Домби и сын

– Может быть и так, дядюшка, – отвечал, улыбаясь, мальчик, – я об этом не думал. После обеда Соломон задумчиво посматривал на племянника. Когда убрали со стола, он спустился в погреб. Порывшись некоторое время в разных углах, он вернулся со старой заплесневелой бутылкой, покрытой пылью и песком.

– Что ты делаешь, дядюшка? – вскричал мальчик, – ведь это твоя заветная мадера! Ее всего две бутылки.

Старик Соль значительно кивнул, давая знать, что понимает, в чем штука, и с торжественной важностью вытащил пробку. Потом он налил два стакана и поставил бутылку на стол вместе с третьим пустым стаканом:

– Другую бутылку, Валли, – сказал он, – ты разопьешь, когда построишь свою карьеру, то есть, когда станешь счастливым человеком, – то есть, когда путеводная звезда новой, сегодня начатой тобой жизни, выведет тебя на ровный, гладкий путь.

Туман, постоянно висевший на глазах старика, как будто опустился ему на горло: голос его сделался хриплым, и рука дрожала, когда он чокался с племянником. Но лишь только стакан коснулся его губ, он выпил вино как настоящий мужчина и просмаковал его.

– Дорогой дядюшка! – сказал растроганный мальчик, стараясь улыбнуться сквозь слезы, – приношу тебе мою глубокую благодарность за честь… и прочее, и прочее, и прочее. Теперь позволь мне предложить тост. Vivat, мистер Соломон Гильс! Да здравствует он, сто тысяч раз! Ура!.. Ты ответишь мне, дядюшка, когда мы вместе разопьем с тобой последнюю бутылку, не правда-ли?

Они опять чокнулись. Вальтер, бережливый на вино, только обмочил губы и, подняв стакан, принялся рассматривать его с напряженным вниманием.

– Ты видишь, Валли, – сказал Соломон, – я совершенно сроднился со своим мастерством. Я так к нему привык, что не могу жить без этих занятий. А между тем, дела идут дурно, очень дурно. Конкуренция, новые изобретения; моды… свет перегнал меня. Не знаю, куда девались мои покупатели.

– Полно, дядюшка, не думай об этом.

– С тех пор, как ты вернулся из пансиона, а этому уже десять дней, – продолжал Соломон, – я помню, только один человек заглянул в нашу лавку.

– Нет, двое, дядюшка. Разве ты не помнишь? Сперва приходил мужчина разменять соверен…

– Ну, да, – и больше никого.

– Э, нет, дядюшка! А разве ты забыл женщину, помнишь, входила спросить, как ей пройти в Терипэйн?

– Да, я забыл. Точно, двое.

– Эх, Вальтер, – начал старик, помолчав немного, ведь мы не дикари на пустом острове Робинзона Крузо. Ну, что толку, что один разменял у нас соверен, а другая справилась о дороге; будешь ли с этого сыт? Право, свет перегнал меня, и не под силу мне идти за ним. Вот почему, Валли, мне хотелось бы поскорей пристроить тебя на этом деловом свете. Во всяком случае, поступив в контору Домби, ты выбрал прекрасную дорогу. Будь деятелен, дитя мое, трудись.

– Постараюсь всеми силами оправдать твои надежды, дядюшка, – с твердостью отвечал мальчик.

– Знаю и не сомневаюсь в этом, – сказал Соломон и с возрастающим удовольствием принялся за второй стакан мадеры. – Ну, а что касается до морской службы, Валли, продолжал он, – так это довольно хорошо в воображении, в мечтах, а на деле не годится, совсем не годится. Разумеется, глазея на эти снаряды, ты привык мечтать о море, но все это вздор, друг мой, то есть, решительный вздор.

Однако ж Соломон Гильс, говоря о море, потирал руки с тайным удовольствием и смотрел на свои морские инструменты с невыразимым наслаждением.

– Вот, например, это вино, – продолжал старик, – сколько раз прогуливалось оно в Ост-Индию, взад и вперед, и даже совершило путешествие вокруг света, – видело ночи, черные, как смоль, слышало свист ветров, рев моря…

– Гром, молнию, дождь, град, всевозможные бури! – с живостью вскричал мальчик. – Да, сказал Соломон, – это винцо прошло по всем мытарствам. – Вообрази, мой милый, как скрипят и трещат корабельные мачты, как воет ветер между снастями! Как матросы бегают взапуски и карабкаются на реи, как спешат укрепить паруса, а корабль, между тем, летит и прыгает, как бешеный! – воскликнул племянник.

– А помнишь, – сказал старик Соль, – когда «Полифем»…

– Торговый вест-индский транспорт Онерса, Виггса и ко в триста пятьдесят тонн, капитан Джон Броун из Дэнфорда? – вскричал Вальтер.

– Тот самый, – отвечал Соломон. – Когда на нем в четвертый день плавания показался огонь…

– Да, на корабле были тогда два брата! – прервал племянник с живостью и одушевлением. – В единственном корабельном боте, набитом людьми, оставалось только одно место, и ни один из братьев не хотел занять его до тех пор, пока старший не бросил туда младшего насильно. Тогда этот юноша, поднявшись в лодке, закричал: «Любезный Эдуард! Подумай о своей невесте. Я еще мальчик, и никто не ждет меня дома. Прыгай скорее на мое место», и с этими словами он бросился в море.

Вальтер, одушевленный рассказом, вскочил со стула; его блестящие глаза и живой румянец, казалось, напомнили Соломону что-то такое, о чем он совершенно забыл. Он откашлялся и сказал:

– Поговорим-ка о другом, Валли.

Дело в том, что тайная страсть к чудесному и необыкновенному перешла от простодушного старика к его племяннику во всей полноте.

Между тем маленькое общество увеличилось новым лицом. Это был мужчина в синем плаще, с густыми черными бровями, у которого вместо правой кисти торчал из рукава крюк, а в левой руке была толстая палка, шишковатая, как и его нос. Ясно, это был гость, которого ждал третий стакан, и он, по-видимому, хорошо это знал. Повесив за дверью на гвоздь свой плащ и жесткую клеенчатую шляпу, от которой на лбу его оставалась красная полоса, – он взял стул, придвинул его к столу и сел прямо перед стаканом. Этого посетителя называли капитаном; вероятно он был когда-то штурманом или шкипером, – во всяком случае, по виду весьма просоленный морями человек. Лицо его, загорелое и суровое, прояснилось, когда он пожал руку дяде и племяннику.

– Ну, что? – спросил он.

– Превосходно! – отвечал Соломон, подвигая вино.

Гость приподнял бутылку и, осмотрев внимательно, сказал с особенным выражением:

– Та?

– Та самая, – отвечал продавец морских инструментов.

Капитан налил стакан и, насвистывая, казалось, размышлял о необыкновенном празднике.

– Вальтер, – сказал он, приглаживая своим крюком редкие волосы и указывая на Соломона: – «Люби! Береги! Повинуйся!» Отыщи этот текст в своей книге и загни листок. Желаю успеха, мальчик!

Он так был доволен приведенной цитатой, что вполголоса повторил ее, говоря, что уже лет сорок не читал этого.

– Послушай, Нед! – вскричал Соломон Гильс, – не лучше ли нам опорожнить эту бутылку прежде, чем примемся за грог?

– Идет, – отвечал капитан, наливая свой стакан. – А что же твой племянничек?

– Выпьет и он, – отвечал Соломон. – Выпьем все за процветание торгового дома Вальтера, за будущую его контору.

– Кто знает? Сэр Ричардс Видтингтон женился же на дочери своего хозяина. Прими-ка это к сведению, Вальтер! – сказал, улыбаясь, капитан.

– Хотя у мистера Домби и нет дочери… – начал Соль.

– Есть, есть, дядюшка! – закричал мальчик, покраснев и засмеявшись.

– Есть? – воскликнул старик. – В самом деле, я думаю, должна быть.

– О, я точно знаю, отвечал мальчик. – Об этом я слышал сегодня в конторе. Говорят, – продолжал он, понизив голос, – отец не любит ее. У него только и на уме, как бы поскорее присоединить сына к торговому дому, хотя тот еще не вышел из пеленок.

– Э, да молодец уж все проведал о ней! – сказал, Соломон.

– Полно, дядюшка! – отвечал мальчик, смеясь и краснея более прежнего. – Что же делать, когда я слышал это.

– Боюсь, Нед, как бы сынишка Домби не загородил нам дорогу, – прибавил старик, с улыбкой посматривая на племянника.

– Очень может статься, – отвечал капитан.

– Но мы все-таки выпьем за его здоровье, – продолжал Соль. – Да здравствует Домби и Сын!

– Прекрасно, дядюшка! – весело вскричал мальчик. – Но тост немного надобно изменить. Вы говорите, что я все проведал о дочери моего хозяина, и заранее меня с ней соединяете, следовательно… Да здравствует Домби – и Сын – и Дочь!

Глава V

Рост и крестины Павла

Рабочая кровь Тудлей пошла в прок маленькому джентльмену. Сын мистера Домби с каждым днем заметно вырастал и укреплялся. Мисс Токс также с каждым днем сильнее привязывалась к Павлу, и ее почти набожная к нему любовь до такой степени подействовала на мистера Домби, что он начал, считать мисс Токс женщиной с большими дарованиями и раскланивался с ней совершенно особенным образом.

– Луиза, – сказал однажды мистер Домби своей сестре, – я думаю, что, по случаю крестин Павла, нужно твоей приятельнице сделать какой-нибудь подарок.

– Дорогой Павел, – отвечала сестра, – ты оценил мисс Токс, чего, разумеется, и следовало ожидать от человека с таким проницательным умом. Но я знаю, милый Павел, чем бы ты мог выразить свою признательность к мисс Токс… да, это было бы для нее очень, очень лестно, если бы ты захотел.

– Что такое? – спросил мистер Домби.

– Разумеется, крестный отец и крестная мать, – продолжала миссис Чик, – необходимы в свете для связей и покровительства.

– Не знаю, почему они должны быть необходимы для моего сына, – холодно сказал мистер Домби.

Что правда, то правда, любезный Павел, – перебила миссис Чик с необыкновенной живостью, – ты неизменно верен самому себе. Может быть, именно поэтому ты и не станешь противиться, чтобы мисс Токс сделалась крестной матерью нашего мальчика или, по крайней мере, заменила ее на крестинах. Она, разумеется, примет эту честь за величайшее счастье.

– Луиза! – сказал мистер Домби после минутного молчания, – нечего говорить…

– Конечно! – вскричала миссис Чин, спеша предупредить отказ, – я и не сомневалась в этом.

Мистер Домби с нетерпением посмотрел на сестру.

– Не противоречь, любезный Павел! – воскликнула миссис Чик, – мне это очень вредно. Я еще не опомнилась с тех пор, как скончалась наша бедная Фанни.

Мистер Домби искоса взглянул на носовой платок, который сестра держала перед глазами, и произнес:

– Нечего говорить.

– А я говорю, – прервала миссис Чик, – что я не сомневалась в этом.

Мистер Домби с нетерпением прошелся по комнате взад и вперед.

– Нечего говорить, Луиза, – снова начал он, не обращая внимания на миссис Чик, которая с неистовством продолжала кричать: «Я не сомневаюсь в этом! Я не сомневаюсь в этом!» – нечего говорить, что многие особы имели бы в этом случае больше права, нежели мисс Токс. Но это вздор: мне нет дела до прав. Я не нуждаюсь ни в каком и ни в чьем кумовстве. Довольно, если детство и юность Павла протекут благополучно, и он вступит с честью на ожидающий его путь. Впоследствии он может, если сочтет нужным, избрать могущественных друзей. До тех пор я один буду для него все, и не хочу, чтобы другой стал между нами. Я готов выразить признательность твоей обязательной приятельнице, и соглашаюсь на предложение. Других восприемников заменим мы твоим мужем.

В этой речи, произнесенной с необыкновенным величием, мистер Домби высказал свою задушевную тайну. Неописуемая недоверчивость ко всякому, кто мог бы стать между ним и сыном, гордая боязнь нажить соперника или участника в любви ребенка, – вот что наполняло его в это время. За всю жизнь у него не было друга: его холодная замкнутая натура никогда не искала и не встречала друзей. И теперь, когда эта натура сосредоточилась с такой силой в родительской любви и гордости, ее ледяной поток, вместо того, чтобы вскрыться под влиянием этого чувства и свободно катить свои ясные воды, казалось, растаял на минуту только для того, чтобы снова замерзнуть в твердую непроницаемую массу.

Таким образом, самое ничтожество мисс Токс послужило к возвышению ее в крестные матери Павла. В детской сидели и беседовали миссис Чик и мисс Токс, внимательно наблюдая сцену раздевания, кормления и укладывания в постель маленького Павла. По окончании всех этих церемоний они уселись за чайный столик перед камином и теперь только, обернувшись к детским кроваткам, вспомнили о мисс Флоренсе, которая, благодаря настойчивости Полли, с некоторого времени спала в одной комнате с братом.

– Как она крепко спит, – сказала мисс Токс.

– Ведь вы знаете, моя милая, – отвечала миссис Чик, – она слишком много резвится с маленьким Павлом.

– Странная девочка, – продолжала мисс Токс.

– Вылитая мать! – возразила миссис Чик, понизив голос.

– Бедняжечка! – сказала мисс Токс.

– Флоренса никогда, никогда не будет Домби! – сказала миссис Чик, – проживи хоть тысячу лет.

Мисс Токс возвела очи, и дух ее, видимо, сокрушался от полноты сердечной скорби.

– Меня ужасно беспокоит ее будущность, – сказала миссис Чик со вздохом кротости и смирения. – Я не могу вообразить, что станет с ней, когда она вырастет? Какое место займет она в свете? Внимания отца она не может заслужить, да иначе и быть не может: в ней ничего нет общего с Домби.

Лицо мисс Токс выразило ясно, что против такого убедительного доказательства нечего и возражать.

– Этот ребенок, – продолжала миссис Чик с глубоким доверием, – вылитая покойная Фанни. Она неспособна ни к какому усилию, ручаюсь в этом. Ни к какому. Она никогда не пробьется в сердце отца, никогда не обовьется около него, как…

– Как плющ? – прибавила мисс Токс.

– Как плющ, – подтвердила миссис Чик. – Она никогда не проникнет в родительские объятия, как…

– Робкая серна? – прибавила мисс Токс.

– Как робкая серна, – сказала миссис Чик. – Никогда. Бедная Фанни. А как я, однако ж, любила ее.

– Не расстраивайте себя, моя милая, – просила мисс Токс умоляющим тоном. Успокойтесь, Вы так чувствительны.

– У нас у всех есть недостатки, – сказала миссис Чик, проливая слезы и покачивая головой, – да, у нас у всех есть недостатки. Я очень хорошо видела ее пороки, но никогда не давала этого заметить. А как я любила ее!

Какое удовлетворение испытывала миссис Чик, обыкновенная и пустенькая женщина, кичась и возвышая себя над памятью покойной леди, которая была образцом женской кротости и ума, если сравнить ее с миссис Чик!

Миссис Чик еще продолжала вытирать глаза и качать головой, как вдруг кормилица осмелилась заметить, что мисс Флоренса проснулась и сидит на кроватке. В самом деле, она проснулась, и на ресницах ее сверкали слезы. Но никто кроме Полли не видел ее мокрых глаз, никто не шепнул девочке утешительного слова, никто не склонился к ней и не услышал, как билось и стучало ее сердце.

– Няня, – сказала малютка, пристально смотря на кормилицу, – позвольте мне лечь подле братца.

– Зачем, голубушка? – спросила Ричардс.

– Ах, мне кажется, он любит меня! – вскричала почти в беспамятстве малютка, пустите меня к нему! Пожалуйста, няня!

Миссис Чик обратилась к ребенку с материнскими наставлениями и заметила, что доброй девочке стыдно капризничать. Но Флоренса, не сводя с доброй няни испуганных глаз, повторила просьбу, соединенную на этот раз с громким рыданием и плачем.

– Я не разбужу его, – говорила она, опустив голову и закрыв руками глаза. – Я только положу к нему руку и усну. Ах, сделайте милость, позвольте лечь с ним; я знаю, он любит меня.

Ричардс, не говоря ни слова, взяла девочку на руки и положила ее на кроватку, где спал младенец. Девочка плотно придвинулась к брату и, слегка обняв его шейку, сомкнула заплаканные глаза и успокоилась.

– Бедная крошка, – сказала мисс Токс, – верно, ей что-нибудь приснилось.

Это незначительное происшествие прервало разговор, и уже трудно было его возобновить. Миссис Чик, по-видимому, была совершенно утомлена созерцанием доблестных подвигов высокой своей нравственности. Приятельницы допили чай и отправили слугу за фиакром.

Хотя в детской уверяли, что маленький Павел начинает понимать и даже делать наблюдения, однако, он вовсе, по-видимому, не замечал, что его собираются крестить на следующий день и что с необыкновенной хлопотливостью готовят парадное платье для него, для сестры и для всей свиты. Даже в самое утро торжественного дня он ничем не показал, что понимает важность церемонии. Напротив, ему более обычного хотелось спать, и он чувствовал себя болезненно, когда его разбудили и начали одевать с особенным старанием.

Пасмурно-серый осенний день, с резким восточным ветром, вполне согласовался и с этим торжеством, и с ледяной фигурой мистера Домби. Он, стоя, принимал в библиотеке гостей и был холоден, как осень. Когда, подходя к окнам, он заглядывал в маленький сад и смотрел на деревья, сухие и пожелтевшие листья с треском начинали осыпаться, как будто от его взора. Темные и холодные комнаты, казалось, облеклись в траур, как и сами жильцы. Наконец явился и герой празднества на руках миссис Ричардс за ним шла Флоренса. Младенец, быть может, испуганный посиневшим носом крестной матери, начал кричать.

– Чего ж ты смотришь, Флоренса! – с живостью воскликнула тетка. – Подойди к братцу, утешь его.

Температура стала еще ниже, когда мистер Домби обратил холодное внимание на свою маленькую дочь, которая, хлопая ручонками и приподнимаясь на цыпочки, манила к себе брата. Ребенок услышал привычный голосок, посмотрел вниз и замолчал. Флоренса спряталась за кормилицу, – ребенок следил за ней глазами; она выглянула с веселым криком, он запрыгал и заулыбался от радости; наконец, когда сестра подбежала к нему, малютка громко засмеялся и опустил ручку в ее локоны, между тем, как она с нежностью осыпала его поцелуями.

Приятно ли это было мистеру Домби? Он не выразил удовольствия ни малейшим движением. Впрочем, всякое наружное выражение чувств было не в его натуре. Если бы солнечный луч прокрался в комнату и осветил играющих детей, он отнюдь не прояснил бы его лица. Оно было так неподвижно и холодно, что даже последний теплый луч померк в веселых глазках маленькой Флоренсы, когда она случайно встретилась с глазами отца. Дорогой, на пути к церкви, мистер Домби хлопнул однажды в ладоши, чтобы позабавить сына, и мисс Токс пришла в неописуемый восторг при этом изъявлении родительской нежности. Больше ничего не сделал и не сказал мистер Домби, и веселый поезд на крестины отличался от похоронной процессии только особым цветом экипажа и лошадей.

У церковных дверей карету встретил сторож зловещего вида. Мистер Домби вышел из кареты прежде всех, чтобы принять дам, и его тоже можно было счесть за сторожа, разумеется, не церковного, но не менее зловещего, за сурового стража человеческих дел и помышлений.

– Потрудитесь скорее внести ребенка, – сказал сторож, отворяя церковную дверь. «В мою могилу?», вместе с Гамлетом, мог бы спросить маленький Павел таким холодом и сыростью повеяло из церкви. Большая завешанная кафедра и покрытый аналой, ряды порожних скамеек, угрюмые галереи, возвышавшиеся до самого потолка и пропадавшие в тени огромного нахмуренного органа, пыльные рогожи и холодный пол, вымощенный каменными плитами, пустые стулья в передних углах и затхлая сырость в заднем углу, где стояли катафалки, гробовые носилки и несколько лопат, корзин и кое-какой дряни, перевязанной гробовыми веревками, странный неестественный запах и погребальный свет, холодное угрюмое место.

Через несколько минут явился староста, низенький худенький старичок, одаренный сильной одышкой. Он почтительно поклонился и доложил, что купель приготовлена. Потом пришел пономарь, единственное веселое лицо во всей церкви; он принес кружку теплой воды и пробормотал, что не мешало бы наперед согреть купель, хотя очень хорошо знал, что купель не нагреют и миллионы ведер кипятка. Наконец, явился и сам пастор – любезный молодой человек, с улыбающимся лицом; но его фигура должна была наводить ужас на маленьких детей, напоминая одного из тех страшных сказочных пугал, которые, как известно, всегда являются в белом саване, а ризы пастора были очень похожи на белый саван.

Действительно, при одном его виде Павел громко заплакал и до тех пор не переставал кричать и плакать, покуда его с помертвевшим лицом не вынули из купели и не унесли в сторону. Даже и после, пока заканчивалась служба, раздавался в церкви крик ребенка, то громкий, то тихий, попеременно возвышаясь и понижаясь самым неприятным образом.

Во все это время мистер Домби ни разу не изменил своего бесстрастного джентльменского выражения, и оттого может быть в церкви сделалось еще холоднее, так что при чтении молитв у пастора валил изо рта пар.

По возвращении из церкви мисс Токс подарила своему крестнику серебряную кружку, а мистер Чик ложку, вилку и ножик в особом ящике. С своей стороны мистер Домби поднес мисс Токс браслет, и мисс Токс приняла дар с глубокой признательностью. – Мистер Джон, – сказал мистер Домби, – не угодно ли вам сесть за стол? Что у вас там?

– Холодная говядина, сэр, – отвечал мистер Чик, потирая одну о другую свои окоченевшие руки, а у вас что там?

– Холодная телятина, кажется, – произнес мистер Домби. – А там вон холодная дичь, ветчина, пирог, салат, раки. Мисс Токс, позвольте угостить вас вином?

Кушанья были так холодны, что при одном взгляде на них зубам становилось больно. Вино, казалось, вовсе замерзло, и мисс Токс чуть не вскрикнула, когда прикоснулась к бокалу.

Всю еду приносили из такого ледяного буфета, что от одного прикосновения к пище, у мистера Чик окоченели пальцы. Только один мистер Домби был непоколебим по-прежнему. Он приказал позвать миссис Ричардс. Кормилица явилась в залу, но уже одна без ребенка, который заснул после утренних потрясений. Мистер Домби подал ей стакан вина и начал следующую речь:

– В продолжение шести месяцев, проведенных в моем доме, миссис Ричардс, вы исполняли добросовестно свои обязанности. Желая вознаградить вас при сегодняшнем торжестве, я обдумывал, как это сделать, и руководствовался при этом первым нашим разговором, когда я узнал, в каких печальных обстоятельствах находится ваше семейство и в каком глубоком невежестве коснеют ваши дети.

Ричардс вздрогнула.

Я очень далек от того, – продолжал мистер Домби, – чтобы быть на стороне вольнодумцев, толкующих о необходимости всеобщего образования. Но считаю, однако, необходимым, чтобы низший класс, получая правильное понятие о своем положении, научался вести себя достодолжным образом. С этой стороны и для этой цели я одобряю школу. Имея право назначать одного кандидата в заведение, известное под названием «Благотворительного Точильщика», – где дети получают не только воспитание, но и пользуются одеждой и содержанием, я представил вашего старшего сына на имеющуюся вакансию, и он сегодня, как известили меня, принят уже в число воспитанников. Номер вашего сына, – заключил мистер Домби, обращаясь к сестре и говоря о мальчике, как будто речь шла о наемном фиакре, – кажется сто сорок седьмой. Луиза, потрудись сказать ей.

– Сто сорок седьмой, – подтвердила миссис Чик. – Форма у них, Ричардс славная – теплая байковая куртка и фуражка синего цвета с желтой выпушкой, красные шерстяные чулки и крепкие кожаные брюки. Это можно носить самим, – прибавила миссис Чик с энтузиазмом, – да еще похваливать.

– Много обязана вам, сэр, – робко отвечала кормилица, обращаясь к мистеру Домби. – Вы очень добры, вспомнили моих малышей.

И в то же время старший ее сынишка с коротенькими ножками в кожаных штанах представился с такой поразительной живостью воображению Ричардс, что она не могла удержаться от слез.

Ричардс кланялась и благодарила, но, не находя средств выйти из замешательства, понемногу начала пятиться к дверям и была очень рада, когда, наконец, удалось ей ускользнуть из комнаты.

Температура, которая немного смягчилась в присутствии кормилицы, с ее уходом снова понизилась, и мороз начал свирепствовать с прежней жестокостью. Мистер Чик два раза принимался насвистывать, но вместо веселой песни выходил у него какой-то погребальный марш. Маленькое общество с каждой минутой становилось холоднее и холоднее, как будто превращалось в оледенелую массу вместе с блюдами, перед которыми сидело. Наконец миссис Чик взглянула на мисс Токс, а мисс Токс взглянула на миссис Чик, и, кивнув утвердительно, обе леди сказали, что пора домой.

Ричардс, при всей приверженности к питомцу, не могла забыть и своего первенца. Она не раз заговаривала в детской о форменном платье и особенно о кожаных штанах, которые беспрестанно представлялись ее воображению.

– Чего бы я только ни дала, – сказала Полли, – чтобы хоть разок взглянуть на бедного малютку.

– Ну, так что-ж, мисс Ричардс? – сказала Ниппер, – от вас зависит с ним повидаться. – Мистер Домби не позволит, – возразила Полли.

– Пустяки, почему не позволит, – отвечала Сусанна, – но, погодите, вот в чем штука: наши надзирательницы, Токс и Чик, говорили, кажется, что завтра не пожалуют к нам. Так, знаете что? Мы возьмем с собою мисс Флой, выйдем со двора и пойдем гулять туда, куда вам хочется, миссис Ричардс.

Сначала Полли с твердостью отказалась; но мало-помалу она начала привыкать к дерзкому предложению. Наконец, убедившись, что никакой беды не выйдет, если один раз без спросу отлучиться из дому, она согласилась.