Подземелья и чувства

– Тогда я не понимаю, зачем ты вообще изучаешь магические свитки.

– Потому что мир не заканчивается на твоем перерождении.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла его. Формально он был прав. Формально. И, как я уже успела убедиться, Соакош особенно любил именно такие ответы – безупречно правильные и совершенно бесполезные для человека, который хотел услышать что-нибудь другое.

Мы вышли за пределы жилых улиц и направились не к тренировочным площадкам, как я сначала предположила, а в противоположную сторону. Чем дальше мы уходили, тем реже попадались дома и тем меньше становилось вокруг людей. Дорога постепенно сузилась, превратившись в едва заметную тропу между деревьями и высокой травой.

– Куда мы идем? – наконец спросила я.

– Скоро увидишь.

– Очень содержательно.

– Я стараюсь.

Я бросила на него взгляд. Он даже не улыбнулся.

Через несколько минут деревья расступились, и я увидела впереди темный силуэт старого здания.

Вернее, того, что от него осталось.

Когда-то оно, вероятно, было довольно большим: каменные стены все еще поднимались над землей, хотя часть крыши давно обрушилась, а один угол полностью поглотила разросшаяся зелень. Сквозь широкие трещины в полу пробивалась трава, по стенам тянулись корни и сухие побеги, а в пустых оконных проемах уже поселилась вечерняя тень. Здесь стояла такая тишина, что даже наши шаги по камню казались почти неприлично громкими.

Я замедлилась.

– И зачем мы пришли сюда?

Соакош повернулся ко мне.

– Здесь никто не будет мешать.

– Это я уже заметила.

Он вошел внутрь, и я нехотя переступила через порог. Внутри оказалось еще холоднее. Когда-то помещение, судя по всему, делилось на несколько комнат, но от перегородок остались только неровные каменные основания. В одном месте потолок полностью отсутствовал, открывая узкую полосу вечернего неба.

Мне вдруг стало не по себе.

Не потому, что я боялась Соакоша или самого здания. Просто все вокруг слишком явно говорило о том, что сюда давно никто не приходит. Словно мы намеренно вышли за пределы привычной жизни общины, туда, где никто не увидит, чему именно он собирается меня учить.

Я остановилась посреди помещения.

– Ну?

Соакош оглядел меня.

– Ты действительно готова трудиться долго и упорно?

Я нахмурилась.

– Мы для этого сюда шли?

– Ответь.

– Конечно. Ты ведь знаешь, как я этого хочу.

Он продолжал ждать.

Я вздохнула.

– Особенно учитывая, как сильно моего перерождения ждет Совет. И вся община.

На этот раз его взгляд изменился. Совсем немного, почти незаметно, но я уловила это выражение. Не сочувствие. Скорее раздражение или несогласие.

– Это плохая причина.

– Что?

– Если ты хочешь переродиться только ради того, чтобы удовлетворить Совет, – это плохая причина.

Я почувствовала, как внутри тут же поднялось раздражение.

– А у меня есть выбор?

– Всегда есть.

– Правда? – Я усмехнулась. – Интересно. Потому что мне почему-то кажется, что выбор у меня заканчивается в тот день, когда мне исполнится восемнадцать.

Соакош некоторое время молчал. Ветер прошел через щели в стенах, и где-то над нами тихо заскрипел оставшийся кусок старой деревянной балки.

– Именно поэтому ты должна понять, чего хочешь сама, – наконец сказал он. – Если все это время ты будешь пытаться стать тем, кем тебя хотят видеть другие, ничего не получится.

Я хотела возразить, но не смогла сразу подобрать слова. Потому что я действительно уже не знала, хочу ли переродиться сама – или просто слишком долго боялась того, что случится, если этого не произойдет.

Я отвернулась.

– Хорошо. Что мне делать?

Соакош сделал несколько шагов в сторону свободного пространства между обрушившимися стенами.

– Ты все время ищешь внутри себя какую-то особенную силу. Ждешь, что однажды почувствуешь ее – и тогда поймешь, что делать дальше. Но пока ищешь то, чего не можешь найти, не замечаешь того, что уже есть.

– И что же?

– Эмоции.

Я посмотрела на него.

– Великолепно. Значит, после всех этих лет я все-таки нашла в себе что-то уникальное.

– Не пытайся отшучиваться.

– А я не пытаюсь.

Он ничего не ответил, и это было хуже всего. Я скрестила руки на груди, чувствуя, как сама же начинаю раздражаться от его спокойствия.

– Ты хочешь избавиться от эмоций, – продолжил Соакош. – Но при этом постоянно удерживаешь их внутри. Ты прячешь страх. Сдерживаешь злость. Пытаешься не думать о грусти. А потом удивляешься, почему ничего не меняется.

Соакош указал на свободное пространство между потрескавшимися стенами.

– Сосредоточься на том, что уже чувствуешь, и попробуй направить это наружу.

Я посмотрела сначала на него, потом на пустой участок пола, словно там действительно должно было находиться объяснение того, что он только что сказал.

– Каким образом?

– Через тело.

Я выждала несколько секунд, но Соакош, кажется, считал, что этого вполне достаточно.

– И это все?

Он чуть наклонил голову, будто не понимал, чего еще я от него хочу.

– Соакош, я серьезно. Ты говоришь так, словно я должна просто встать здесь, что-то почувствовать и каким-то чудесным образом понять, что именно мне с этим делать.

В этот раз он все же вздохнул, хотя, возможно, мне это только показалось.

– Используй тело. Если почувствуешь ярость, не пытайся удержать ее внутри – позволь ей выйти через движение. Сделай резкий поворот, выпад, удар. Раздражение направь вперед, страх – в попытку отступить или защититься.

Я нахмурилась, пытаясь представить, как это должно работать.

– А если мне ничего не хочется?

– Тогда начни двигаться, пока тело само не найдет, как на это ответить.

Я несколько секунд молча смотрела на него. Чем дольше я пыталась осмыслить услышанное, тем больше мне казалось, что он намеренно говорит загадками.

– Иногда мне кажется, что ты специально объясняешь все так, чтобы я ничего не поняла.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Возможно, – сказал он. – Но если продолжишь стоять и пытаться понять все заранее, мы до утра отсюда не уйдем. Начинай, Элиша.

Я раздраженно выдохнула и отошла на середину старого помещения.

Поначалу все это даже казалось мне смешным. Я стояла среди развалин, сквозь дыры в крыше падал вечерний свет, а Соакош совершенно серьезно предлагал мне «выпустить чувства наружу», словно эмоции были дымом, который достаточно просто вытолкнуть из груди.

Я сделала выпад, отступила, резко развернулась и повторила движение, пытаясь вместе с напряжением мышц вытолкнуть из себя хотя бы что-нибудь, кроме воздуха. Но внутри ничего не менялось. Я не чувствовала ни силы, ни облегчения, ни даже той самой злости, которую еще минуту назад пыталась использовать. Она будто растворялась где-то между мыслями о правильной стойке, положении ног и очередным поворотом корпуса, а я все продолжала двигаться, надеясь, что в какой-то момент тело сделает за меня то, чего никак не мог понять разум.

– Не думай.

– Очень полезное замечание, – бросила я, не оборачиваясь.

– Ты опять думаешь о положении ног.

Я резко повернула голову.

– Откуда ты знаешь?

– Ты смотришь вниз.

Я стиснула зубы, раздраженная уже не только собственной неспособностью что-либо почувствовать, но и тем, с какой легкостью Соакош замечал то, что я сама старалась от себя скрыть. Я отвернулась и снова начала двигаться, сначала осторожно, все еще пытаясь понять, что именно должна почувствовать, а затем все быстрее, позволяя телу самому переходить от одного движения к другому. Поворот сменялся выпадом, выпад – отступлением, и постепенно я перестала следить за последовательностью, сосредоточившись лишь на том, чтобы не останавливаться. Перед глазами всплыло лицо Хезары – привычная усмешка, голос, все те слова, которые она годами бросала мне вслед, – и вместе с ними внутри действительно поднялось раздражение. Я почувствовала, как оно отзывается напряжением в плечах, неприятным сжатием в животе и тяжестью под ребрами, словно эмоция и правда становилась чем-то физическим, что можно было вытолкнуть наружу.

Я резко развернулась.

– Ха!

Голос сорвался с губ резче, чем я ожидала, ударился о пустые каменные стены и вернулся ко мне глухим эхом, будто сами руины решили повторить мою неудачную попытку. Я замерла, прислушиваясь к себе и надеясь уловить хотя бы малейшее изменение, но внутри по-прежнему ничего не происходило. Тогда я снова заставила себя двигаться, пытаясь вытянуть наружу то страх, который испытывала на Совете, когда каждое слово могло стать очередным доводом в пользу моего изгнания, то злость – на Хезару, на ее бесконечные насмешки, на Совет, который будто уже давно решил мою судьбу, и даже на Д’алгорта за то, что он просто исчез из моей жизни, оставив после себя слишком много вопросов и ни одного ответа. Я двигалась все быстрее, меняла положение, делала выпады и развороты, но чем сильнее старалась ухватиться за эти чувства, тем яснее понимала, что снова совершаю ту же ошибку: вместо того чтобы проживать их, я начинала контролировать каждое движение. Следила за дыханием, за равновесием, старалась не наступить на широкую трещину, пересекавшую каменный пол, и невольно думала о том, насколько нелепо, должно быть, выгляжу со стороны. Мыслей становилось только больше, и в какой-то момент от них уже невозможно было отмахнуться. К тому времени, когда я наконец попыталась сделать очередной выпад, ноги неприятно ныли от напряжения, дыхание давно сбилось, а спина стала влажной от пота. Я перенесла вес вперед, но тело отозвалось с запозданием и едва заметно повело меня в сторону.

– Продолжай, – спокойно сказал Соакош.

Я с трудом выпрямилась, пытаясь восстановить дыхание, и несколько секунд просто смотрела на него, надеясь, что он шутит. По его лицу, впрочем, было совершенно ясно: шутить он даже не думал.

– Ты серьезно? Я уже минут десять пытаюсь выгнать из себя чувства прыжками, а в результате чувствую только, что у меня сейчас отвалятся ноги.

– Значит, продолжай.

Я недоверчиво рассмеялась и провела ладонью по влажному лбу.

– Вот так просто? Ты правда считаешь, что мне нужно еще немного покрутиться среди этих развалин, и в какой-то момент все наконец получится?

Соакош скрестил руки на груди, и в его взгляде появилось то спокойное терпение, которое почему-то раздражало меня сильнее любой насмешки.

– А чего именно ты ждешь, Элиша? Что после нескольких движений у тебя вдруг появится новое тело и ты торжественно объявишь, что переродилась?

– Я ожидала хотя бы какого-нибудь результата.

– Какого?

Я уже собиралась ответить, хотя и не придумала что, но замерла.

Соакош чуть склонил голову.

– Ты вообще знаешь, как выглядит это твое «что-нибудь»?

Я замолчала. Ответ был настолько очевиден, что даже произносить его вслух не хотелось. Нет. Конечно, я не знала. Я понятия не имела, что именно должна почувствовать, увидеть или сделать, чтобы понять: все получилось. И, пожалуй, именно это раздражало меня сильнее всего – я изо всех сил старалась достичь цели, которую не могла даже представить.

Я заставила себя сделать еще несколько движений, но тело уже начинало отказываться подчиняться. Дыхание стало тяжелым и рваным, ноги дрожали от усталости, а мышцы отзывались тупой болью на каждый новый выпад. Наконец я остановилась и согнулась, упираясь ладонями в колени. Несколько секунд просто пыталась отдышаться, глядя на пыльный каменный пол перед собой, и вдруг почувствовала себя нелепо. Я действительно стояла посреди заброшенных руин и прыгала из стороны в сторону, пытаясь вытолкнуть из себя эмоции, будто их можно было выжать из тела одним усилием воли. Столько усилий. Столько надежды. А результата – даже ни намека.

– Мне кажется, это бесполезно, – выдохнула я.

Соакош не ответил сразу. Я уже почти решила, что он снова промолчит, когда он наконец сказал:

– Ты занимаешься меньше часа.

Я подняла голову.

– И что?

– И за это время уже успела решить, что ничего не получится.

Я медленно выпрямилась, все еще пытаясь восстановить дыхание.

– Я не решила.

– Нет?

– Я просто говорю, что пока не вижу никакого результата.

Соакош посмотрел на меня так спокойно, что от этого спокойствия мне захотелось спорить еще сильнее.

– Ты несколько лет училась владеть оружием.

– При чем здесь оружие?

– При том, что после первой неудачи ты не выбросила меч и не решила, что никогда не станешь хорошим бойцом.

Я почувствовала, как раздражение снова поднимается внутри, теперь уже вместе с усталостью и той тревогой, которую я старалась не замечать.

– Потому что тогда я хотя бы понимала, чему учусь. Я знала, что должна делать: повторять движение, исправлять ошибку, пробовать снова. Здесь я даже не понимаю, что именно должна исправлять.

– А сейчас не понимаешь?

Я сжала пальцы, глядя куда-то мимо него.

– Сейчас я даже не знаю, есть ли во мне то, что мы пытаемся найти.

Последние слова сорвались громче, чем я собиралась. Они ударились о пустые стены и несколько мгновений еще жили где-то под потолком, прежде чем окончательно раствориться в тишине. Я сама не ожидала, что скажу это вслух. Наверное, потому что, пока эти мысли оставались только в моей голове, их еще можно было отогнать. Теперь же они прозвучали слишком ясно.

Я опустила взгляд.

– Что, если у меня действительно нет способности Наскаари?

После этих слов говорить стало легче и одновременно страшнее.

– Что, если я просто... не могу? До совершеннолетия меньше полугода, Соакош. Всего несколько месяцев. А потом меня могут изгнать. – Я сглотнула. – Ты понимаешь, что это значит?

Он молчал.

И в этой тишине я вдруг увидела себя со стороны: запыхавшуюся, злую, напуганную, стоящую посреди развалин и почти требующую от человека, который мне ничего не обещал, сказать, что все будет хорошо.

Наверное, поэтому его следующий ответ ударил особенно точно.

– Достаточно жалости к себе, Элиша.

Я вскинула голову, даже не сразу поверив, что правильно его услышала.

– Что?

– Ты меня услышала.

В голосе Соакоша не было ни раздражения, ни злости – только спокойная констатация, от которой мне почему-то стало еще неприятнее.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Нет. Но сейчас это именно то, что тебе нужно услышать.

Я отвернулась, стиснув зубы. В горле появился неприятный ком, а вместе с ним – знакомое желание возразить, доказать, что я не жалуюсь, что я просто устала, что у меня действительно есть причины бояться. Но где-то глубже я уже понимала: он попал точно в цель. И, наверное, именно поэтому мне так хотелось злиться на него. Я ненавидела, когда люди оказывались правы в тот момент, когда мне меньше всего хотелось слышать правду и больше всего хотелось, чтобы меня просто пожалели.

Соакош позволил мне немного помолчать, а затем спокойно добавил:

– На данный момент есть только один результат: ты устала.

Я усмехнулась, вытирая ладонью влажный лоб.

– Спасибо. Я заметила.

– Но это не значит, что мы закончили. Есть еще одна практика.

Я подняла на него взгляд.

– Какая?

Вместо ответа Соакош направился к выходу из руин. Я несколько мгновений смотрела ему вслед, прежде чем все-таки двинулась за ним.

– Пойдем.

– Куда?

Он обернулся через плечо.

– Туда, где тебе придется наконец перестать бороться с собственным телом.

Я нахмурилась.

– Это сейчас должно было прозвучать загадочно?

– Нет.

– Тогда у тебя плохо получилось.

Он ничего не ответил и просто продолжил идти. Я закатила глаза, но все равно пошла следом. Не знаю, что именно заставляло меня доверять ему после всех этих разговоров – наверное, то, что он ни разу не обещал мне легкого пути. Но почему-то именно это и убеждало меня продолжать.