Домби и сын

– Дети, видимо, здоровы, – сказал Домби, – но, когда я подумаю, что со временем они некоторым образом сделаются родней моего Павла… Отведи их, Луиза. Пусть войдет женщина со своим мужем.

Через минуту неуклюжая чета остановилась перед очами мистера Домби.

– Я понимаю, – сказал он, поворачиваясь в кресле, как заведенная безжизненная машина, а не как существо из плоти и крови. – Вы бедны, и вы желаете заработать деньги через воспитание моего сына, который так рано понес ничем незаменимую потерю. Я, с своей стороны, не прочь помочь вам. Судя по всему, вы подходите для моего сына. Но прежде, чем вы войдете в мой дом, я должен обсудить с вами два-три условия. Как ваша фамилия?

– Тудль, – отвечала молодая женщина.

– Все время, которое вы пробудете у меня, – продолжал мистер Домби, – вы должны прозываться «Ричардс»; это обыкновенная и очень приличная фамилия. Принимаете ли вы это условие? Посоветуйтесь с мужем.

Но почтенный супруг только скалил зубы и беспрестанно подносил ко рту правую руку, отчего ладонь была у него мокрая.

Миссис Тудль толкнула его два или три раза; но так как это его нисколько не образумило, она учтиво поклонилась и сказала, что вероятно ей дадут особую плату, если она переменит свою фамилию.

– Само собой разумеется, – отвечал мистер Домби. – Но об этом речь впереди. Теперь вот еще условие: я желаю, Ричардс, чтобы вы как можно реже виделись со своим семейством. И затем, когда услуги ваши сделаются бесполезными и денежные счета будут между нами кончены, я хочу, чтобы с того времени прекратились все сношения между нами. Понимаете ли, вы меня?

Миссис Тудль, по-видимому, не совсем усвоила смысл этого условия, а супруг ее по-прежнему скалил зубы, не вникая в разговор.

– У вас есть свои дети, – продолжал мистер Домби. – В нашу торговую сделку отнюдь не входит, что вы обязаны полюбить моего сына, или чтобы мой сын полюбил вас. Я не ожидаю и вовсе не желаю чего-нибудь в этом роде. Совсем наоборот. Как скоро вы завершите свою работу это будет значить, что сделка наша окончена, условия выполнены, и вы не должны больше знать моего дома. Ребенок забудет вас, и вы должны забыть моего сына.

Яркий румянец покрыл и без того красные щеки миссис Тудль.

Она потупила глаза и отвечала:

– Сэр, я знаю свое место.

– Надеюсь, Ричардс, – проговорил мистер Домби, – и не сомневаюсь, что вы отлично понимаете свою роль. Дело простое и очевидное. Любезная Луиза, уговорись с Ричардс насчет жалованья; она может получить деньги, когда ей угодно.

Заперев комнату, мистер Домби начал ходить взад и вперед, погруженный в горькое раздумье. Несмотря на непоколебимое достоинство и уменье владеть собой, слезы невольно текли из его глаз, и он повторял: «Бедное, бедное дитя».

Довольно характерны для гордости нашего героя были его жалобы. «Итак, говорил он, – я принужден вверить своего сына жене грубого рабочего, в двери которого, однако, смерть ни разу не постучалась и за столом, которого ежедневно обедают четверо сыновей. Но не о себе говорю я; что будет с тобой, бедный ребенок?»

Между тем, условия между миссис Чик и Ричардс при содействии мисс Токс были заключены, и Ричардс с большими церемониями, как будто давали ей орден, получила маленького Домби, передав в то же время, после многих слез и поцелуев, своего ребенка Джемиме.

Глава III

Где мистер Домби, как человек и отец, показан во главе домашнего департамента

Кормилицу Ричардс заключили наверху в качестве почетной пленницы. Заря новой ее жизни расцветала холодно и угрюмо. Огромный дом мистера Домби стоял на тенистой стороне высокой темной и модной улицы между Портлэндской площадью и Браэнстонским сквером. Это был угловой дом, занятый внизу погребами с железными решетками и кривыми дверями, искоса выглядывающими на мусорные ямы, печальный дом, содержащий целый ряд парадных комнат, обращенных на двор, где торчали два тощих дерева с почерневшими стволами и закоптелыми листьями.

Огромен и пуст был дом снаружи и внутри. Тотчас же после похорон мистер Домби приказал накрыть чехлами всю мебель, быть может для того, чтобы сберечь ее для сына, – и вид комнат изменился. Среди уединенных зал и гостиных явились таинственные фигуры из стульев и столов, собранных в кучу и нахлобученных большими саванами. Каждая люстра, обернутая в голландское полотно, казалась чудовищной слезой, висевшей из потолочного глаза. Из каждого камина несло сыростью и затхлым воздухом, как из могильного склепа. Умершая и похороненная леди смотрела из картинной рамы, точно привидение в белом саване.

Комнаты, назначенные мистером Домби для собственного использования, состояли из кабинета, библиотеки и столовой, в которую была превращена маленькая стеклянная горница, обращенная окнами к сухопарым деревьям. Поутру, когда мистер Домби изволил кушать свой обыкновенный завтрак, и вечером, когда он возвращался домой к обеду, мадам Ричардс должна была, по звону колокольчика, являться в стеклянную комнату и расхаживать взад и вперед со своим маленьким питомцем. Бросая по временам украдкой беглые взоры на мистера Домби, который сидел в далеком углублении и безмолвно посматривал на ребенка из-за темной тяжелой мебели, кормилица решила, что хозяин ее очень похож на арестанта в тюремном замке, или на странное привидение, лишенное способности говорить и понимать язык живых людей.

Уже несколько недель кормилица вела такую жизнь и носила маленького Павла. По временам выходила она со двора, но отнюдь не одна: по обыкновению, в хорошую погоду заходила за ней миссис Чик в сопровождении мисс Токс; они приглашали ее с ребенком освежиться чистым воздухом, или, другими словами, церемонно ходить по мостовой взад и вперед наподобие погребального конвоя. Раз, когда после одной из таких процессий Ричардс возвратилась к себе наверх и села с ребенком подле окна, дверь в ее комнату потихоньку отворилась, и на пороге остановилась черноглазая маленькая девочка.

«Это, вероятно, мисс Флоренса воротилась от своей тетки», – подумала Ричардс, еще не видевшая хозяйской дочери. – Что вам угодно, мисс?

– Это мой брат? – спросила девочка, указывая на ребенка.

– Да, моя красавица, – отвечала Ричардс, – подойдите, поцелуйте его.

Но девочка, не двигаясь с места, задумчиво посмотрела на лицо кормилицы и сказала:

– Что вы сделали с моей мамой?

– Господи, помилуй, – вскричала Ричардс, – какой печальный вопрос! Что сделала? Ничего, мисс.

– Что они сделали с моей мамой? – повторила Флоренса.

– В жизни не видела такой жалости! – проговорила Ричардс. – Подойдите поближе, моя милая; не бойтесь меня.

– Я не боюсь вас! – отвечала девочка, входя в комнату, – но мне надо знать: что сделали с моей мамой?

– Голубушка, – сказала Ричардс, – это черное платьице вы носите в воспоминание о своей маменьке.

– Я помню свою маменьку во всяком платье, – проговорил ребенок со слезами на глазах и припал на грудь растроганной кормилицы.

– Эй? мисс Флой? Куда вы затесались? Разве не знаете, как папа будет сердиться? – раздался у дверей пронзительный голос, и вслед за тем вошла низенькая, смуглая, курносая девочка лет четырнадцати, с выразительными черными глазами, сверкавшими как бусы. – Ведь вам запрещено сюда таскаться. Зачем вы мешаете кормилице?

– Она нисколько не беспокоит меня, – отвечала изумленная Полли, – я очень люблю детей.

– Не в том дело, не в том дело, миссис Ричардс, – возразила черноглазая девчонка с таким колким видом, будто хотела проглотить свою жертву, – прошу извинить, миссис Ричардс, я, вот, видите ли, миссис Ричардс, очень люблю бисквиты, да, ведь, мне не подают их к чаю.

– Не в этом дело, – сказала в свою очередь Полли.

– А в чем же, по-вашему, любезная моя миссис Ричардс? Не худо бы вам зарубить себе хорошенько на носу, что вы ходите за мистером Павлом, а мисс Флой под моим надзором.

– К чему же нам ссориться? – возразила Полли.

– Не к чему, совершенно не к чему, несравненная моя миссис Ричардс, – скороговоркой отвечала Забияка, – я вовсе не желаю ссориться; мисс Флой у меня всегда, мистер Павел у вас на время.

Забияка выражалась сжато и сильно, употребляя, по-видимому, только запятые, и выстреливая, не переводя духу, все, что вертелось у нее на языке.

– Мисс Флоренса только что вернулась домой, не правда ли? – спросила кормилица. – Ну, да, миссис Ричардс, она только что вернулась домой, а вы, мисс Флой, не успели повернуться, и уже нашли время испачкать дорогое траурное платье, которое миссис Ричардс носит по вашей матери.

С этими словами Забияка, которой настоящее имя было Сусанна Ниппер, оторвала девочку от кормилицы с таким сильным и крутым порывом, будто вырывала зуб. Но все это, казалось, делала она не столько по злости, сколько от усердного желания выполнить свою обязанность надзирательницы.

– Теперь, когда мисс Флоренса возвратилась домой, – сказала Полли, кивая с одобрительной улыбкой девочке, – она будет совершенно счастлива и увидит нынче своего милого папеньку.

– Что-о-о, что вы сказали, миссис Ричардс? – закричала насмешливо Сусанна Ниппер, – она увидит милого папеньку, вот новости. Хотела бы я посмотреть, как она его увидит.

– Почему же нет? – спросила Полли.

– Да потому… ах, какая вы странная, миссис Ричардс. У папеньки ее теперь есть кого видеть, да и прежде мисс Флой не была его любимицей, такие Ричардс, девочки в этом доме ничего не значат, ровно ничего.

Ребенок быстро взглянул на собеседниц, как будто понимал и чувствовал этот разговор.

– Вы удивляете меня, – сказала Полли, – неужели мистер Домби не видел ее с тех пор?

– Не видел, не видел, прервала Сусанна Ниппер. – Да и прежде того он не видел ее месяцев пять-шесть, и, если бы перед тем он встретился с ней на улице, он не узнал бы в ней мисс Флой, да и что тут толковать; встреть ее хоть завтра, право, не узнает, что это его дочь. Так-то, миссис Ричардс. Ну, а что касается меня, – продолжала Забияка, – бьюсь об заклад, мистер Домби вовсе не знает, что живет на свете Сусанна Ниппер.

– Бедненькая, – сказала Ричардс, думая о маленькой Флоренс.

– Так-то, любезная моя Ричардс, – продолжала Сусанна Ниппер, – наш хозяин настоящий великий могол, который живет от нас за сто миль. Ну, прощайте, Ричардс, а вы, мисс Флой, идите-ка со мной, да смотрите, вперед ведите себя хорошенько, не так, как невоспитанная, глупая девчонка, что всем вешается на шею.

Но, несмотря на строгий выговор, несмотря даже на опасность вывихнуть правое плечо, если Сусанна Ниппер по-прежнему рванет ее за руку, маленькая Флоренса отбежала от своей надзирательницы и нежно поцеловала кормилицу.

– Прощайте, – говорила девочка, – прощайте, моя добрая. Скоро я опять к вам приду, а не то приходите ко мне, Сусанна нам позволит видеться. Не правда ли, Сусанна? Забияка в сущности была довольно добрая девушка; только она принадлежала к разряду тех воспитателей, которые думают, что надо толкать и трясти детей, как звонкую монету, чтобы они сохранили свой блеск. Когда Флоренса обратилась к ней с умоляющим и кротким видом, она сложила свои коротенькие руки, покачала головой, и большие открытые черные глаза ее приняли ласковое выражение.

– Напрасно вы об этом просите, мисс Флой. Отказать вам, вы знаете, я не могу, вот мы посмотрим с кормилицей, что можно сделать.

Полли добродушно кивнула в знак согласия.

– В этом доме веселье никогда не ночевало, – продолжала Забияка, – и нам было бы глупо с своей стороны дичиться друг друга и увеличивать скуку. И выходит, что мы должны жить по-приятельски, миссис Ричардс – заключила Сусанна Ниппер, – пока вы возитесь у нас с маленьким Павлом. Эй, мисс Флой, вы еще не закончили с вашими штучками. Ах, вы, глупое дитя! Ступайте скорее домой.

С этими словами Забияка схватила свою воспитанницу и вышла из комнаты.

На лице и во всех движениях девочки выражались столько грусти и кротости, что кормилица маленького Домби почувствовала глубокое сострадание, когда осталась одна. Полли думала о том, как бы поближе сблизиться с бойкой Сусанной. Ей хотелось видеться с маленькой Флоренс без бунта и на законном основании. Случай представился в тот же вечер.

В обыкновенное время кормилица, по звону колокольчика, явилась в стеклянную комнату и начала ходить взад и вперед с младенцем на руках, как вдруг, и величайшему ее изумлению, и страху, мистер Домби нечаянно вышел из своей засады и остановился перед ней.

– Добрый вечер, Ричардс.

И теперь это был тот же суровый, угрюмый, неподвижный джентльмен, каким она видела его в первый день. Он уставил на воспитательницу своего сына холодный и безжизненный взор, и бедная женщина, по невольному движению, потупила глаза и сделала книксен.

– Здоров ли мистер Павел, Ричардс?

– Совершенно здоров, сэр, и растет очень скоро.

– Это заметно, – сказал мистер Домби, с интересом рассматривая крошечное личико и стараясь скрыть свой интерес.

– Надеюсь, вам дают все, что нужно?

– Покорно благодарю, сэр, я очень довольна.

Но вдруг на лице ее выразилось такое тревожное колебание, что мистер Домби устремил на нее вопросительный взгляд.

– Я думаю, сэр, ребенок был бы живей и веселей, если бы вокруг него играли другие дети, – сказала Полли ободрившись.

– Когда вы пришли сюда, Ричардс, – отвечал мистер Домби, нахмурившись, – я кажется говорил вам, чтобы детей ваших не было в моем доме. Можете продолжать свою прогулку.

С этими словами мистер Домби скрылся в свою комнату, и Полли поняла, что он совершенно не понял ее намерения, и она ни за что, ни про что попала в немилость. Вечером на другой день, когда она сошла вниз, мистер Домби расхаживал по стеклянной комнате. Озадаченная этим необыкновенным видением, она остановилась у дверей и не знала, войти ли ей или вернуться к себе. Домби дал знак войти.

– Если вы точно думаете, что некоторое общество необходимо для моего сына, – сразу начал он, как будто ни минуты не прошло после ее предложения, – то где же мисс Флоренса?

– Ничего не может быть лучше, как мисс Флоренса, – с жаром отвечала Полли, – но я слышала от ее девушки, что не…

Мистер Домби позвонил и молча продолжал ходить по комнате, пока не явился слуга.

– Сказать, чтобы мисс Флоренсу пускали к Ричардс, когда она хочет, чтоб она ходила с ней гулять, и так далее. Сказать, чтобы дети были вместе, когда потребует Ричардс.

Железо было горячо, и Ричардс с усердием принялась ковать.

Смело продолжала она пользоваться добрым случаем, хотя инстинктивно и боялась мистера Домби.

– Мисс Флоренс, – сказала она, – не худо бы почаще приходить, чтобы она подружилась с братцем.

Ей показалось, что лицо мистера Домби изменилось и побледнело. Он поспешно отвернулся и как будто хотел уничтожить все свои распоряжения, да только стыд удержал его.

И она не ошиблась. Он видел в последний раз отвергнутое дитя в печальных объятиях умирающей матери, и эта сцена служила для него откровением и упреком. Как ни были его мысли заняты сыном и его блистательною будущностью, он не мог забыть этой поразительной сцены. Не мог он забыть, что здесь, в этом предсмертном прощанье матери и дочери, для него не было места. Перед его глазами были два чистых сердца в объятиях друг друга, а он стоял подле них, как простой зритель, и не мог принять участия в этом светлом проявлении беспредельной нежности.

Так как эти образы невольно пробрались в его гордую душу, прежнее его равнодушие к маленькой Флоренсе сменилось теперь каким-то странным беспокойством. Его отношение к дочери с самого ее рождения было негативным. Он не чувствовал к ней отвращения, но зато никогда и не думал о ней. Теперь он ощущал какую-то неловкость. Она возмутила его покой. Он желал бы вовсе о ней не думать, да только не знал, как. Быть может, – кто разгадает тайны человеческого сердца, – он боялся, что со временем вынужден будет ненавидеть ее.

Когда маленькая Флоренса робко вошла в стеклянную комнату, мистер Домби остановился и взглянул на дочь. Если бы посмотрел он на нее с участием отца, он прочел бы в ее глазах нерешительность, надежду и страх. Он увидел бы в них страстное желание подбежать к нему, броситься в его объятия и воскликнуть: «Отец, попытайся любить меня, у меня никого нет, кроме тебя!» и вместе с этим он прочел бы в них опасение быть оттолкнутой, страх показаться слишком смелой и оскорбить отца, умилительную потребность в одобрении и успокоении, и наконец, он увидел бы в этих ясных глазах, с каким тревожным беспокойством ее переполненное юное сердце отыскивало естественного приюта для своей нежности и печали.

Но он увидел только, как она нерешительно остановилась у дверей и взглянула на него. Больше ничего не увидел мистер Домби.

– Войди! – сказал он, – войди; чего ты боишься?

Она вошла и, посмотрев вокруг себя с нерешительным видом, остановилась у дверей и крепко сложила руки.

– Подойди сюда, Флоренса, – холодно сказал отец. – Знаешь ли, кто я?

– Знаю, папа.

– Не хочешь ли сказать мне что-нибудь?

Флоренса подняла на отца заплаканные глаза, и слезы ее оледенели на щеках, когда она встретила суровое выражение на его лице. Она опустила голову и робко протянула дрожащую руку.

Мистер Домби небрежно взял руку девочки и безмолвно простоял минуту с опущенной головой. По-видимому, он так же, как и она, не знал, что делать или говорить.

– Ну, будь же доброй девочкой, – сказал он наконец, потрепав ее по голове, и украдкой бросил на нее тревожный и сомнительный взгляд. – Ступай к Ричардс, ступай. Флоренса с минуту постояла в нерешительности. Она как будто надеялась, что он возьмет ее на руки и поцелует. Она еще раз взглянула на него. Мистер Домби нашел, что на лице ее было такое же выражение, как в ту ночь, когда она смотрела на доктора. Он машинально выпустил ее руку и отвернулся.

Не трудно понять, что Флоренса своей наружностью и обращением произвела на отца очень невыгодное впечатление. Во всех ее движениях выказывалось принуждение, и она совершенно утратила естественную живость и грациозность.

Полли, между тем, с надеждой смотрела на эту сцену, и судя о мистере Домби по самой себе, она рассчитывала на немой язык траурного платьица маленькой Флоренсы. «Не жестоко ли будет, думала она, если он обратил всю привязанность на одного сына, тогда как другое его дитя, девочка, стоит перед его глазами».

Полли как можно дольше продержала девочку на глазах отца и устроила так, что маленький Павел действительно повеселел в присутствии сестры. Когда пришло время идти наверх, она хотела послать Флоренсу в комнату отца пожелать ему доброй ночи; но девочка робко отступила, и когда кормилица начала ее принуждать, она поднесла обе руки к глазам, как будто скрывая свое унижение, и сказала: «О, нет, нет. Он не хочет меня, он не хочет меня».

Этот маленький спор обратил на себя внимание мистера Домби, который сидел за столом и пил вино.

– Что там, такое? – спросил он.

– Мисс Флоренса, – отвечала Ричардс, – желает с вами проститься, да только боится вас обеспокоить.

– Это не требуется, – возразил, мистер Домби. – Пусть, приходит и уходит, не смотря на меня.

Девочка сжалась и ускользнула из комнаты прежде, чем кормилица успела оглянуться.

Глава IV

Здесь выступают на сцену новые лица

Контора Домби и Сына находилась в Сити, в главной торговой части Лондона. Всюду виднелись магазины со всевозможными товарами, готовые нагрузить в полчаса всякой всячиной любую денежную душу, и наконец тут же, для полноты эффекта, на дверях лавок с навигационными инструментами выставлены были маленькие деревянные мичманы в старинных морских мундирах.

Одна из таких деревянных вывесок представляла фигуру в старомодном камзоле, в башмаках с пряжками, с огромным телескопом перед правым глазом. Творцом и владельцем этого мичмана был пожилой джентльмен в валлийском парике. Лавка пожилого джентльмена наполнена была хронометрами, барометрами, телескопами, компасами, секстантами, квадрантами и всякого рода инструментами, необходимыми в навигационном деле.

Хозяин лавки жил вдвоем с племянником Вальтером, четырнадцатилетним мальчиком. Соломон Гильс, или как его обыкновенно называли, старик Соль был человек медлительный, с тихой речью, задумчивый. Красные глаза мелькали у него как два миниатюрных солнца сквозь туман, и взгляд его был так мутен, как будто он сряду три или четыре дня неотрывно смотрел в сильные стекла подзорной трубы и потом вдруг, обратив глаза, увидел все предметы в зеленом свете. Лоб его украшался лучшими очками, а в кармане лежал у него огромный хронометр, и старик так веровал в действительность его показаний, что скорее готов был заподозрить в заговоре все стенные и карманные часы во всем городе и даже самое солнце, нежели усомниться в драгоценном хронометре.

Читатель познакомился с Соломоном Гильсом в осенний сумрачный день, в половине шестого часа пополудни, в то самое время, когда старик вынул из кармана свой безукоризненный хронометр.

– Куда это запропастился Вальтер, – сказал Соломон Гильс, – вот уже полчаса, как обед готов, а его все нет да нет.

Повернувшись за конторкой на своем стуле, мистер Гильс нагнулся к окну и посмотрел сквозь инструменты, не идет ли его племянник. Но племянника на улице не было. Мимо лавки тащились запоздалые пешеходы с мокрыми зонтами.

– Если бы я не знал, что он меня горячо любит и никогда не решится без моего согласия уйти на корабль, его отсутствие очень встревожило бы меня, – проворчал мистер Гильс, постукивая пальцами о стекла двух или трех барометров, – да, очень встревожило бы. Все барометры упали. Какая мокрота на улице!

– Привет, дядя Соль!

– А, это ты, мальчуган! – вскричал мастер морских инструментов, быстро поворачиваясь.

В комнату вбежал веселый, быстроглазый, кудрявый мальчик с лицом, покрасневшим от поспешной ходьбы на дожде.

– Ну, дядюшка, что ты без меня делал? Готов ли обед? Мне ужасно хочется есть.

– Что делал? – добродушно сказал Соломон, – разве мне нечего делать без такого повесы, как ты? Обед уж с полчаса готов, и я тоже проголодался.

– Так идем, дядюшка! – вскричал мальчик. – Да здравствует адмирал!

– Пропади он совсем! – возразил Соломон Гильс. – Ты верно хотел сказать о лорде-мэре?

– Вовсе нет. Да здравствует адмирал! Да здравствует адмирал! Вперед!

При этой команде валлийский парик и его хозяин без сопротивления были втиснуты в маленькую контору. Дядюшка Соль и племянник усердно принялись за холодное.

– Да здравствует лорд-мэр, Валли! – сказал Соломон, – на что нам адмиралы. Теперь твой адмирал – лорд-мэр. Взгляни-ка на полку.

– А кто это повесил на гвоздь мою серебряную кружку?

– Я, – отвечал дядя, – она теперь не нужна; мы сегодня станем пить из стаканов, Вальтер, как люди деловые, как граждане Сити. Не так ли? Ведь с нынешнего утра мы вступили на широкую дорогу.

– Хорошо, дядюшка, – сказал мальчик, – я буду пить за твое здоровье из чего угодно и сколько могу. Да здравствует дядюшка Соль и…

– Лорд-мэр, – прервал старик.

– Да здравствует лорд-мэр, шерифы и весь городской совет! – вскричал мальчик. Дядя с величайшим удовольствием мотнул головой.

– Ну, теперь расскажи-ка про свой торговый дом, – прибавил Соломон Гильс.

– О, дядюшка, про него нечего много рассказывать, – отвечал мальчик, усердно работая ножом и вилкой, – контора ужасно темна и угрюма; в той комнате, где сижу я, – высокий камин, железная касса, несколько карт, календарь, пюпитры, стулья, чернильница, книги, коробки и пропасть паутины.

– И больше ничего? – спросил дядя.

– Ничего, кроме старой клетки, – не знаю, как она туда попала, – да еще корзинки с углем.

– А счетные, вексельные, долговые книги и другие принадлежности коммерческих оборотов богатого дома? – сказал старик, внимательно взглянув на племянника сквозь туман, постоянно омрачавший его глаза.

– О, этого добра, я думаю, очень много! – ответил беспечно мальчик, – но, ведь, все это лежит в комнатах мистера Каркера, мистера Морфина, или мистера Домби.

– Был сегодня в конторе мистер Домби? – спросил дядя.

– О, да. Он все время приходил и уходил.

– С тобой, разумеется, ничего не говорил?

– Нет, говорил. Проходя мимо меня, – такой суровый, сухой, как палка, он сказал: «А, ты сын мистера Гильса, мастера морских инструментов?» – «Племянник», отвечал я. – «Ну, да, любезный, и я говорю, племянник», – возразил он. А, право, дядюшка, он назвал меня твоим сыном, а не племянником.

– Ты ошибся, мой друг, вот и все. Да, впрочем, все равно.

– Конечно, все равно. Только неприятно, что он такой резкий. Затем мистер Домби сказал, что ты говорил с ним обо мне, что он поэтому нашел мне место в своей конторе, что я должен быть прилежен и аккуратен. Кажется, я не слишком ему понравился.

– Ты хочешь сказать, – заметил старик, – что он не слишком тебе понравился.