Подземелья и чувства

– Светлая магия… – она коснулась рукой энергетического потока, мягко обвивая меня. Снова – тишина, только чуть сжатые губы хранительницы и напряженные плечи.

– Темная… – осторожно, почти едва дыша. Слабый импульс прошел через меня, но ничего во мне не откликнулось. Легкий наклон головы, бегающие глаза, хвост едва заметно качнулся.

Иззиташ на мгновение остановилась, ладонь над шаром замерла. Она вновь сдвинула брови и почти незаметно отклонилась назад, пытаясь понять, что происходит.

И вдруг, без предупреждения, она резко сделала жест в сторону шара, направляя на меня импульс энергий, который должен был задеть тело, вызвать внутреннюю тревогу – легкий удар магией, достаточный, чтобы я почувствовала угрозу.

Сердце подпрыгнуло. Я вздрогнула. И в этот момент глаза мои вспыхнули мягким светом. Пространство мгновенно затихло: шар перестал реагировать, его энергия замерла. Иззиташ резко попятилась назад, хвост с небольшой амплитудой компенсировал баланс, на лице мелькнуло непонимание, взгляд скользнул между шаром и мной – без слов, но с ощутимым напряжением, словно сама энергия, которую она направляла, внезапно и без ее воли изменилась.

Я не понимала, что произошло, и не могла пошевелиться. Внутри что-то дрогнуло – будто меня окружила невидимая мягкая сила, осторожно и одновременно уверенно. Сердце, сжавшееся от испуга, вдруг стало легче. Дыхание ровным потоком расправило грудь, а каждая мышца расслабилась, словно невидимые струны внутри меня перестроились под ритм чего-то чужого, но безопасного. Страх, которым я была переполнена пару мгновений назад, растворился, оставив удивительное чувство благоговения, тихой уверенности и странной внутренней связи, которую невозможно было назвать.

– Что это было? – голос хранителя прозвучал тихо, напряжение сдерживать было трудно. – Как ты это сделала?

И вдруг в голове, или, возможно, в самом пространстве, раздалось тихое, едва слышное:

– Найди меня…

Я отдернулась, испугавшись. Голос был чужим, и одновременно – будто он не звучал, а отзывался где‑то внутри, заставляя грудь сжиматься. Я не понимала, кто говорит, но ощущение было сильным и настоятельным.

– Ты услышала голос? – Иззиташ резко подползла ко мне, в центр, все еще держа в руках прозрачный шар, и только в последний момент выровняла хвост, будто забыв о нем.

Я замешкалась, не зная, что ответить. Сказать правду, что наверняка лишило бы меня безопасности, или солгать...

– Ну же, Элиша! Что сказал голос? – Иззиташ расширила глаза, ее взгляд быстро перемещался от одного моего глаза к другому.

– Мое имя, – резко сказала я, сама удивившись своей лжи. – Только мое имя.

Хранитель молчала. Она выглядела растерянной. Будто поняв, что позволила себе слишком много проявления, медленно отползла назад и опустила руки. Она беззвучно вернулась к стойке и аккуратно положила шар на место.

– Что это было, хранитель? – неуверенно спросила я, когда Иззиташ развернулась. Ее взгляд, задумчивый и стеклянный, был направлен будто сквозь меня. Она медлила с ответом, потирая ладони.

– Свечение глаз наводило меня на мысли, что это может быть иное проявление светлой магии. Но при проверке силы не было отклика, – она говорила ровно и выдыхая, будто разговаривала не со мной, а с собой вслух. – Это и не магия огня, и, к счастью, не темная магия...

Она вновь переместилась в центр помещения. Опустила ладони к полу на несколько секунд, затем подняла и, потирая пальцы, начала что-то нашептывать.

– Нет, не чувствую... – тихо произнесла она. – Никакого отклика...

Я чувствовала неловкость, неуместность моего присутствия. Будто я сделала что-то не так. Опять. И в то же время... странное желание остаться, будто если я уйду сейчас, что‑то важное закроется навсегда.

Но я молчала. Не позволяла себе сделать лишнего действия и сказать лишнего слова. Хранитель все еще была сконцентрирована на внутреннем, будто забыв о моем присутствии. Это затянулось слишком надолго.

– Ты можешь идти, – сказала хранительница, вдруг понизив тон голоса. – Пока никакой магии.

– Но хранитель... – тихо прошептала я, будто умоляя.

– Нет, Элиша. Кругу нужно разобраться, в чем дело. Пока без тебя, – ее голос был строг, но в то же время ровный. – Сейчас мы можем знать точно только то, что твоя магия не угрожает. Она действует иначе.

Я не знала, что значит "иначе". Но почему‑то была уверена: это слово изменит все».

Глава 14

«– Я бы хотела увидеть море, – сказала я, замахиваясь маленьким камушком в сторону реки, – почувствовать его запах, посмотреть, как оно живет.

Камень резво пролетел над землей и с негромким шлепком упал в воду, оставив на поверхности расходящиеся кольца.

– Море – живет? – удивленно спросил Д’алгорт и посмотрел на меня. Его рука нежно обнимала мое плечо, согревая и прижимая к себе.

– Ну да, – я повернула голову к нему, и наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. – Ведь оно движется, оно шумит, – значит, живет.

Д'алгорт приподнял брови и улыбнулся, будто мои слова его умиляли.

– Чем тебе не море? – он игриво махнул рукой в сторону реки. Его дыхание проскользнуло по моему носу, и я невольно задержала вдох.

Я слегка поджала губы и тихо промычала, будто задумалась.

– Д’алгорт, это совсем не море. Тут не плавают корабли, – я игриво приподняла лицо, направляя губы к его подбородку, и легонько чмокнула его. Тепло его кожи пробежало по мне, и легкая дрожь покрыла руки.

Он рассмеялся, и взгляд его стал мягким, теплым. Затем обнял меня второй рукой, крепко сжимая.

– Ты же меня придушишь! – смеясь, простонала я и уткнулась в его грудь.

– Ни в коем случае... – прошептал он мне на ухо. – Мне же еще нужно отвезти тебя к морю.

Он наклонился и коснулся губами моей макушки. По плечам пробежало тепло, а ветер принес запах сырости – тот самый, который появляется перед дождем.

Сезон сменился, и погода почти всегда стояла пасмурная. Ветер стал переменчивым, резким, холодным – будто подстраивался под наше общество, отражая его сдержанность и привычку к дисциплине. Улицы заметно опустели. Повзрослевшие Наскаари, решившие продолжить обучение, разъехались – будущие целители, маги, военные отправились в разные города, чтобы через несколько лет вернуться и встать в строй рядом со старшим поколением.

Обучение у Наскаари поощрялось, но имело два незыблемых правила. Первое – возвращение на родину: ценный член общины должен был передать приобретенные знания своим и только своим. Второе – обязательный брак после возвращения, чтобы знание закреплялось внутри новой ячейки. Пару, разумеется, Совет подбирал заранее. Собственно, в этом и заключалась рациональность змеиного общества – все было рассчитано, распределено и подчинено продолжению линии.

Дождь начинался медленно, почти лениво, но в какой-то момент перешел в ливень – плотный, тяжелый, будто небо решило вылить все сразу. Мы вскочили с земли, наспех собрали вещи и побежали к деревьям. Хихикали, как дети, держась за руки, не видя в этом моменте ничего предосудительного. Только спонтанность, только живость, редкая для нашей реальности.

Капли больно били по ногам, холод быстро пробирался под одежду, и мы, не сговариваясь, углубились в лес, чтобы переждать. Под кронами было темнее, гуще, дождь там звучал иначе: не резким стуком, а глухим шорохом, будто сам лес принимал нас под свою защиту.

Тогда я еще не знала, что именно с этого мгновения все начнет ускоряться.

Мы стояли слишком близко друг к другу, чтобы думать о чем-то еще. Вода стекала с веток прямо на плечи, волосы липли к лицу, и от этого все казалось каким-то ненастоящим, будто мир сузился до запаха мокрой коры и тепла между нами.

– Ты смеешься, – тихо заметил Д’алгорт, наклоняясь ближе, чтобы перекрыть шум дождя.

– Потому что ты выглядишь так, будто впервые в жизни промок, – прошептала я в ответ.

Он фыркнул – коротко, почти недоверчиво.

– Это... неприятно, – признал он после паузы, и в этом было столько искреннего недоумения, что я не сдержалась и снова рассмеялась.

Смех тут же утонул в дожде. Мы переглянулись, и он машинально потянул меня за руку, уводя глубже под ветви. Я не заметила, как под ногами камень сменился утоптанной землей, как пространство между деревьями стало шире, а дождь – резче.

Мы говорили вполголоса. О пустяках. О том, что после дождя воздух всегда кажется чище. О самой ночи. О море – снова о море и кораблях. Я тогда еще подумала, что мы слишком расслабились. Но мысль была вялой и тут же исчезла.

И вдруг – свет.

Резкий, холодный, голубой. Он ударил почти в лицо, вырывая нас из темноты, как из-под воды. Я ослепла на мгновение и инстинктивно отшатнулась, сжимая руку Д’алгорта.

– Эй! – раздался мужской голос, глухой от дождя. – Кто здесь?

Свет дрогнул, скользнул по стволам, по мокрой земле, по нашим ногам. Только тогда я поняла, как близко мы подошли к дороге. Слишком близко. Настолько, что между деревьями уже угадывался ее темный, блестящий от воды контур.

Городской стражник стоял под деревьями чуть в стороне – пережидал ливень, как и мы. Кристалл он, должно быть, подобрал у дороги, просто чтобы осветить себе путь. И услышал нас. Наш смех и два голоса.

– Кто вы? – повторил он, и свет задержался дольше, чем нужно.

Д’алгорт среагировал первым. Его рука резко сжала мою, и я поняла все без слов.

Мы рванули назад.

Я споткнулась, чуть не упала, но он удержал, потянул за собой, и дождь тут же скрыл нас, будто нарочно. Мы бежали, не разбирая дороги, только прочь от света. За спиной раздался еще один окрик, но он утонул в ливне.

Мы затаились за беседкой – мокрые, запыхавшиеся, прижавшись к холодному камню. Пульс стучал в ушах и под самой челюстью. Я слышала собственное дыхание слишком громко и боялась, что его услышат тоже. Несколько мгновений мы не двигались вовсе.

Потом – снова бег. Мимо тренировочной площадки, вдоль задней стены башни, где все тогда было пусто и темно. Мы скользнули между деревьями по другую сторону, дальше от дороги, туда, где дождь звучал уже иначе и свет не доставал. Только там мы остановились.

Я прислонилась к стволу, чувствуя, как ноги дрожат, но не от холода, а от запоздалого осознания. Некоторое время мы просто молчали.

Д’алгорт медленно провел ладонями по лицу, затем задержал их на висках, будто удерживая что-то внутри. Его дыхание было ровным, даже слишком для только что пережитого.

– Мы... – начала я и тут же запнулась, сглотнув. – Мы чуть не попались.

Он не посмотрел на меня сразу. Лишь кивнул – коротко, едва заметно.

– Да, – ответил он спустя паузу. – Слишком близко к дороге.

В его голосе не было упрека. Ни ко мне, ни к ситуации. Только сухая констатация, как будто он отмечал ошибку в расчетах.

Я обняла себя руками, ощущая, как холод постепенно пробирается под одежду. Сердце все еще билось быстрее обычного, но поверх этого было что-то еще – странное, щекочущее напряжение, от которого хотелось то ли рассмеяться, то ли спрятаться глубже в тень.

– Я даже не заметила, – призналась я тише. – Мы просто... увлеклись.

Д’алгорт наконец опустил руки и посмотрел на меня. Взгляд был собранным, но в глубине его мелькнуло что-то резкое – не страх, скорее мгновенное осознание последствий.

– Это и опасно, – сказал он спокойно. – Когда теряешь бдительность.

Он сделал шаг ближе, но остановился, будто вовремя вспомнив, где мы. Пальцы его сжались и тут же разжались – единственный признак напряжения, который он себе позволил.

– Нам нужно быть осторожнее, – продолжил он уже мягче. – Не потому, что... – он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он намеренно не пускает дальше мысль. – Просто потому, что сейчас риск выше, чем кажется.

Я кивнула. Внутри все еще гулял отголосок смеха, влажного воздуха, его руки в моей – и рядом с этим росло новое чувство. Не страх. Ответственность.

– Я не жалею, – тихо сказала я. – Но... да. Я понимаю.

Он чуть склонил голову, принимая ответ. И больше ничего не сказал.

Мы замолчали. И тогда я услышала, как у меня предательски стучат зубы. Только в этот момент я поняла, насколько сильно замерзла. Д’алгорт, похоже, услышал то же самое.

Он подошел ближе – осторожно, словно и это движение могло быть замечено – и обнял меня. Крепко. Слишком крепко для простой заботы.

Я почувствовала, как он наклонился, и его губы задержались у меня на макушке дольше, чем требовал сам жест.

– Пора по домам, – прошептал он.

Он все еще держал меня, не отпуская сразу, и в этом объятии было что-то лишнее – будто оно пыталось вместить больше, чем просто тепло. Я не знала почему, но вдруг ясно почувствовала: если он отпустит сейчас, дальше все пойдет иначе.

Он отпустил.

Мы разомкнули объятие почти одновременно. Слишком ровно. Слишком собранно – так, будто оба уже сделали шаг назад, еще не понимая, от чего именно.

Не вспомнить, сколько мы не встречались, однако для меня это казалось бесконечностью. Дни тянулись один за другим, одинаковые и удивительно пустые. Я сидела на уроках, слушала наставников, выполняла задания, но к вечеру с трудом могла вспомнить, о чем вообще шла речь. Стоило заметить Д’алгорта где-нибудь в башне или на тренировочной площадке, как все остальное теряло значение.

Я была сама не своя, но не из-за сложившейся ситуации. Мысль о том, что нас чуть не поймали, тревожила меня куда меньше, чем отсутствие наших встреч. Я скучала по Д’алгорту так сильно, что иногда ловила себя на том, что ищу его взгляд среди учеников или невольно прислушиваюсь к шагам в коридорах. Жизнь текла своим чередом: уроки, тренировки, обязательные занятия, но мысль о перерождении отступила куда-то на задний план. Влюбленность стирала все остальное, оставляя после себя только ожидание очередного дня и надежду увидеть его хотя бы мельком.

Еще недавно я была готова на все ради перерождения. Часами думала о нем, искала способы стать достойной Наскаари. Теперь же ловила себя на том, что вместо будущего думаю о Д’алгорте. И чем чаще это происходило, тем меньше меня пугало собственное предательство прежней мечты.

Но сложнее всего было не смотреть на Д’алгорта на тренировочной площадке, когда он находился буквально в паре шагов от меня. После дней без встреч само его присутствие будто сбивало привычный ритм. Но вот он стоял, руки сложены, наблюдал за учениками и ни взгляда на меня. На площадке тренировались парами, и я с партнером ждала своей очереди. Я заставляла себя смотреть на тренировку, а не на него, отчего внутри постоянно натягивалось напряжение. Стоило мне отвлечься на движение или шум в стороне, как взгляд сам возвращался к нему – короткими, почти украденными взглядами.

И вдруг я поймала его взгляд – резкий, испуганный. В одно мгновение он оказался рядом, схватил мою руку, сжав предплечье так, что боль ярко всколыхнула нервы. Я не поняла, что произошло, но сердце колотилось, норовя выпрыгнуть наружу. Затем я посмотрела на свое прежнее место – два ученика упали прямо туда в порыве своего сражения.

В ушах застучало, и до меня дошло: Д’алгорт спас меня без лишних слов, без объяснений, нарушив дистанцию, которой следовало бы держаться. Я не решалась поднять глаза.

Почти сразу Д’алгорт отпустил руку. Но мгновение успело стать публичным: почти все ученики видели этот жест, а сверху, со второго этажа башни, наблюдал наставник Фейшитан. Я оглядывала толпу, видела лица без эмоций, в которых читалась не заинтересованность, а фиксирование нарушения. Никто не говорил, но я понимала, чем это чревато.

Фигура наставника появилась внезапно. Он забрал Д’алгорта и отвел куда-то за башню, чтобы никто не слышал разговор, но перед этим велел всем продолжить тренировку и поменяться парами. Я вышла на площадку, но взгляд был устремлен сквозь партнера. Меч казался тяжелым, движения давались с усилием, а шорох шагов и звон стали приглушенными, словно сами звуки теряли остроту. Партнер пытался что-то сказать, но я не слышала – наше сражение не состоялось, и он перешел к другому.

Я волочила меч за собой, стараясь не опускать плечи, и вошла в башню. Вернула орудие на прежнее место. Мышцы были напряжены, руки подрагивали. Я не могла тренироваться, мысли будто замерли, и не дожидаясь возвращения Д’алгорта и наставника, поспешно покинула площадку, ощущая каждый шаг как тяжесть, что цеплялась за ноги.

Наступил поздний вечер. Снова дождь барабанил по крышам. Под мерцанием затухающей свечи я лежала на кровати и смотрела в стену. Тревога не отпускала, а сердцебиение продолжало отстукивать ритм в ушах. Я боялась думать о том, что будет дальше. Что наставник сказал Д’алгорту, когда отвел его в сторону? Теперь ему запретят тренировать меня?

Резкий стук захлопнувшейся двери прервал размышления. Наступила тишина, и тут я услышала быстрые шаги, которые становились все громче. Мама распахнула дверь и нависла надо мной.

– Что ты натворила, Элиша? – мать говорила достаточно громко, но не переходила на крик.

Я приподняла корпус и испуганно посмотрела на нее.

– Я?.. Ничего... – растерянно протянула я, понимая, что мать мне не поверит.

Акешинь смотрела на меня и быстро дышала – видно, так сильно спешила домой и еще не успела перевести дыхание. Пауза растянулась, а в груди жгло от страха и ожидания. Моя кожа покрылась мурашками, плечи напряглись, а ладони сжались в кулаки.

Мама закрыла глаза и, протяжно выдохнув, произнесла:

– Тебя вызывают в Совет».

Глава 15

«В послеобеденное время следующего дня мать торопила меня с подготовкой к выходу. Ее голос то и дело резал тишину комнаты – мое имя звучало в нем с едва сдерживаемым укором, будто каждый раз она пыталась напомнить мне о чем-то, что я уже не могла исправить. И каждый раз я невольно замирала на долю секунды, будто от этого можно было стать менее заметной.

Я стояла перед зеркалом и трясущимися пальцами затягивала корсет. Ткань плохо поддавалась, шнуровка скользила, и каждый рывок отдавался в ребрах короткой вспышкой раздражающей боли. Казалось, даже дыхание стало короче, будто его тоже пришлось затягивать вместе с тканью. В отражении лицо казалось чужим: застывшим, будто на мгновение забывшим, как выглядят живые эмоции. Брови приподняты, уголки губ опущены – не выражение, а след того, что внутри все еще держалось в напряжении.

Я не могла представить, что будет на слушании Совета. Любая мысль о будущем рассыпалась, не успевая оформиться. После этого собрания впереди будто не оставалось ничего – только пустота без формы и направления.

Я туго завязала одну из кос, задержала дыхание, словно это могло помочь удержать внутри хотя бы остатки собранности, и вышла из комнаты.

Мать была уже на кухне, у самой двери, где обычно начинался наш выход. Она стояла слишком прямо, собранно, как будто и это ожидание требовало от нее усилия. Ее движения были быстрыми и точными: она проверяла что-то перед выходом, поправляла ткань, брала необходимое – все без лишней задержки, без пауз.

Я подошла ближе и сразу почувствовала, как ее присутствие заполняет пространство кухни, делая воздух плотнее. Она не повернулась сразу, и от этого ее молчание ощущалось еще резче.

Только когда я оказалась достаточно близко, она бросила короткий взгляд в мою сторону. Без приветствия, без мягкости – просто фиксация факта моего присутствия. Акешинь распахнула дверь и мы вышли на улицу.

Воздух снаружи оказался прохладнее, чем я ожидала. Каменная дорога еще хранила следы недавнего дождя – местами темная, местами тускло блестящая, она уходила вперед ровной линией, по которой мать двигалась слишком быстро, не сбавляя скорости. Между нами держалось расстояние – не по земле, а по темпу: оно не сокращалось. Я старалась не отставать. Приподнимала подол платья, обходила лужи, ловила равновесие на скользкой поверхности, но каждый мой шаг все равно запаздывал.

Ритм ее шагов был ровным и жестким. Каждый удар по камню звучал так, будто отмерял секунды до чего-то уже неизбежного, просто еще не названного. Он не совпадал с моим дыханием и постепенно начинал существовать отдельно, как чужая система отсчета, в которую мне приходилось встраиваться.

Иногда она сухо бросала мое имя. Коротко, без разворота головы. Это было не обращение, а отметка, которая должна вернуть меня в нужное состояние. И каждый раз это сжимало внутри что-то тихое и неприятное – ощущение, что меня не ведут вперед, а подгоняют к заранее известной точке, где я уже однажды оступилась.

Чем ближе мы подходили к Святилищу, тем сильнее менялось пространство.

Сначала оно появилось между деревьями – купол, едва различимый за линией крыш, словно вырастал не из земли, а из самого воздуха. Потом стали проявляться белые лестницы, обвитые лозой, поднимающиеся с двух сторон и сходящиеся на террасе. Они казались слишком светлыми для этого дня, слишком чистыми для серого неба.

Над нами нависали тяжелые тучи. Они двигались медленно, плотным слоем, и казалось, что небо опустилось ниже обычного, сжимая пространство вокруг. Святилище на этом фоне выглядело чужим – не частью города, а чем-то отдельно поставленным в него. Белый купол удерживал свет, будто не позволял серости коснуться себя, и от этого контраста становилось труднее дышать: мир вокруг терял плотность, а само здание, наоборот, становилось слишком отчетливым, почти давящим своей ясностью.

Белые лестницы теряли мягкость линий – в этом свете они выглядели не живыми, а вырезанными из камня, слишком точными, чтобы быть естественными. Терраса наверху казалась недосягаемой, и даже ветер двигался там иначе – тише, осторожнее, словно не хотел нарушать порядок этого места.

И чем ближе мы подходили, тем отчетливее становилось ощущение: это не путь внутрь здания. Это вход в пространство, где все уже решено, и осталось только дойти до конца.

Когда двери Святилища открылись, шум ветра остался за спиной, будто его отрезали одним движением. После серого неба и влажного холода улицы внутри было непривычно тихо.

Я ожидала увидеть темноту, тяжесть, что-то соответствующее тому страху, который рос во мне всю дорогу. Но зал встретил меня другим. Свет кристаллов ложился ровными полосами на каменный пол, не оставляя ни одной случайной тени. Воздух был неподвижным, чистым, наполненным слабым запахом старого дерева, камня и чего-то травяного, что я не могла определить. Здесь не было места хаосу. Даже свет казался подчиненным правилам.

В глубине зала, там, где раньше я видела только подиум, теперь стояли они. Совет. Шестеро Наскаари находились на возвышении, образуя ровный круг, и моя мать тотчас же присоединилась к ним, оставив меня у самого входа. Члены Совета не сидели – им не нужно было возвышаться за счет положения тела. Само пространство вокруг них говорило о власти. Каждый стоял на своем месте, на равном расстоянии от остальных, словно часть древнего ритуала, который повторялся уже сотни лет.

За их спинами, вторым кругом, возвышались статуи предков. Каменные фигуры смотрели поверх голов Совета, будто продолжали наблюдать за общиной даже после смерти. Они не изображали правителей в привычном смысле – они были воплощением тех ролей, которые когда-то удержали Наскаари от исчезновения.

Одна статуя держала раскрытый свиток обеими руками – хранитель знаний, тот, кто передавал законы и историю следующим поколениям. Другая сжимала рукоять меча, опустив его острием вниз, словно напоминая: сила существует не ради завоевания, а ради защиты. Третья держала сосуд с узким горлышком, наполненный каменным изображением кристаллов и трав – символ жизни, исцеления и тех, кто возвращал других с границы смерти.

Были среди них и те, чьи руки были заняты не предметами, а знаками власти: раскрытая ладонь, обращенная вперед, как обещание хранить; пальцы, сложенные вокруг кристалла, как напоминание о магии, которую нельзя использовать без понимания цены.

Каждая статуя была частью одного круга. Ни одна не возвышалась над другой. Но именно это делало их пугающими. Они словно говорили: отдельный Наскаари может исчезнуть, но порядок останется.

Мой взгляд вернулся к представителям Совета. Я знала каждого из них – знала их имена, должности. Знала, какую роль они занимают в жизни общины. Для меня они всегда были частью привычного порядка: наставниками, хранителями, теми, кто отвечал за разные стороны жизни Наскаари.

Но сейчас я впервые стояла перед ними иначе. Не как ученица перед наставниками и не как жительница общины перед ее старшими. Передо мной был Совет – тот самый, о котором я слышала с детства и чье решение могло изменить мою жизнь. Они больше не были просто представителями власти. Сейчас они были теми, кто должен был решить, что со мной делать.

Верховная Тейхара находилась по центру, прямо напротив входа. Даже среди остальных она казалась неподвижнее. Не холоднее, а именно неподвижнее. В ней было что-то от самого Святилища: ощущение структуры, которую невозможно изменить одним желанием или ошибкой.