстяк, случайно обернувшись к маленькой девочке в лохмотьях.

– Скажите, пожалуйста, ведь это Сити? – спросила дрожащим голосом дочь Домби и Сына.

– Ну, да, Сити. Ты это знаешь не хуже моего. Проваливай, говорю тебе, ничего тут нет для тебя.

– Да мне ничего и не нужно, – робко отвечала девочка, – только позвольте спросить вас, где дорога и Домби и Сыну?

Толстяк, по-видимому, был очень озадачен этим вопросом. Посмотрев внимательно на Флоренсу, он сказал:

– А зачем тебе Домби и Сын?

– Мне надо знать, где их контора.

Толстяк еще внимательнее посмотрел на нее, и так крепко почесал в удивлении затылок, что шляпа слетела с его головы.

– Джо! – закричал он работнику, поднимая и надевая шляпу.

– Тут я! – сказал Джо.

– Где этот веселый мальчуган, который смотрит за товарами Домби?

– А он только что вышел в другие ворота, – ответил Джо.

– Позови-ка его на минуту.

Джо побежал, закричав во все горло, и вскоре вернулся с красивым и веселым юношей.

– Вы, любезный, кажется, в мальчиках у Домби? – спросил толстяк.

– Я служу в конторе Домби, мистер Кларк, – возразил мальчик.

– А взгляните-ка сюда! – сказал мистер Кларк.

Мальчик подошел к незнакомой девочке, никак не понимая, что ему с ней делать. Флоренса, между тем, слышавшая весь разговор, сообразила, что для нее не было теперь никакой опасности и что странствования ее приближаются к концу. При взгляде на веселого мальчика, она почувствовала такую радость, такое одушевление, что немедленно побежала к нему навстречу, обронив на дороге рваный башмак, и обеими руками ухватилась за его руку.

– Я заблудилась! – сказала Флоренса.

– Заблудилась! – вскричал мальчик.

– Да, я заблудилась нынешним утром, далеко отсюда; и у меня отняли мое платье, – и теперь на мне чужая одежда, и зовут меня Флоренсой Домби, – и я единственная сестра моего маленького братца, – и, о милый, милый, спасите меня, сделайте милость, спасите! – рыдая говорила Флоренса, давая полный простор детским чувствам.

В это время гадкая шляпка слетела с ее головы, и густые локоны в беспорядке растрепались по ее лицу, к невыразимому удивлению и соболезнованию молодого Вальтера, племянника Соломона Гильс, мастера всех морских инструментов.

Мистер Кларк, по-видимому, не помнил себя от изумления и заметил только, что никогда не случалось ему видеть такой истории на этой пристани.

Вальтер поднял башмак и проворно надел его на маленькую ножку, как сказочный герой, надевший туфли Сандрильоне. Он подал правую руку Флоренсе, повесил на левое плечо кроличью шкуру и, как новый Геркулес, он почувствовал, что страшный дракон бездыханный лежит у его ног.

– Не плачьте, мисс Домби! – сказал Вальтер, проникнутый необыкновенным восторгом. – Как я рад, что был в это время на пристани. Теперь вы в такой же безопасности, как если бы защищала вас целая рота храбрых моряков на военном корабле. – Я не стану больше плакать, отвечала Флоренса, – теперь я плачу только от радости.

Плачет от радости, – думал Вальтер, – и я причина этой радости.

– Пойдемте, мисс Домби. Вот и другой башмак вы обронили; наденьте лучше мои, мисс Домби.

– Нет, нет, нет, не беспокойтесь, – сказала Флоренса, останавливая юношу, когда тот поспешно начал разуваться. – Мне хорошо и в этих башмаках, право, хорошо.

– Ну, да, – сказал Вальтер, взглянув на ее ноги, – мои были бы слишком велики для вас. О чем я думаю! В моих вам вовсе нельзя идти. Пойдемте, мисс Домби. Посмотрим, какой мошенник решится теперь оскорбить вас?

И они пошли рука об руку, не обращая ни малейшего внимания на проходящих, которые с изумлением смотрели на странную чету. Вальтер был совершенно счастлив, и в глазах его искрилась беспредельная энергия. Становилось темно, полз туман, и уже начинал накрапывать дождь; но счастливая парочка не заботилась ни о чем и быстро продолжала идти вперед. Оба они совершенно погружены были в последние приключения, и Флоренса обо всем рассказывала с невинной откровенностью своего возраста, между тем как Вальтер слушал ее с напряженным вниманием, воображая себя не на грязной туманной улице Лондона, а на каком-нибудь пустынном тропическом острове. – Далеко нам идти? – спросила, наконец, Флоренса, подняв глаза на лицо своего товарища.

– Ах, да! – сказал Вальтер, останавливаясь, – куда это мы? Знаю, знаю. Но теперь контора заперта, мисс Домби. Там никого нет. Мистер Домби уже давно ушел. Нам надо идти к вам домой или… знаете ли, что? Пойдемте лучше к моему дяде: он живет отсюда близехонько. Там вы переоденетесь, отдохнете и поедете домой в карете. Не лучше ли этак?

– Я тоже думаю, – отвечала Флоренса, – не лучше ли этак? Как думаете?

Они остановились в раздумье среди улицы.

Потом Вальтер с беспокойством начал озираться, чтобы найти предмет для нового разговора, и когда Флоренса в эту самую минуту опять обронила несчастный башмак он вызвался донести ее на руках к дому своего дяди. Флоренса, несмотря на чрезвычайную усталость, с улыбкой отклонила эту услугу, и так как они уже были недалеко от деревянного мичмана, Вальтер вспомнил по этому поводу о кораблекрушениях и страшных несчастиях на море, рассказывая, как иной раз смелые мальчики, гораздо меньше его, выручали и спасали девочек гораздо старше Флоренсы. Этот интересный разговор был в полном разгаре, когда, наконец, пришли они к дверям мастера морских инструментов.