Домби и сын

– Эй, дядя! дядюшка Соль! – закричал Вальтер, опрометью вбегая в магазин и начиная говорить без всякой связи, едва переводя дух.

– Удивительное приключение! Дочь мистера Домби заблудилась на улице, какая-то старая ведьма ограбила ее с ног до головы, а я ее нашел, привел к тебе, – да загляни же сюда, – эй, ты, дядя Соломон!

– Силы небесные! – воскликнул дядя Соль, отскакивая в ужасном волнении от своих любимых инструментов. – Может ли это быть? Смотри, я…

– Нечего тут смотреть, когда я тебе говорю! Иди-ка, придвинем к камину софу, – да поставь на стол тарелки, дядюшка Соль, да подай чего-нибудь пообедать, – она голодна. Сбросьте свои негодные башмаки, мисс Флоренса, – сядьте сюда подле камина, – вот так, положите ножки на решетку, ах, как они мокры! – Так-то, дядюшка Соль, – удивительное приключение! Ух, как я разгорелся!

Соломон Гильс разгорелся не менее племянника, когда начал хлопотать и возиться около неожиданной гостьи. Он гладил Флоренсу по голове, вытирал ее ноги своим платком, нагретым у камина, готовил для нее обед, просил ее есть и пить, и в то же время следил глазами за Вальтером, который метался из угла в угол, кричал, стучал, вдруг принимался за двадцать дел и не делал ничего.

– Вот что, дядя! – сказал он, наконец, схватив свечу, – ты погоди минуточку, а я сбегаю на чердак, переменю куртку, и – марш. Ведь вот оно, какие чудеса: не правда ли?

– Дружочек мой, – говорил Соломон, который с очками на носу и большими часами в кармане все время бегал между Флоренсой на софе и племянником во всех углах комнаты, – это такое необыкновенное…

– Ничего, ничего, дядя Соль. Ты угощай обедом. Мисс Флоренс, пожалуйста, ешьте.

– Ах, да, да, да! – вскричал Соломон, подавая огромную ногу баранины, как будто угощал великана. – Я уж похлопочу о ней, Валли. Бедняжечка. Как она голодна, я думаю. А ты ступай и будь готов.

Вальтер очень недолго был на чердаке, а между тем в его отсутствие усталая гостья задремала у камина. Соломон Гильс, начавший понемногу приходить в себя, затворил комнату и заслонил решеткой камин, чтобы огонь не беспокоил ребенка. Таким образом, когда мальчик воротился, Флоренса почивала очень спокойно.

– Славно, дядя, славно! – шептал он, хватая Соломона в охапку, так что у того краска выступила на лице. – Теперь я пойду. Только надо взять с собой ломоть хлеба: я ужасно голоден. Ты смотри, не разбуди ее, дядюшка Соль!

– Нет, нет, не разбужу, – говорил Соломон. – Прехорошенькая девочка.

– Еще бы, – сказал Вальтер, – я в жизни не видел такого личика. Так-то, дядюшка Соль. Ну, теперь я иду.

– Пора, пора. Ступай! – говорил Соломон.

– Дядюшка, а, дядюшка! – вскричал Вальтер, выглядывая из-за дверей.

– Ты еще не ушел, – сказал Соломон.

– Здорова ли она?

– Совершенно здорова.

– Ну, великолепно. Теперь, я иду.

– Теперь, конечно, уйдешь! – произнес про себя Соломон.

– Эй, дядя Соль! – вскричал Вальтер, высовывая голову из-за дверей.

– Ты еще не ушел! – сказал Соломон.

– Вот что, дядюшка Соломон. Как она теперь?

– Совершенно спокойна и счастлива, Валли, ступай.

И на этот раз он действительно ушел.

Соломон Гильс, потеряв аппетит, уселся по другую сторону камина и, внимательно наблюдая за спящей Флоренсой, начал строить великолепные воздушные замки самой фантастической архитектуры. В этом положении он, в своем валлийском парике и кофейном камзоле, был очень похож на таинственного волшебника, который держал молодую девушку в зачарованном сне.

Вальтер, между тем, помчался во всю прыть к дому мистера Домби, беспрестанно высовывая из кареты голову, чтобы заставить извозчика ехать скорее. Когда, наконец, остановились у подъезда, он мгновенно выскочил из экипажа и, доложив о своем приходе, прямо побежал в библиотеку, где господствовало в эту минуту великое смешение языков и куда собрались на общее совещание: мистер Домби, его сестра, мисс Токс, Ричардс и Сусанна Ниппер.

– Прошу извинить, сэр, – сказал Вальтер, быстро вбегая в комнату, мне очень приятно известить вас, что беды нет никакой. Мисс Домби нашлась.

Когда мистер Домби повернулся к вошедшему вестнику на своем кресле, он представлял поразительный контраст с этим живым запыхавшимся мальчиком, с открытым лицом и развевающимися волосами, который, по-видимому, весь проникнут был необыкновенным восторгом и одушевлением.

– Я говорил тебе, Луиза, что она найдется, – сказал мистер Домби, небрежно оборачивая через плечо голову к миссис Чик, которая заливалась слезами вместе с мисс Токс. – Скажите слугам, чтобы прекратили поиски. Мальчика я знаю: это молодой Гай, из конторы. Говорите, любезный, каким образом нашлась моя дочь? Мне известно, как ее потеряли.

Тут мистер Домби величественно посмотрел на бедную Полли.

– Но как она нашлась? – продолжал он, – и кто ее нашел?

– Мне сдается, сэр, – скромно отвечал Вальтер, – что нашел мисс Домби я. То есть, не то, что я мог бы вменить себе в заслугу, что я действительно ее нашел, сэр; но я оказался счастливым орудием ее…

– Это что значит? – сурово прервал мистер Домби, которому, по-видимому, крайне не нравилось, что мальчик гордился своим участием в этом деле, – не то, чтобы вы действительно нашли мою дочь, а оказались счастливым орудием?.. Говорите яснее. Вальтер кое-как объяснил весь ход дела и сообщил, почему мисс Домби осталась у его дяди.

– Слышишь, девочка? – сказал мистер Домби, обращаясь к Сусанне. – Возьми все, что нужно, ступай с этим молодым человеком и привези мисс Флоренсу домой. А вы, любезный, завтра получите награду.

– Вы слишком добры, сэр, – сказал Вальтер. – Уверяю вас, я не думал ни о какой награде.

– Вы еще слишком молоды, Вальтер Гай, – произнес мистер Домби почти гневно, – нет надобности знать, о чем вы думали или не думали. Вы вели себя, как следует, и этого довольно. Луиза, вели дать ему вина.

Мистер Домби очень неблагосклонно следил за Вальтером, когда тот, в сопровождении миссис Чик, выходил из комнаты, и нет сомнения, умственный взор его выражал еще большую неблагосклонность, когда услужливый мальчик ехал к своему дяде вместе с Сусанной Ниппер.

Между тем Флоренса успела отдохнуть, пообедать и теснейшим образом подружиться с дядюшкой Соломоном, с которым она с полной откровенностью разговаривала о всякой всячине. В этой беседе застала ее черноглазая нянька, которую, впрочем, теперь можно было назвать красноглазой, – так много плакала она нынешний день. Не говоря ни слова, не сделав ни малейшего выговора, она заключила свою воспитанницу в объятия и была, по-видимому, совершенно счастлива этой встречей. Она с большим старанием одела Флоренсу в ее собственное платье, и через несколько минут гостеприимные хозяева увидели перед собой настоящую мисс Домби.

– Доброй ночи, – сказала Флоренса, обращаясь к Соломону. – Вы были со мной очень добры.

Старик Соль был совершенно счастлив и от избытка нежности поцеловал свою маленькую гостью.

– Доброй ночи, Вальтер! – сказала Флоренса.

– Прощайте, – сказал Вальтер, подавая ей обе руки. Прощайте!

– Я никогда не забуду вас, – продолжала Флоренса, – никогда, никогда. Прощайте, Вальтер.

И в невинности благодарного сердца, девочка подняла к нему лицо. Вальтер склонился к ней и тут же выпрямился. Лицо его пылало, и он смущенно смотрел на дядю. – Где же Вальтер? Ну, доброй ночи, Вальтер! Прощайте, Вальтер! Дайте руку, Вальтер, вот так! Прощайте, прощайте! – восклицала девочка, когда Сусанна усаживала ее в карету, и даже, когда экипаж двинулся с места, она несколько раз махнула платком. Вальтер, стоя на крыльце, весело отвечал на ее поклоны, устремив взор на удаляющийся экипаж, между тем, как деревянный мичман позади него, казалось, так же, как и он, посылал прощальные приветствия гостье, ни на что больше не обращая внимания.

Скоро Флоренса подъехала к родительскому дому и вошла в библиотеку, где опять господствовало смешение языков. Карете велено было дожидаться «для миссис Ричардс», как таинственно прошептала горничная, когда Сусанна проходила мимо.

Возвращение пропадавшего ребенка произвело весьма слабое впечатление на отца. Мистер Домби, никогда не любивший своей дочери, небрежно поцеловал ее в лоб и сделал наставление, чтобы вперед она не смела выходить из дому с неверными слугами.

– Ричардс, – произнес мистер Домби, – вы оставляете этот дом, потому что осмелились уйти с моим сыном, – с моим сыном, – мистер Домби с особой выразительностью повторил эти два слова, – в такой притон и в такое общество, о котором нельзя подумать без содрогания. Что же касается до приключения с Флоренсой, я считаю его в некотором смысле счастливым и благоприятным обстоятельством, потому что без него никогда бы не узнал вашей вины, между тем как теперь вы сами вынуждены были рассказать обо всем. Луиза, – продолжал мистер Домби, обращаясь к сестре, – другая нянька, думаю я, может остаться, потому что она еще слишком молода и поневоле увлечена была соблазнительным поведением кормилицы. Теперь потрудись распорядиться, чтобы извозчику заплатили до, – здесь мистер Домби приостановился и сделал презрительную мину, – до садов Стэггса.

Здесь мисс Ниппер громко зарыдала.

Когда бедная Полли пошла к дверям, Флоренса уцепилась за ее платье и заплакала преотчаянным образом, упрашивая добрую няню не уходить из дому. Какой удар для гордого отца! Видеть, как собственное детище, собственная плоть и кровь, от которой нельзя же было отказаться, вешается в его присутствии на шею посторонней презренной женщины, – да это то же, что кинжал в сердце, или острая стрела в мозг. Ему, правда, никакого не было дела, кого любит или ненавидит его дочь; но его обдало смертельным холодом при одной мысли, что тоже самое могло со временем повториться и с его сыном. Как бы то ни было, на этот раз его сын плакал всю ночь. И не удивительно: бедный Павел терял свою вторую мать, или вернее, первую, которую ему пришлось узнать. Жизнь его снова омрачалась. Тот же удар лишил его сестру единственного друга, и Флоренса горько рыдала до глубокой полночи, пока печальный сон не сомкнул ее глаз. Но это не относится к делу; не станем тратить понапрасну слов.

Глава VII

Дальнейшие успехи Павла, его рост и характер

Сны Павла постепенно менялись. Сознание крепло. Предметы и впечатления во множестве зароились вокруг нового жителя мира, растревожили его покой, и он незаметно перешел от младенческого возраста к детскому, стал говорящим, ходящим, удивляющимся Домби.

После изгнания Ричардс, детский департамент в хозяйственном министерстве мистера Домби поступил в заведывание временного комитета, главными членами которого, разумеется, оказались миссис Чик, и мисс Токс. Эти особы с изумительным усердием принялись за дело.

Однако, маленький Павел, несмотря на их неусыпную заботливость и настойчивые попечения, развивался туго. Слабенький от природы, он, лишившись кормилицы, начал тосковать, сохнуть, чахнуть и долго, казалось, искал свою потерянную мать.

Каждый прорезывающийся зуб был для него страшным барьером, каждый прыщик во время кори – каменной стеной, через которую приходилось перепрыгивать с большой опасностью. Он сваливался при каждом припадке коклюша, и тут без пощады давила его целая стая детских болезней, долго мешавших ему подняться на ноги.

Переохлаждение при крещении нанесло ему большой удар, поразив, по-видимому, какую-то чувствительную часть его организма, и он не мог оправиться под холодной кровлей родительского дома. С того дня он стал несчастным ребенком, и это мнение о нем не раз высказывала миссис Виккем.

Миссис Виккем была женой трактирного слуги. Спустя два или три дня после мучительного отнятия Павла от груди, она вступила в должность няньки. Миссис Виккем была женщина смирная с бледным цветом лица, с бровями, всегда поднятыми кверху, с головой, всегда опущенной вниз. Она беспрестанно жаловалась на собственную горестную судьбу, горевала о несчастиях других и с благодарностью принимала соболезнования о себе самой.

Почти нет надобности говорить, что мистер Домби решительно ничего не знал о каких-либо неудобствах маленького Павла. Он решил, что ребенок необходимо должен проходить по всем этим мытарствам детских недугов и чем скорее он пройдет их, тем лучше. Если бы он мог откупить от них своего сына или поставить вместо него наемное лицо, как это бывает при рекрутских наборах, то он был бы очень рад воспользоваться таким средством на самых щедрых условиях. Но так как этого, очевидно, сделать было невозможно, то он проявлял лишь по временам гордое изумление насчет непостижимых распоряжений природы и утешался мыслью, что вот еще благополучно пройден верстовой столб на трудной дороге жизни, и великая цель путешествия становится все ближе. Господствующим его чувством, разгорающимся по мере возрастания Павла, было нетерпение. Нетерпение дождаться, наконец, того времени, когда торжественным образом осуществятся его блистательные надежды.

Однако, он любил своего сына, как только мог любить. Если оставалось еще теплое местечко в этом ледяном сердце, оно принадлежало сыну; если на затверделой его поверхности мог отражаться чей-нибудь образ, то это был образ его сына, не младенца сына, и не отрока, а взрослого сына, представителя фирмы. Вот почему торопился он скорее пробежать первые страницы его истории и с нетерпением заглядывал в отдаленное будущее. Вот почему, также, при всей своей любви, он мало или вовсе не заботился о ребенке, рассчитывая, что так или иначе, ребенок непременно станет взрослым, для которого он каждый день строил проекты, как будто перед ним лицом к лицу стоял представитель торгового дома в полном расцвете молодости и красоты.

Наконец, Павлу минуло пять лет. Он был красивый мальчик, но на его бледном, худощавом лице отражалась болезненная задумчивость, так что миссис Виккем, посматривая на него, многозначительно качала головой и вздыхала из глубины сердца. По некоторым признакам можно было заключить, что характер у него будет повелительный: он уже начинал понимать свое достоинство и то, что окружающие его вещи и лица сотворены для подчинения. По временам угрюмость его проходила, и он резвился, как другие дети; но зато иной раз задумчиво сидел на своем крошечном кресле и мечтал или говорил глубокомысленно, как столетний старичок, утомленный мирной суетой. Случалось, иногда играл он в детской с Флоренсой или погонял хлыстиком мисс Токс, которая служила для него лошадкой; но потом вдруг, совершенно неожиданно, овладевало им уныние, и он жаловался на усталость. Всего чаще находила на него эта хандра вечером после обеда, когда по обыкновению маленькое кресло переносили в гостиную, где сидел он вместе с отцом подле камина. Это была самая странная чета, какую когда-либо освещал каминный огонь.

Мистер Домби, не покидая важной осанки, величаво взирал на яркое пламя, а маленькая копия его, со стареньким лицом, созерцала это красное явление с напряженным вниманием мудреца. Мистер Домби обдумывал многосложные планы и предположения, а в голове маленькой копии копошились несвязные мечты, полузрелые мысли и туманные образы. Мистер Домби неподвижно держал голову вверх от гордости и от накрахмаленного галстука; маленькая копия сохраняла такую же позу по наследству и по бессознательному подражанию. Оба удивительно походили друг на друга и в то же время были чудовищно противоположны.

В одном из таких случаев, когда оба они долго безмолвствовали, и мистер Домби знал только, что сын его не спит, потому что, случайно взглянув, увидел в его глазу яркое отражение огненного изумруда, маленький Павел прервал молчание таким образом:

– Папа, что такое деньги?

Внезапный вопрос так совпал с предметом размышлений мистера Домби, что он был совершенно озадачен.

– Что такое деньги, Павел? – отвечал он, – деньги?

– Да, – сказал ребенок, облокачиваясь на ручку кресла и обращая странное лицо на мистера Домби, – что такое деньги?

Мистер Домби был поставлен в затруднение. Он хотел бы дать ученый коммерческий ответ, определяя деньги общим мерилом ценности вещи и распространяясь о курсе, о возвышении и понижении курса, об ассигнациях, векселях, золотых слитках, о сравнительной ценности благородных металлов, и так далее, но взглянув, на кресло, низенькое, очень низенькое кресло, сказал только:

– Золото, серебро и медь. Гинеи, шиллинги, полу пенсы. Ты же знаешь их?

– Ну, да, я знаю, – отвечал Павел, – но я не об этом думаю, папа. Я хочу знать, что такое деньги?

– Земля и небо! Каким стариком казался он, когда опять поднял глаза на своего отца.

– Что такое деньги? – сказал мистер Домби с крайним изумлением, отодвигая свой стул, чтобы лучше рассмотреть самоуверенного крошку, предложившего такой смелый вопрос…

– Да, папа, я хочу знать, что деньги могут сделать? – отвечал Павел, складывая на груди свои руки (они были уже довольно длинны) и посматривая то на огонь, то на отца, опять на огонь и опять на отца.

Мистер Домби придвинул стул на прежнее место и погладил сына по голове.

– Со временем ты лучше узнаешь эти вещи, – сказал он, – деньги, друг мой, делают всякие дела.

Говоря это, мистер Домби взял маленькую руку сына и слегка начал хлопать ею по своей. Но сын при первой возможности высвободился и с нетерпением стал тереть ладонью о кресло, как будто его ум заключался в ладони и нужно было настроить его. Потом еще раз взглянул он на камин, как будто огонь был его советником и суфлером. Помолчав, он сказал:

– Всякие, папа?

– Да, почти всякие, – отвечал мистер Домби.

– Всякие… Значит, все, не так ли, папа? – спросил сын, не замечая, или, быть может, не понимая разницы между этими словами.

– Да, деньги могут все сделать.

– Так почему же деньги не спасли мою маму? – возразил ребенок. – Не жестоко ли это с их стороны?

– Жестоко! – сказал мистер Домби, поправляя галстук и собираясь с мыслями.

– Нет, хорошая вещь не может быть жестокой. Если деньги хорошая вещь и могут сделать все, – задумчиво говорил мальчик, обратив глаза на камин, – я удивляюсь, почему они не спасли мою маму.

Он уже не спрашивал отца. Быть может, с детской проницательностью, он увидел, что разговор этот не нравился мистеру Домби. Но он вслух повторил эту мысль, как будто она давно занимала и крайне тревожила его. Положив подбородок на руку, он впал в глубокую задумчивость, не спуская вопрошающих глаз с пылавшего огня.

Мистер Домби, оправившись от изумления, но не от некоторой тревоги, – в первый раз его сын заговорил с ним о покойной матери, хотя они почти каждый вечер сидели в гостиной подле камина, – старался по возможности объяснить, что деньги хотя и всемогущи, однако не могут спасти человека, если ему пришло время умереть, и что, к несчастью, все мы, даже в Сити, рано или поздно должны умереть, как бы ни велико было наше богатство.

– Но деньги, – говорил мистер Домби, – доставляют нам всеобщий почет, уважение, удивление других людей. С деньгами мы можем прославиться и навести страх на все, что нас окружает, а случается, и очень нередко, что можно деньгами отдалить от себя даже самую смерть, на весьма долгое время. Так, например, твоя мать за деньги пользовалась услугами мистера Пилькинса и знаменитого доктора Паркера Пепса. Этого врача ты не знаешь, а мистер Пилькинс очень часто помогал и тебе. Словом, деньги делают все, что только можно сделать.

И еще много таких же мыслей старался мистер Домби вложить в голову своего сына. Ребенок слушал внимательно и, казалось, понимал почти все, что ему говорили.

– А ведь вот, папа, деньги не могут меня сделать здоровым и сильным, – сказал Павел после короткой паузы, потирая крохотные ручонки.

– Ну, ты вполне здоров и силен, – возразил мистер Домби, – разве не так?

Маленький старичок с лукавым видом поднял на отца печальные глаза.

– Ты здоров и силен, как все дети в твоем возрасте, не правда ли? – сказал мистер Домби.

– Флоренса, правда, старше меня, и я не могу быть так здоров и силен, как она, я знаю, – возразил ребенок, – но, когда Флоренса была так же мала, как я, она, я думаю, играла, сколько хотела, и никогда не уставала. А если бы знал ты, как я иногда устаю! Все кости болят у меня, – Виккем говорит, что это кости, – и уж я не знаю, что мне делать.

И маленький Павел, грея руки, пристально смотрел через каминную решетку, как будто в камине фантастические духи разыгрывали для него комедию.

– Это, видно, бывает с тобой по вечерам, – сказал мистер Домби, ближе подвигаясь к сыну и тихонько положив руку на его спину.

– О, нет, папа, – возразил ребенок, – дети всегда устают вечером и потом спят по ночам очень крепко. Это бывает со мной днем. Я лежу тогда у Флоренсы на коленях, и она поет мне песни. А по ночам я вижу во сне диковинные вещи.

На этот раз мистер Домби был очень встревожен и решительно не знал, что говорить. Он подвинулся к сыну и безмолвно смотрел на его лицо, при слабом блеске огня, продолжая держать левую руку на его спине, как будто она притянута была магнетической силой. Однажды он попробовал правой рукой повернуть к себе его голову, но ребенок тотчас же принял прежнюю позу и уже не отрывал глаз от порхающего пламени, пока нянька не пришла звать его в постель.

– Я хочу, чтобы за мной пришла Флоренса, – сказал Павел.

– Разве вы не хотите идти со своей бедной няней, мистер Павел? – спросила Винкем, испуская глубокий вздох.

– Но хочу, – отвечал Павел, усаживаясь на своем кресле, как господин, которому должны повиноваться.

Призывая благословение на его невинность, миссис Виккем ушла, и через минуту вместо нее появилась Флоренса. Ребенок мгновенно воодушевился и, вскочив с кресла, очень бойко раскланялся с отцом, пожелав ему доброй ночи. Лицо его повеселело и приняло такое детское выражение, что мистер Домби не мог надивиться внезапной перемене.

Когда дети вышли из комнаты, ему вдруг послышался нежный голосок, распевавший какую-то песню. Припомнив слова Павла о поющей сестре, он отворил дверь и взглянул. Флоренса взбиралась по ступеням огромной и пустой лестницы, держа на руках маленького брата, который, положив голову на плечо сестры, обвился руками вокруг ее шеи. И пока всходили они, Флоренса пела, Павел слабенько подтягивал, а мистер Домби безмолвно смотрел на них. Дети, иногда останавливаясь, добрались до верха, вошли в комнату и скрылись из виду, а мистер Домби все еще стоял у дверей с глазами, обращенными кверху, и только когда бледный свет луны осветил его через тусклое окно в потолке, он побрел в свою спальню.

На другой день миссис Чик и мисс Токс получили приглашение на домашнее совещание. Мистер Домби, без всякого предварительного объяснения, открыл заседание вопросом:

– Что происходит с Павлом? Что думает о нем мистер Пилькинс? Ребенок не так здоров, как желательно было бы видеть.

– Удивляюсь твоей проницательности, дорогой Павел, – отвечала миссис Чик, – ты сразу угадал истину. Да, малютка наш не так здоров, как желательно бы видеть. Дело в том, мой милый, что его умственные способности развиваются с непостижимой быстротой. Его великому духу тесно в маленьком теле. Как умно, как рассудительно говорит этот дивный ребенок! Никто бы не поверил. Помнишь, Лукреция, как рассуждал он вчера о похоронах!

– Я опасаюсь, – сказал мистер Домби, недовольно прерывая сестру, – что некоторые нескромные особы внушают моему сыну неприличные мысли. Вчера вечером он вдруг заговорил со мной о своих костях. Желал бы я знать, кому какое дело до костей моего сына. Надеюсь, он не живой скелет.

– Далеко от этого! – сказала миссис Чик с неописуемым выражением.

– Надеюсь, – сурово отозвался брат. – И еще похороны. Кто смеет говорить моему сыну о похоронах! Мы не гробовщики, я думаю, не могильщики!

– Далеко от этого! – сказала миссис Чик с тем же невыразимым чувством.

– Кто же смеет, говорю я, внушать моему сыну такие черные мысли? Вчера он не на шутку напугал меня. Тебя спрашиваю, Луиза, кто вбил ему в голову такие вещи?

– Тут, кажется, нечего долго расспрашивать и допытываться, – отвечала миссис Чик после минутного размышления. Если сказать правду, нянька у нашего малютки не очень веселого нрава. Но зато миссис Виккем рачительна, внимательна, усердна. Это самая скромная и смирная женщина, какую только я знаю. Если наш малютка немного ослаб после своей последней болезни, если теперь он не так здоров и силен, как желательно было бы видеть, если, вообще, он расстроился и должен на некоторое время потерять возможность…

После гневного выговора за болезнь в костях, миссис Чик не смела произнести страшное слово и, не зная, как закончить фразу, дожидалась вдохновенной выручки от своей приятельницы, которая на этот раз не совсем решительным тоном проговорила:

– Потерять возможность ходить…

– Ходить? – повторил мистер Домби.

– Домашний лекарь сегодня поутру говорил, кажется, о ногах, моя милая, не правда ли? – сказала мисс Токс.