Встречный шторм

— Просто возьми все что нужно, ладно? Я заплачу.

— Нет, — нервно хмыкает девушка, будто я задал самый нелепый вопрос на свете.

— Да, Ривер.

— Нет, я… я только куплю эти две и на неделю этого будет достаточно.

— Но не мне, — напоминаю я. — Я думал мы договорились: ты советуешь — я читаю. Просто выбери все что нужно и покончим с этим.

Андерсон внимательно вглядывается в меня, словно ждет, что я сейчас рассмеюсь или передумаю, но я чертовски серьезен, если это действительно то, чего она хочет.

— Ну же, Ривер, разве это не твой личный Диснейленд? — настаиваю я и… она наконец сдается.

— Но я заплачу за половину.

— Обязательно. Когда окажешься тут без меня, а депозит на твое имя исчерпает свои лимиты.

Не дожидаясь ее возражений, я прохожу мимо стеллажей, заставляя ее суетиться и по пути к кассе пополнять запасы в моих руках — так я ставлю напротив Оливии целую стопку из семи книг и изо всех сил игнорирую то, как кузина едва сдерживается, чтобы не заулыбаться.

— С вас сто сорок три доллара и восемьдесят семь центов.

— По карте, пожалуйста, — я тянусь к бумажнику в заднем кармане джинс и протягиваю Лив кредитку.

— Подкаблучник, — имитирует она кашель в кулак.

— Не завидуй, — делаю я то же самое.

— Вы оба в порядке? — хмурится Ривер.

— Оу, конечно, — мило улыбается кузина. — У нас здесь просто… сильный кондиционер. Всех поголовно продувает. Я, кстати, Оливия.

— Ривер, — блондинка с улыбкой протягивает ей руку. — Очень приятно.

— Мне тоже. Ты ведь не местная, правда? — продолжает притворяться дурочкой Лив.

— Да, я…

— Нам вообще-то пора, — я забираю у сестры пакет с книгами и буквально силой возвращаю себе кредитку. Не хватало еще, чтобы она снова ее стащила и накупила себе всякой ерунды для дома на три тысячи долларов. Мне-то не жалко — но половина того барахла осталось у меня дома, а вторая — перекочевала к Ашеру и…

— Буду ждать вас через неделю, — хитро улыбается Лив.

— Пока, пока, — бросает ей Ривер, и я пропускаю ее вперед, наконец оказываясь отрезанным от сестры. — Милая, правда?

— Пока не узнаешь дьяволицу получше.

— Так вы знакомы?

— Вроде того, — морщусь я. — Тебя подвести?

Я очень надеюсь на ее чертово «да», потому что сегодня ее единственный выходной от Фейтфул-Вэй и прочих подработок, поэтому я хочу, чтобы она хоть немного расслабилась.

— Вообще-то, — мнется она. — Я еще хотела зайти в кофейню и цветочный…

— У тебя… свидание с Гарретом?

— Что?! Нет! Я… просто чтобы ты знал — у вас в городе больше одного цветочного магазина, Кай.

— Хорошо, тогда я… могу подождать тебя в машине? Тебе незачем идти пешком и тратить на это больше часа.

— Ты уверен? Я не хочу отвлекать тебя от дел.

— Нет, я… — тяжело сглатываю. — У меня есть время.

— Правда? — тут же улыбается она. — Я и не знала, что такое возможно. В смысле — я понимаю, что ранчо — вся твоя жизнь, но ты вовсе не отдыхаешь, Кай.

— Сегодня… у меня полно свободного времени.

— Вот и отлично. Идем, я тебя угощу.

Ривер тут же оказывается рядом и берет меня под руку, утягивая за собой в сторону центральной площади. Я на секунду теряюсь от ее жеста, но она уже выпускает меня, просто оставаясь рядом.

— Так значит, любовные романы, ха?

— Нет, нет, Кай, мы больше не будем это обсуждать.

— Но у меня еще столько вопросов, и…

— Сначала прочти хотя бы один, ладно? Половина — сразу отпадает.

— Даже про джентльменство и секс по пьяни?

— Особенно про него.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться от подобной глупости, но все же справляюсь, открывая для Ривер дверь в кофейню, где неделю назад мы покупали малиновые пироги.

— Что ты возьмешь? Карамельный раф или латте на кокосовом? — без явного смешка спрашивает девушка, когда мы подходим к кассе.

— По-твоему, я выгляжу как целевая аудитория подобных напитков?

— Нет, просто решила, что ты автоматически откажешься от какао с маршмеллоу и предложила альтернативу.

— О да, Ривер. Это чертовски одно и то же.

Я игнорирую ее подтрунивания, просто потому что они никак меня не задевают, и беру себе горячий шоколад с крекерами, сразу же оплачивая и его, и тыквенно-пряный латте Ривер. Она, разумеется, тут же начинает возмущаться, что снова плачу я, но каким бы чертовым придурком я порой ни был — мой отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что я позволил девушке платить за себя в моем присутствии.

— Теперь в цветочный? — уточняю я, как только мы возвращаемся на прохладную городскую улицу.

— Да, но там — точно плачу я.

— У тебя с этим какие-то проблемы? — хмурюсь я, делая первый глоток горячего шоколада.

— Вовсе нет.

— Неужели?

— Просто… разве это не странно?

— А не платить тебе зарплату за работу на ранчо, нет? Трудовая инспекция откусит мне голову, если узнает о бесплатной рабочей силе.

— Но это — общественные работы, а не официальное трудоустройство.

— А эти жалкие гроши — единственное, что я могу сделать, чтобы не нарушать закон, но хоть как-то тебе отплатить, и…

— Тебе вкусно? — вдруг спрашивает она, резко останавливаясь.

— Нет? — я понятия не имею, какой тут правильный ответ. — Хочешь попробовать?

— Держи.

Андерсон решительно забирает мой стакан и тут же меняет его на свой, позволяя мне сделать глоток ее тыквенного супа вперемешку с кофе, пока сама пробует мой шоколад, а затем ловко меняет стаканчики обратно.

— Черт, тебе повезло, — хмыкает она, продолжая идти, и я послушно шагаю следом.

— Хочешь — поменяемся?

— Нет, никто не должен страдать из-за подобного.

— Разве ты не хотела насладиться своим напитком?

— А ты — нет? Это твой напиток — тебе его и допивать.

Она легко хмыкает, продолжая героически мучиться своим тыквенным ужасом, пока я иду рядом и не понимаю, какого черта вообще происходит. В смысле… девушки обычно не всучают тебе какую-нибудь мерзость, которую не хотят допивать сами, а взамен забирают то, что показалось им вкуснее? Эмбер всегда так делала; Уиллоу в целом не любит экспериментировать, чтобы брать то, в чем она не уверена; а у Лив все зависит от настроения, но она всегда не прочь позлорадствовать и поиздеваться над нами с Ашером. Тогда почему Ривер предлагает мне самому наслаждаться своим отличным напитком, а не спихивает на меня свою гадость?

— Какие твои любимые? — спрашивает Ривер, когда мы оказываемся напротив холодильника с цветами в небольшом магазинчике не у Гаррета.

— Не знаю. Подсолнухи?

— Мои тоже!

— Серьезно? Не лилии?

— А почему ты думал на них?

«А я откуда знаю?! Просто так думал, и все!»

— Они… красивые. Подсолнухи, конечно, тоже, но… лилии тоньше.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — с явным коммерческим любопытством и фальшивой элегантностью рядом с нами материализуется женщина-продавец, как раз вручая предыдущему клиенту готовый букет. — Все цветы свежие, новые… вы что-то празднуете?

«Да, конец моей гребаной жизни»

— Нет, — тяжело выдыхаю я. — Но нам нужны все подсолнухи, что у вас есть.

— Кай.

— Прямо все?! — еще секунда, и глаза женщины превратятся в доллары, выкатившись из орбит, как в каком-нибудь долбаном мультике.

— Да.

— Дайте мне минутку.

Женщина тут же начинает суетливо носиться между всевозможными холодильниками и подсобками, пока Ривер делает шаг ко мне, явно недовольная таким напором.

— Кай, это вовсе не обязательно.

— Но я хочу. В смысле… мы ведь оба их любим, правда? — это был первый гребаный цветок, название которого я вообще вспомнил. — Что ты тогда предлагаешь? Разобрать каждому по цветку и спрятать их в своих комнатах? Охапкой хотя бы можно будет украсить гостиную с кухней.

— Ты… уверен? Не хочу, чтобы ты тратился из-за меня.

— Это просто бумажки, Ривер.

— Которые достаются тебе тяжелым трудом, вообще-то.

— Благо я в состоянии позволить себе букет для девушки, — раздраженно закатываю я глаза и тут же жалею об этом, боясь, что это ее заденет, но…

— Если ты не прекратишь — эта девушка войдет во вкус и затребует себе новый гардероб.

— Да, кстати об этом… это что — моя куртка?

— Может быть. Я потом ее постираю, клянусь.

— Ривер.

— Она лежала брошенная в пшеничном ангаре, и…

— Я не об этом. Я о вещах. У тебя вообще есть нормальная одежда на осень?

— Нет, но… я займусь этим вопросом.

— Когда? Если тебе нужны деньги…

— Я получу их с подработки, Кай.

— Да, но это вовсе не обязательно, — хмурюсь я. — Ты работаешь шесть дней в неделю и…

— У меня все в порядке, ладно? — строго настаивает она и… черт, я ей не верю.

Внутри закипает глухое раздражение от ее натянутой, фальшивой уверенности. Она упрямо отгораживается, закрываясь на все замки и въевшимся страхом отталкивая любую попытку помочь. Но это ведь не гребаная благотворительность — она чертовски много и на износ пашет на ранчо, она должна получать за это нормальную оплату, которую я просто не могу переводить ей официально из-за ее общественных работ и…

— Чуть больше сотни — это все, что есть, — задорно объявляет продавец, буквально краснея от счастья.

— Хочешь что-нибудь еще? — уточняю я у Ривер, но она лишь молча мотает головой, будто я ее снова задел. — Тогда оплата по карте.

Я расплачиваюсь привычным способом, и женщина передает нам огромную корзину, полностью заполненную охапкой ярких подсолнухов. Я перехватываю ее тяжелые ручки свободной от книги рукой, отдавая свой стаканчик с шоколадом Ривер.

Напряжение между нами густеет с каждым шагом, превращаясь в липкую, тяжелую неловкость. Мы молча шагаем обратно в сторону банка к моей машине, и я проклинаю тот момент, когда не послушал здравый смысл и поперся за ней, ведь до этого она меня просто избегала, а не злилась, а теперь…

— Могу я сказать запрещенное слово? — вдруг неуверенно произносит Ривер, когда мы тормозим на светофоре.

— Ты можешь говорить все что угодно, Ривер, — хмурюсь я, когда она слишком буквально воспринимает мои слова. — Просто тебе незачем извиняться за все подряд и уж тем более — чувствовать свою вину.

— Просто у меня действительно чертовски трудная неделя, — выдыхает она, не поднимая глаз с асфальта. — Я не хотела быть грубой или разводить драму, просто я вся как на иголках и…

«Снова нервничаешь»

— Все в порядке?

— Сегодня годовщина смерти моей мамы, — тихо признается блондинка. — Она умерла, когда мне было пять, и… полагаю, даже спустя восемнадцать лет это все еще остается травмирующим опытом.

— Ривер, я… мне так жаль.

Потому что я, черт возьми, понятия об этом не имел. Черт… моих родителей не стало одного за другим в течение полугода, когда я был уже взрослым мужчиной, и я еле выкарабкался из этого ада, но она… она потеряла маму, будучи совсем ребенком, и я даже не могу себе представить, каково это — расти без нее.

— Подсолнухи — ее любимые цветы, которые каждое воскресенье стояли у нас дома, и, возможно, именно тогда я сама полюбила их. Когда все еще… было нормальным, понимаешь?

Я киваю, но даже не могу представить, что именно она сейчас чувствует.

— Думаю, именно мама привила мне любовь к чтению. Она читала мне каждый вечер перед сном и… да, жанр с порно определенно возник в моей жизни со временем, — она едва улыбается своей собственной шутке, — но мне нравится делать все эти вещи, которые напоминают мне о ней.

— Особенно сегодня.

— Особенно сегодня, — соглашается она, наконец поднимая на меня свои глаза.

Чужая скорбь бьет под дых глухой, тоскливой тяжестью, вызывая острое, почти невыносимое желание сделать хоть что-то, чтобы ее день стал хотя бы немного лучше. Внутри все сжимается от осознания, что она абсолютно одна в незнакомом городе проживает свою утрату, без поддержки семьи и кого-либо рядом.

— Извини. Я не хотела тебя грузить своими проблемами, просто… решила, что тебе достается больше всего и мне следует извиниться.

— Нет, Ривер, ты… тебе не за что извиняться. Я все понимаю. Хочешь рассказать о ней что-нибудь еще?

И она, черт возьми, делает это. Стоит ей начать, как ее глаза загораются, лицо озаряется какой-то светлой, живой улыбкой, и всю оставшуюся дорогу до ранчо она выговаривается — даже не тараторит, а говорит размеренно и легко. Ривер взахлеб рассказывает, как они с мамой вместе пекли пироги, гордо делясь каким-то семейным секретным рецептом, вспоминает, как больно и нетерпеливо ей было, когда мама заплетала ей тугие идеальные косички в детский сад, и как часто они ходили на ипподром в Нэшвилле. Именно там, оказывается, и зародился ее панический страх перед лошадьми, когда один из гигантских скакунов принял ее яркий меховой помпон на шапке за кочан капусты, неожиданно цапнул зубами и едва оторвал бедняжку от земли.

Вся ее внезапная открытость и звонкий смех заполняют салон моего пикапа: я молча слушаю, не перебивая ни единым словом, но вовремя задаю короткие уточняющие вопросы — не из вежливости, а потому что мне и вправду чертовски интересно узнавать ее настоящую, а ей нужно выговориться, выпустить наружу все, что накопилось за эти годы.

Поэтому я трачу целые сутки на то, чтобы придумать, как помочь ей переступить через этот чертов страх и стать чуточку ближе к светлым воспоминаниям о маме. Наверное, мне следовало спросить совета у Уиллоу или Лив, но я понятия не имею, насколько свободно Ривер делится подобными личными вещами с остальными. Когда она сама рассказала мне о маме — это был первый раз, когда я узнал что-то важное о ней напрямую, а не из чужих сплетен или догадок. И мне чертовски понравилось это доверие, так что втягивать в это кого-то еще я даже не думал.

Весь следующий день я безостановочно молюсь всевозможным богам, чтобы к вечеру не пошел проливной дождь. Сезон осенних ураганов уже дышит в спину, и погода стремительно портится: солнце еще не село, но небо затянуло свинцовыми, тяжелыми тучами. осеннее ранчо выглядит сумрачным и пустынным, а рабочие сегодня уходят пораньше — и для меня это лучшее, что могло случиться.

Я бы просто не вынес местных городских сплетен, очередной порции ублюдских нравоучений от Вайрона или едких подколов Ашера на тему того, что я якобы устраиваю Андерсон романтическое свидание, а не пытаюсь помочь ей справиться с детской травмой.

«Брейкинг-Ньюс: у Кая Деннинга оказывается есть сердце!»

— Ты хотел меня видеть? — Ривер пытается скрыть накопившуюся усталость в голосе после восьмичасовой смены в поле, когда наконец появляется в конюшне с пони.

— Эмили сказала, ты иногда подкармливаешь Сильвера.

— Оу, — она тут же вздрагивает, виновато шагая к пони, который тут же тянется к ней мягкими губами. — Да, но я четко следую ее инструкциям и не даю ему больше нормы! Она говорила, что это в пределах его рациона и я никак ему не наврежу, но если это все же проблема, я…

— Ривер.

— Верно. Извини.

— Я просто хотел сказать, что удивлен.

— Правда?

Она хмурится, неуверенно и все еще дергано скармливая животному очередной ломтик моркови. Я делаю несколько шагов вперед, сокращая дистанцию, но от этой близости воздух между нами мгновенно густеет, натягиваясь тугой струной, от которой по коже пробегают мурашки.

— Да, ведь… это чертовски смело с твоей стороны, Андерсон.

— Ты что… хвалишь меня? Господи, Кай, что вообще происходит?!

— Ничего. Просто говорю тебе, какая ты умница. Я знаю, как тяжело тебе приходится, когда ты вынуждена взаимодействовать с лошадьми…

— На ранчо-то? — нервно хмыкает она.

— …но ты прекрасно справляешься с этим, верно?

Ривер смотрит на меня из-под ресниц, пока ее губы остаются слегка приоткрытыми, а на щеках расплывается мягкий, чертовски красивый румянец, от которого мне становится трудно дышать.

— Как ты относишься к тому, что мы немного… прокатимся?

— В смысле на машине? — тут же хмурится девушка.

— Ты знаешь, о чем я, Ривер.

— Ты должно быть шутишь, — мотает она головой, пятясь назад так резко, что спотыкается о чертово ведро с сеном.

Блондинка уже запинается, начиная терять равновесие, но я мгновенно хватаю ее за рукав своей джинсовки, дергая на себя, отчего она снова оказывается в моих руках.

Мои ладони привычно и на удивление правильно ложатся на ее тонкую талию, пока она инстинктивно хватается за мой лонгслив, приятно царапая под ним кожу своими короткими ноготками. Ее красивое лицо оказывается слишком близко к моему, и я прикладываю все силы, чтобы не пялиться на ее пухлые, приоткрытые губы.

— Ты будешь со мной, Ривер, — глухо произношу я, — в безопасности.

— Кай, я…

— Если тебе станет слишком страшно — мы тут же остановимся. Обещаю, — умоляю я, аккуратно выпуская ее из своих рук, чтобы не давить на нее. — Просто дай мне шанс, Андерсон.

Она всматривается в мое лицо так внимательно, будто пытается прочесть мои мысли, пока в ее светлых глазах мешается чистый страх с липкой тревогой, но спустя длинную паузу она все же неуверенно кивает.

Я вывожу ее из конюшни с пони через противоположный выход, где у загона для тренировок уже стоит скакун. Волнение буквально сковывает Ривер: она замирает, бледнеет и тут же прячется за мою широкую спину, но упрямо продолжает идти следом, держась за край моей куртки.

— Ривер, это Оушен. Оушен — Ривер.

— Да ты издеваешься, — бурчит девушка. — По-твоему это смешно?

— Я делал это без всякой задней мысли, клянусь. Просто этот Океан самый спокойный из всех и…

Она резко разворачивается и хочет уйти обратно, но я глухо смеюсь и перехватываю ее за руку, чтобы остановить.

— Да брось, Ривер, будь взрослой девочкой, переживи парочку каламбуров.

— Вообще-то это детерминизм. Ты бы знал это, если бы открыл одну из купленных вчера книг.

— Хэй, — наигранно недовольно тяну я, — вообще-то я уже начал читать одну и… обсудим это позже, ладно? У нас тут чертовски важное дело, вообще-то.

— Хорошо.

И следующие два часа мы действительно заняты их сближением. Я терпеливо учу Ривер не бояться огромной лошади, показываю, как именно ею управлять и как правильно заботиться после прогулки. Андерсон ни разу за это время не расслабляется, держится скованно и каждый раз буквально жмется ближе ко мне, стоит Оушену слишком резко повернуться на девушку или дернуться от далекого раската грома, но один из нас определенно находит в этом свои плюсы.

Когда я пытаюсь научить Ривер седлать лошадь, она упрямо отказывается забираться наверх без специальной деревянной ступеньки для детей, а после — они оба начинают заметно нервничать: Ривер — из-за высоты животного, на котором сидит, а Оушен — из-за висящего в воздухе дождя.

— Может… нам лучше вернуться? — неуверенно тянет девушка, спустя полчаса ее прогулки на коне.

— Ты устала? — хмурюсь я, поднимая на нее взгляд, пока иду рядом и контролирую поводья.

— Нет, просто… не хочу его утомлять.

— Он в полном порядке, Ривер. Поверь мне — если бы его что-то не устраивало, он дал бы об этом знать.

— Ты всегда такой? — почти хмыкает она.

— Какой такой?

— Самый умный.

— Почему это не звучит как комплимент?

— А ты хочешь, чтобы я сделала тебе комплимент?

«Да» — едва не вырывается из меня, но благо гроза где-то поблизости перебивает меня резким раскатом.

— Погода спасла тебя, Ривер.

— Никогда так сильно не была благодарна за приближающийся ливень.

— Все так плохо? — хмурюсь я, потому что в глубине души надеялся, что наша прогулка хоть немного поможет ей примириться со своими давними страхами.

— Я думала, будет хуже, но… мое сердце все еще бьется, я не умерла от инфаркта, так что… это определенно прогресс.

— Если мы будем заниматься как минимум трижды в неделю…

— Трижды в неделю?! Полегче, ковбой. Я может еще и не поседела, но это не значит, что шансов на это нет.

— Да брось, Ривер. Ты прекрасно справляешься. Ты в седле, держишься уже полчаса, не дергаешь поводья и полностью контролируешь каждый его шаг.

— Да, когда мы движемся не быстрее улитки.

— Но мы ведь никуда не торопимся и…

В этот самый момент над нашими головами с оглушительным треском раскалывается небо, и земля под ногами содрогается от близкого удара грома из-за чего Оушен резко вздрагивает и встает на дыбы. Ривер громко взвизгивает, судорожно хватаясь за его гриву, а я мгновенно бросаюсь вперед, пытаясь перехватить поводья, но перепуганному животному уже плевать на любые мои команды — конь срывается с места в ту самую секунду, когда на нас обрушивается стена из ледяного ливня.

— Тише, тише, дружок! — кричу я, изо всех сил натягивая кожаные ремни, но животное лишь дико мотает головой, вырывая их из моих рук.

Оушен бешено мчится вперед, и мне приходится нестись следом сумасшедшими прыжками, едва успевая переставлять ноги по мокрой земле, на бегу цепляясь за край седла, чтобы не отстать от разъяренного скакуна.

— Все в порядке, Ривер, ты в безопасности, слышишь?! — задыхаюсь я от бега, пытаясь перекрикивать шум обрушившейся воды. — Просто потяни на себя поводья, ладно?!

Андерсон выглядывает из седла в полном ужасе, ее руки крупно дрожат, но у нее физически не хватает сил совладать с обезумевшим зверем.

— У меня не получается, Кай! Он меня просто… не слушает, я…

От очередного дикого скачка Ривер опасно кренится вбок, едва не вылетая с седла, но я в последний момент успеваю ухватить ее за бедро, рывком возвращая в центр, после чего упираюсь ногой в стремя и на ходу подтягиваюсь, запрыгивая в седло прямо позади нее.

— Все хорошо, Ривер, я рядом, — я плотно наваливаюсь грудью на ее мокрую от дождя спину, выбивая из собственных легких остатки воздуха, и перехватываю мокрые поводья прямо из ее онемевших пальцев. — Ты теперь не одна, видишь?

Блондинка тут же заваливается назад, инстинктивно втискиваясь в мои объятия и до боли цепляется своими холодными пальцами в мои запястья, пока мое сердце бешеным, сорванным ритмом колотится о ребра от этой отчаянной близости.

— Нам нужно вернуться на ранчо, — мои губы касаются ее уха, пробиваясь сквозь сплошную стену звенящего ливня. — Мне придется немного ускориться, пока дорога не превратилась в грязь. Просто — держись за меня, ладно? Осталось совсем чуть-чуть.

Девушка что-то выкрикивает мне в ответ, но ее слова мгновенно тонут в грохоте шторма, и я, скользнув широкой ладонью по ее животу для надежности, придерживая от падения, с силой сжимаю бока Оушена, заставляя коня перейти в тяжелый, размашистый галоп.

Под моими руками отчетливо перекатывается ее мелкая дрожь от ледяного ветра и пронизывающей сырости, а с каждым мощным, пружинистым толчком бегущего коня мои бедра плотно врезаются в ее, и это было бы чертовски возбуждающе, если бы не жгучее волнение от мысли, что я все испортил и теперь Ривер станет только хуже.

Поэтому, как только мы влетаем в полумрак просторной, пахнущей сухим сеном и прелой древесиной конюшни, я за долю секунды соскальзываю со спины коня на деревянный пол, тут же перехватывая Ривер за талию, бережно опуская ее на землю.

— Скажи, что ты в порядке, Ривер, — умоляю я, с лихорадочным трепетом осматривая каждый дюйм ее промокшего тела. — Мне очень, очень жаль, я…

— Все хорошо, Кай, я в порядке.

— Ты не ушиблась? Сильно испугалась?

Мои пальцы аккуратно касаются ее мокрого подбородка, и я медленно поворачиваю ее голову к тусклому свету лампы, чтобы убедиться в правдивости ее слов. Ривер замирает, тяжело дыша, ее мокрые волосы прилипли к шее, но в ее глазах, к моему огромному облегчению, больше нет прежнего дикого ужаса.