Подземелья и чувства

Рядом встала моя мать – Акешинь, Хранитель Жизни. Такой было истинное название ее должности в стенах Святилища. Обычно ее руки пахли травами и лекарствами, ее голос звучал рядом с больными мягче, чем где-либо еще. Но сейчас она стояла среди Совета так же строго, как остальные, и в этот момент я впервые почувствовала расстояние между матерью и той ролью, которую она несла.

Фейшитан, Хранитель Защиты, стоял по другую руку от Верховной. Прямой, собранный, с тем выражением лица, которое я уже знала по тренировкам. Он выглядел не человеком, который хотел наказать, а человеком, который оценивает угрозу.

Иззиташ, или Хранитель Магии и Ритуалов, казалась почти частью самого зала. Ее взгляд был спокойным, изучающим, будто она пыталась увидеть не мой страх, а причину его возникновения.

Остальные члены Совета молчали смотрели на меня, их присутствие ощущалось так же сильно.

Шиларан, Хранитель Наследия. Она подарила общине не одну книгу об истории, дисциплине и разуме Наскаари.

Керваш, Хранитель Внешних Дел. Именно он первым узнает о происходящем на границах. Только ему подвластно ремесло дипломатии и разведки.

И Малантар, Хранитель Достатка. Его роль не менее ценна, чем у остальных. Ведь его решения обеспечивают верное распределение ресурсов, продовольствия, а также ни одна постройка не будет возведена без его одобрения.

Семь направлений. Семь частей одного механизма. И я стояла перед ними не как ученица… а как отклонение.

– Элиша, подойди, – Верховная Тейхара разрезала тишину, и звук ее голоса ударился о купол и добрался до меня.

Неловко перебирая ногами, я приблизилась к подиуму, но не взошла на него. Все взгляды были направлены на меня, выражения лиц совершенно ничего не говорили о мыслях Хранителей. Даже обыкновенно строгий взгляд Акешинь воспринимался с особой опаской.

Секунды ожидания мучительно отзывались в грудной клетке легким жжением. Мои руки были сложены, и пальцы будто сами по себе начали давить ногтями на подушечки друг друга.

Верховная вновь заговорила:

– Скажи мне, дитя народа, знакома ли ты с Доктриной Совершенства?

Этот вопрос звучал скорее как проверка для ребенка, нежели начало собрания.

– Да, конечно, Верховная, – я распрямилась и расцепила ладони, расположив их вдоль тела. Решила, что так мой ответ будет выглядеть уверенней.

Тейхара несколько мгновений смотрела на меня, не произнося ни слова. От этого короткого молчания мне стало неуютнее, чем от самого вопроса.

– Тогда скажи мне, что является главной обязанностью каждого Наскаари?

Я замолчала на несколько секунд, пытаясь подобрать ответ, который не вызовет новых вопросов. Хотя на самом деле вариантов было немного. Мы слышали это с детства, повторяли на занятиях, во время ритуалов и наставлений.

– Переродиться и защищать общину.

В зале снова стало тихо. Я не могла понять, был ли мой ответ правильным или она ожидала услышать что-то другое.

Никто не поправил меня. Никто даже не изменил выражения лица. Только я стояла перед ними, чувствуя, как с каждой секундой становится все труднее сохранять спокойствие.

– Это лишь часть ответа, – наконец произнесла Верховная.

Я подняла на нее взгляд.

– Совершенство, – продолжила она. – Ты ведь знаешь, что совершенство никогда не было целью отдельного Наскаари.

Я кивнула.

– Совершенство принадлежит не одному из нас, – Тейхара говорила ровно, почти без интонации, словно произносила не наставление, а давно установленный закон. – Оно принадлежит всему народу. Каждый Наскаари существует не ради себя. Мы – продолжение тех, кто был до нас, и основа тех, кто придет после.

Несколько Хранителей едва заметно кивнули. Для них эти слова, очевидно, не требовали ни доказательств, ни объяснений. Я тоже слышала их сотни раз. Но сегодня они звучали иначе.

– И что происходит, когда личное желание становится важнее долга? – спросила Верховная.

Я почувствовала, как внутри все напряглось. Вопрос казался простым. Настолько простым, что я почти сразу поняла: правильного ответа здесь от меня уже ждут.

– Наскаари нарушает свой долг, – тихо произнесла я.

– Верно.

Тейхара не стала развивать мысль сразу. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мгновение дольше, чем мне хотелось, а затем вернулся к прежней спокойной неподвижности.

– А если он понимает, что его желание противоречит долгу, но все равно продолжает ему следовать?

Я опустила глаза.

В груди становилось тесно. Хотелось сказать, что желание не всегда можно остановить одним решением. Что иногда ты понимаешь, как должен поступить, но все равно не способен заставить себя сделать это. Но я знала, что такие слова здесь не помогут.

– Тогда он не способен контролировать себя.

– Не способен контролировать себя, – повторила Верховная, словно проверяя вес этих слов. – И что это означает для Наскаари?

Я сжала пальцы вдоль тела, стараясь не выдать дрожь.

– Это означает… слабость.

Тишина после моего ответа показалась почти физической. Я слышала собственное дыхание и чувствовала, как бешено стучит сердце, хотя никто вокруг, казалось, не замечал ничего необычного.

Тейхара слегка склонила голову.

– А может ли слабость одного Наскаари оставаться только его личным делом, если она затрагивает другого?

Я не ответила сразу. Теперь я уже чувствовала, куда ведут эти вопросы. Не до конца понимала, что именно Верховная собирается сказать, но знала одно: каждый мой ответ делал следующий вопрос страшнее предыдущего.

– Нет, – наконец произнесла я.

– Почему?

Я подняла глаза. Впервые за все время мне захотелось попросить ее прекратить. Но вместо этого я заставила себя ответить:

– Потому что каждый из нас отвечает не только за себя.

Тейхара едва заметно кивнула.

– Хорошо.

Всего одно слово. И почему-то именно оно заставило меня почувствовать себя хуже.

До этого я еще могла надеяться, что меня просто проверяют. Что разговор действительно касается Доктрины, а не того, что произошло между мной и Д'алгортом. Теперь эта надежда почти исчезла.

Верховная перевела взгляд на остальных Хранителей.

– Если Наскаари знает, что нечто противоречит его долгу, понимает последствия, но все равно продолжает это делать, что это говорит о нем?

На этот раз ответ застрял у меня в горле.

Я смотрела на Тейхару и вдруг отчетливо поняла: она уже знает ответ. Возможно, знала его еще до того, как позвала меня сюда.

От меня требовалось лишь произнести его вслух.

– Что он не способен поставить интересы общины выше собственных.

Слова прозвучали тише, чем мне хотелось.

Никто не возразил. Несколько Хранителей едва заметно кивнули, принимая мой ответ так же спокойно, как принимали все предыдущие. А я впервые почувствовала, что весь этот разговор был построен не для того, чтобы узнать, понимаю ли я Доктрину. Меня подводили к тому, чтобы я сама объяснила, почему нарушила ее.

– Если ты уже понимаешь, что этот разговор касается не только тебя, думаю, дальше ты не удивишься.

Я невольно напряглась. Почему-то я уже знала, что Верховная собиралась сказать.

– Приведите его».

Глава 16

«Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались, впиваясь ногтями в ладони. Все тело будто на мгновение забыло, как оставаться неподвижным: плечи напряглись, дыхание сбилось, а внутри поднялось знакомое, почти болезненное ожидание. Я уже знала, кого сейчас увижу, и от этого становилось только хуже. Хотелось повернуться к дверям и одновременно не смотреть туда вовсе.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. Затем за моей спиной раздался глухой звук открывающихся дверей.

Я обернулась.

Д’алгорт вошел в зал.

Я узнала его сразу, хотя прежде видела его сотни раз в самых разных местах – на тренировочной площадке, в коридорах башни, среди учеников, иногда совсем близко, когда мы оставались вдвоем. Но здесь он казался другим. Не потому, что изменился. Просто теперь между нами стоял весь этот зал, Совет, неподвижные статуи предков и решение, которое могло коснуться нас обоих.

Он остановился у входа, позволив дверям закрыться за собой, и только потом поднял взгляд. Его глаза скользнули по Хранителям, задержались на Верховной и почти сразу нашли меня. Я не успела отвернуться.

На короткое мгновение наши взгляды встретились, и все напряжение, которое я пыталась удержать внутри с самого утра, будто разом поднялось к горлу. Я сглотнула, заставляя себя не опускать голову. Мне хотелось понять по его лицу, знает ли он, зачем его вызвали, успели ли ему что-нибудь сказать, видел ли он уже выражения лиц Хранителей.

Но его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. Я невольно всматривалась в него, пытаясь уловить хоть что-нибудь: напряжение в уголках губ, лишнее движение пальцев, сбившееся дыхание. Хоть один признак того, что ему так же страшно, как мне.

Ничего.

Он подошел ближе и остановился перед возвышением. Лишь тогда я заметила, как едва заметно выпрямилась его спина, будто вместе с этим движением он заставил себя снова стать тем Д’алгортом, которого все привыкли видеть: собранным, спокойным, непроницаемым. Тем, кого я привыкла видеть на тренировочной площадке и кому никогда не удавалось по-настоящему прочитать мои эмоции по лицу – а теперь я сама отчаянно пыталась прочитать его.

– Верховная, – произнес он, склоняя голову.

– Д’алгорт.

Тейхара не торопилась продолжать. Она смотрела на него так же спокойно, как несколько минут назад смотрела на меня, но теперь в ее молчании я чувствовала что-то другое. Не проверку. Скорее ожидание.

Я перевела взгляд с одного на другую и вдруг поймала себя на мысли, что совершенно не понимаю, что происходит. Еще недавно мне казалось, что я знаю, к чему ведет этот разговор: я ждала обвинения, ждала вопросов, ждала, когда мне назовут нарушение, которое сама уже признала в собственных мыслях. Теперь же Д’алгорт стоял рядом, и вся эта уверенность рассыпалась. Я больше не понимала, кого именно здесь собирались судить – меня, его или нас обоих.

– Думаю, нам не нужно объяснять тебе, почему ты здесь, – наконец сказала Верховная.

– Нет, – спокойно ответил он.

Его голос прозвучал ровно. Ни страха, ни попытки оправдаться.

Я почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось. Мне хотелось услышать хоть малейшую перемену в его голосе – что-нибудь, что сказало бы мне: он тоже боится. Что происходящее здесь имеет для него тот же вес, что и для меня.

Но он просто стоял перед Советом.

Тейхара перевела взгляд на меня, а затем снова на него.

– Стражник, который обнаружил вас у дороги, дал свои показания. Наставник Фейшитан подтвердил произошедшее на тренировочной площадке. Кроме того, несколько членов общины сочли необходимым сообщить о том, что замечали между вами раньше.

При словах «между вами» к щекам мгновенно прилил жар.

Я уставилась в пол. Хотелось провалиться куда-нибудь между каменными плитами и хотя бы на несколько мгновений перестать чувствовать на себе чужие взгляды. Они будто стали тяжелее самого света, падавшего сверху.

И хуже всего было знать, что эти люди уже успели сложить собственную версию того, что происходило между нами. Они видели несколько встреч, один случай на тренировке, слишком близкие взгляды – и, наверное, считали, что этого достаточно, чтобы понять все остальное. Наверняка и Троица внесла свою лепту. Мне хотелось сказать, что все они ничего не знают. Но я сама уже не была уверена, где заканчивается то, что произошло на самом деле, и начинается то, чего я больше всего боялась признать.

Д’алгорт не пошевелился.

– Понимаю.

Он произнес это так спокойно, что мне на мгновение захотелось обернуться и проверить, действительно ли речь идет о нем. Ни дрогнувшего голоса, ни попытки оправдаться. Даже дыхание оставалось ровным.

Я почему-то ждала, что он хотя бы немного испугается, что в его голосе появится та же ломкая нота, которую я сама изо всех сил старалась спрятать. Но он лишь продолжал стоять перед Советом с тем же спокойным выражением лица, и от этого мне становилось еще страшнее. Если он не боялся, значит, происходящее казалось страшным только мне.

– Ты понимаешь, что именно они видели?

Он немного помолчал.

– Думаю, да.

Верховная не стала уточнять.

– Тогда ты понимаешь и то, почему сегодня здесь находится Элиша.

Я подняла глаза.

Д’алгорт посмотрел на меня. На этот раз его взгляд задержался дольше. В нем не было обвинения. Только какая-то тихая, почти незаметная тяжесть, от которой мне стало еще труднее дышать.

– Понимаю, – повторил он.

Тейхара несколько секунд молчала, затем произнесла:

– На тренировочной площадке ты нарушил установленную дистанцию.

В памяти мгновенно вспыхнул тот момент: резкий звук столкнувшихся мечей, движение сбоку, его взгляд – испуганный, непривычно резкий, – и рука, сомкнувшаяся вокруг моего предплечья раньше, чем я успела понять, что происходит. Боль от его пальцев, собственное сбившееся дыхание, а потом десятки глаз, направленных на нас. Я снова почувствовала эту хватку, будто она все еще оставалась на коже.

– Да, – ответил Д’алгорт.

Одно слово. Без оправдания.

Я медленно подняла на него взгляд.

– Ты сделал это осознанно?

Д’алгорт чуть нахмурился. На этот раз пауза между вопросом и ответом показалась мне слишком длинной. Я сама не заметила, как задержала дыхание.

– Нет.

Что-то внутри меня болезненно отпустило – и почти сразу снова сжалось. Я ведь знала, что он не собирался нарушать правило, знала это с самого начала. Но от его ответа легче почему-то не стало: теперь мне предстояло услышать, что он скажет о том, что произошло дальше.

Верховная едва заметно склонила голову.

– Но ты понимал, что нарушаешь правило, когда сделал это?

На этот раз он не ответил сразу. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону, будто перед ним снова возникла та самая площадка.

– В тот момент я думал только о том, что она сейчас окажется под ударом.

На мгновение я забыла, где нахожусь. Теплое, почти болезненное чувство поднялось из груди к горлу, и я поспешно опустила глаза. Нельзя было сейчас смотреть на него. Не здесь. Не перед ними. Я сжала пальцы, впившись ногтями в ладонь, лишь бы вернуть себе хоть какую-то ясность.

Он сделал это ради меня. И почему-то именно от этой мысли мне стало еще страшнее.

Тейхара не изменилась в лице.

– И все же ты нарушил дистанцию.

– Да.

– Ты мог позволить ей отойти самой.

Д’алгорт поднял на нее взгляд.

– Мог.

– Но не позволил.

Он слегка качнул головой.

– Нет.

Тишина, наступившая после этого, была совсем другой. Не той, что возникала после моих ответов. Теперь я слышала собственное дыхание слишком отчетливо и чувствовала, как сердце тяжело ударяется о ребра.

Тейхара смотрела на него еще несколько секунд.

– Почему?

Д’алгорт не ответил сразу.

Я знала этот вопрос. Сама задавала его себе с того самого вечера, когда он схватил меня за руку. Почему он сделал это? Почему не остановился? Почему позволил себе то, чего не позволяли себе остальные?

Я вдруг обнаружила, что боюсь услышать ответ.

Он медленно выдохнул.

– Потому что она была в опасности.

Верховная чуть склонила голову.

– И этого оказалось достаточно, чтобы ты забыл о правилах?

Д’алгорт ничего не ответил сразу. Его взгляд на мгновение скользнул ко мне. Всего одна секунда. Но мне хватило и ее, чтобы болезненные мурашки покрыли мои руки.

– Достаточно.

Я отвела взгляд так быстро, что сама почувствовала, как дрогнули ресницы. Почему-то именно это короткое слово оказалось страшнее всего остального. Он даже не пытался объясниться, не искал оправдания – просто признал, что в тот момент выбрал меня и знал, что нарушает правило. Где-то внутри, под страхом, под стыдом, под ужасом от происходящего, вспыхнуло что-то слишком живое, и мне хотелось спрятать это чувство от всех, даже от самой себя.

Тейхара ничего не сказала. И почему-то именно тогда я поняла: этот разговор только начинался.

– Думаю, мы услышали достаточно.

Тейхара не сразу отвела взгляд от Д’алгорта. Несколько секунд она просто смотрела на него, и от этой тишины мне стало не по себе. Казалось, она уже приняла какое-то решение, но еще не позволяла себе произнести его вслух.

Я вдруг поняла, что боюсь следующего гораздо сильнее, чем всего, что уже было сказано.

– Мне хотелось бы сказать, что твой возраст многое оправдывает, Д’алгорт. И, возможно, если бы речь шла только о тебе, я бы позволила себе смотреть на произошедшее иначе. Но через несколько месяцев тебе исполнится восемнадцать. И тогда я уже не смогу просить Совет смотреть на тебя как на ребенка.

Она ненадолго замолчала.

– Как бы мне ни хотелось сейчас говорить с тобой не как Верховная, а как мать, я не могу позволить себе забыть, кем являюсь здесь. Поэтому дальше решение будет принимать Совет.

Тейхара перевела взгляд на остальных членов Совета.

Фейшитан долго молчал. Его взгляд застыл где-то на дальней стене Святилища, будто там было проще найти ответ, чем среди лиц Совета. Я смотрела на него и впервые за все время замечала, насколько трудно ему сохранять неподвижность: пальцы несколько раз медленно сжались и разжались вдоль тела, прежде чем он наконец выдохнул.

– Я не считаю, что он должен остаться без наказания, – наконец произнес он. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Но и лишать его всего я не вижу необходимости. Д’алгорт совершил проступок, а не преступление.

Тейхара едва заметно подняла взгляд.

– Что ты предлагаешь?

Фейшитан выдохнул и посмотрел на нее.

– Отстранить от тренировок.

В зале снова стало тихо.

– На какой срок? – спросил кто-то из советников.

– До конца месяца. – Он немного помедлил. – И запретить самостоятельные занятия и тренировки учеников до тех пор, пока он не докажет, что способен соблюдать установленные правила. Пусть останется под надзором. Без оружия, без тренировочного круга, без доступа к залам.

Тейхара слушала молча. Я невольно почувствовала, как напряжение в плечах немного ослабло. Это было наказание – настоящее, ощутимое, – но в нем все еще оставалось будущее. Д’алгорту запрещали многое, но на время, чтобы он смог оценить груз последствий. Это не так страшно.

Хранитель Внешних Дел Керваш некоторое время молчал, разглядывая Фейшитана, а затем чуть склонил голову.

– Ты говоришь так, будто хочешь его защитить.

Фейшитан перевел на него взгляд.

– Я говорю так, как должен говорить Хранитель на Совете.

В его голосе не было вызова. Только та холодная собранность, которой он прикрывался всякий раз, когда личное становилось слишком близко к тому, что требовало от него должность.

– И именно поэтому предлагаю наказание, которое может чему-то его научить, а не сломать.

Керваш несколько секунд смотрел на него, затем медленно расправил плечи.

– Возможно.

Хранитель Внешних Дел ненадолго задержал на нем взгляд, и мне показалось, что в этой короткой паузе он успел сказать гораздо больше, чем позволял себе вслух. Затем его глаза чуть сузились.

– Но я слышу в твоих словах не только голос Хранителя, Фейшитан. В них слишком много голоса отца.

Я перевела взгляд на Фейшитана. Он не ответил сразу. Пальцы, до этого едва заметно сжимавшиеся и разжимавшиеся вдоль тела, замерли. На мгновение в его лице появилось что-то такое, чего я раньше не замечала за ним на Совете, – неуверенность, почти болезненное осознание того, что его только что заставили увидеть собственную слабость перед всеми.

Он медленно выпрямился и сложил руки перед собой, возвращая себе привычную неподвижность.

– Мои личные чувства не имеют отношения к решению Совета, – произнес он наконец. Голос его снова стал ровным, почти бесцветным. – Я высказал свое предложение, исходя из обстоятельств дела.

Керваш чуть склонил голову.

– Разумеется.

Я ожидала, что Фейшитан возразит, но он промолчал. Взгляд его на мгновение задержался на Д’алгорте, и этого оказалось достаточно, чтобы я поняла: слова Керваша все-таки достигли цели. Хранитель Фейшитан мог быть его отцом за пределами этого зала, мог переживать за него, защищать его дома, но здесь от него требовали другого.

Он снова посмотрел на Совет.

Тейхара уже собиралась заговорить, когда Керваш слегка подался вперед.

– Но есть одна проблема.

Керваш замолчал.

Тейхара чуть приподняла подбородок.

– Какая?

Мне не понравилась эта пауза.

Керваш перевел взгляд на Д’алгорта, затем снова на Верховную.

– Через несколько месяцев ему исполнится восемнадцать.

Я медленно выдохнула. Я уже слышала это сегодня, но теперь эти слова почему-то прозвучали иначе. До этого восемнадцать казалось просто возрастом, датой, до которой оставалось несколько месяцев. Теперь Керваш будто напомнил всем, что за этой датой заканчиваются одни правила и начинаются другие.

Фейшитан нахмурился.

Керваш перевел взгляд на Тейхару.

– После этого он перестанет быть ребенком, которого можно оставить под домашним наказанием. А значит, если Совет считает его поступок достаточно серьезным для разбирательства сейчас, нам следует решить, что делать с ним после совершеннолетия.

Тейхара ничего не ответила. Она знала, к чему он ведет. И все же надеялась, что ошибается.

Керваш прочистил горло и на несколько секунд замолчал.

Я почему-то перестала дышать.

– Я предлагаю отправить его на границу.

Сначала я даже не поняла услышанного. Слово будто повисло в воздухе, не находя смысла. Граница. А потом смысл пришел – и вместе с ним у меня похолодели пальцы.

Фейшитан резко поднял голову.

– На границу?

– В пограничный гарнизон, – спокойно уточнил Керваш. – Пусть проходит службу там. Полгода. Возможно, год. Там ему придется отвечать за свои поступки самому, без защиты семьи и без привилегий, которые дает его положение.

Я посмотрела на Д’алгорта. Он все еще стоял неподвижно, но теперь я заметила, как напряглась линия его плеч. Он тоже услышал не просто наказание. Он услышал срок.

Никто не произнес ни слова.

Тейхара смотрела на Керваша, не моргая. Она могла бы возразить. Могла сказать, что предложение чрезмерно. Что Д’алгорт еще слишком молод. Что речь шла о нарушении, а не о предательстве. Что граница – не место для наказания.

Но, наверное, каждое из этих слов звучало бы в ее собственной голове как оправдание. А Совет уже ждал от нее решения.

Фейшитан первым нарушил молчание.

– Это слишком сурово.

– Возможно.

Керваш даже не повысил голоса.

– Но на границе он научится тому, чему здесь его уже не научить.

– Он не солдат, – резко бросил Фейшитан.

– Тогда научится им быть.

– Ты предлагаешь отправить его на войну прямо с тренировочной площадки.

Керваш выдержал его взгляд.

– Я предлагаю отправить его туда, где его поступки перестанут быть чужой ответственностью.

Фейшитан сжал челюсть.

– Керваш.

– Я не предлагаю изгнать его, – спокойно продолжил Хранитель. – И не предлагаю лишить его права вернуться. Я предлагаю дать ему срок, в течение которого он будет находиться там, где его имя и происхождение не будут иметь значения.

Я уже почти не слушала Керваша. Его слова продолжали доноситься до меня, но смысл распадался на отдельные фразы: полгода, возможно год, граница. Я посмотрела на Д’алгорта и вдруг подумала: если бы он тогда не схватил меня... Мысль оборвалась сама собой. Я не могла закончить ее, потому что слишком хорошо знала, что произошло бы, если бы он этого не сделал. И от этого становилось только хуже.

– Достаточно.

Голос Тейхары прозвучал тише обычного, и Керваш сразу замолчал. Никто больше не попытался заговорить. В наступившей тишине зал вдруг показался мне огромным: высокий свод уходил в темноту, свет скользил по каменным лицам предков, а между нами и Советом лежало такое расстояние, будто оно стало еще больше.

– Более предложений от Совета не будет?

Верховная медленно обвела взглядом каждого из Хранителей. Никто не ответил. Несколько человек лишь переглянулись, но и эти взгляды быстро погасли, стоило Тейхаре задержать на них глаза.

Хвост Тейхары медленно скользнул по каменному полу и остановился чуть ближе к нам. Только теперь я поняла, что все это время следила за ним почти неосознанно – за каждым движением, которое могло выдать ее раньше лица.

– Фейшитан прав в одном: до совершеннолетия мы не можем применить к нему наказание, которое предназначено для взрослых. Поэтому до восемнадцати лет он будет отстранен от тренировок и лишен доступа к оружию и тренировочной площадке. Тренировать учеников он также не будет.