Нигодин

– Ага, мы ещё пару гопников из соседнего двора позвать хотели, да они не оценили. Полицаи быстро больно приехали, повязали. А так мы бы ещё полночи твой день рождения без тебя отмечали, – закончил за всех Хмырь.

– Как мило, – съязвил я, хмуро представляя себе весь творившийся вчера бедлам. Словно отмечали канун конца света. Состоявшегося. – Вы настоящие друзья, блин. Больше вас звать не стану, всё веселье себе забираете.

– Кто-нибудь не умеет стрелять? – громко и четко спросил всех Витя, подходя к нам и кидая на пол баул с оружием. Я кивнул на Хмыря:

– Из нас только этот придурок в армии не был. А откосил по облысению, плоскостопию и косоглазию. Ну и хитрожопию ещё. В общем, стрелок хоть куда!

Тот показал угрюмо правую руку, где сиротливо торчали четыре пальца. Указательного не было.

Витёк усмехнулся, но промолчал. Где-то издалека до нас донёсся грохот взрыва, пока мы вооружались. Не сговариваясь, все ринулись наверх, Витя – с баулом на плече. Силач, я бы не утащил.

Как только мы выползли из участка, со всех сторон на нас двинулись зомби, привлечённые шумом. На внутреннем дворе лежали уже насовсем выбитые взрывом ворота, из-под которых выглядывали ноги придавленного мертвеца. По крайней мере, я надеялся, что этот человек был уже мёртв. По напирающим зомби стрелять мы начали почти сразу, укладывая их на снегу неровными кучами мяса.

Я выпустил несколько пуль в живот миленькой блондинке, ковылявшей к нам на сломанной ноге. Она споткнулась и упала на колени, расплёскивая кровь по снегу, но поднялась и снова пошла на меня.

– Ты что, фильмов про мертвецов не смотрел? Стреляй в голову, – с усмешкой сказал мне Двин. Трое мертвецов рухнули от его пуль.

Я с досадой поморщился.

– Проверял просто, – и вскинул пистолет снова. А он быстро оклемался, даже слишком, раз уже смеётся. Или это нервный смех? Нет, вряд ли. Хренов приспособленец.

Первые три десятка мертвяков легли под обстрелом без особых проблем. Даже обидно немного. Чего, спрашивается, киногерои так тужатся, пытаясь их убить?

Естественно, на бегущих мы тогда не нарвались, иначе пришлось бы туго. Они ведь самые сволочные, ибо сил на бег не всегда хватает, а те на лёгкие вообще не налегают, потому останавливаются, только если ноги ломают. И то не всегда. Хорошо хоть, по стенам ползать не могут, а то совсем спасения бы не было от них. Да и ступеньки большинству – самая непреодолимая преграда. Не сложились у них как-то отношения. Да и хорошо, что их вообще было довольно немного, хотя жути нагнать они успевают даже малыми силами, это точно.

Тут бы фильмы про зомби снимать, правдоподобно будет. А то мы сами как в кино, только зрителей не видим.

Но это было только начало.

– А что значит – «Двин»? – услышал я посреди стрельбы голос Вити. Видимо, он спросил об этом самого Двина, раз он и ответил:

– По фамилии. У меня Двоинов фамилия.

– А почему не «Воин» тогда?

Звучало всё это конвульсивное общение невероятно раздражающе, особенно из-за веселья, чувствовавшегося в голосе Вени. Встрять в чужой разговор для меня в этот момент стало делом чести.

– Да потому что! Взгляни на него – какой из него нафиг «Воин»? – повернулся я к ним на пару секунд, даже не стараясь скрыть насмешку. – Да и неудобно к нему так обращаться, длинно слишком выходит. А Двин – самое то! Да и соответствует.

– Это чем же? – сразу покраснел объект разговора, – Тем, что двинуть в челюсть мне легко?

– Тоже вариант. Да не, бегаешь больно быстро. И сейчас бы двинул отсюда в одиночку, будь другой выход.

На это Веня не ответил.

– Ха, а «Вялый» почему? – не унимался Витя. Ну, это сейчас очень важно – выяснять причины у появления прозвищ товарищей во время зомби-апокалипсиса.

– Без понятия, – честно пожал я плечами. – Может, потому что он тормоз? Да, чтобы ты не спрашивал уже: Хмырь потому Хмырь, что он не только Евгеша Крык, но ещё и как человек – хмырь редкостный, – упомянутый мною субъект зло посмотрел на меня, но ничего не сказал. – Вот такая у нас кучка неприятных товарищей, Витя. И эта кучка станет ещё более неприятной, если мы не уберёмся сейчас же отсюда, посему я предлагаю спешно валить. Ну, чего встали? В машину и поехали.

Уговаривать долго не пришлось – к нам шла новая толпа безмозглых голодающих, уже обступивших со всех сторон мой любимый автомобиль.

Пытаясь пробиться к машине, мы не учли момента неожиданностей Города. Как пример – идущий меж трупов человек в непроницаемом металлическом шлеме и окровавленной одежде, сам больше похожий на мертвеца, нежели идущие мимо твари. Уж чего-чего, а этого никто из нас не ожидал. Как и того, что он снимет со спины дробовик и начнёт палить не по мертвецам, а по нам, лишь чудом не попадая по цели.

– Вашу мать, да ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ!!! – услышал я чей-то крик, но за шумом не разобрал, кому он принадлежит.

Едва успев укрыться от дроби за бетонной стеной с чёрными следами от взрыва, я осмотрелся. Остальные укрылись кто куда, но проход через двор к участку оставался открыт. Мертвецы ещё как-то прикрывали нас самих от смерти, обратившись к более шумному товарищу с дробовиком, однако думать об иных путях было некогда. Так или иначе, путь наш снова вёл в участок. Кажется, уничтоженный край здания был бы отличным вариантом для побега.

– Давай назад! – Двин стартанул первым, секунду спустя – и мы.

Забаррикадировавшись внутри, мы перевели дыхание. Пока шло тихое переругивание, Витя подсматривал в глазок на улицу. Ума не приложу, зачем он тут нужен был, но сейчас оказался очень даже кстати. Какое-то время ещё раздавалась металлическая дробь по поверхности двери, но скоро прекратилась. Наверное, перезаряжался. Каждый раз за пару секунд до новой порции дроби Витя успешно прятался под дверью. Думаю, разлетевшийся на мелкие осколки глазок после одного из выстрелов был отличной причиной для такого странного поведения.

Что-то странно знакомое было в том, как размеренно двигался этот странный псих с дробовиком. Что-то давнее, знакомое, как чувство дежавю. Только выглядело иначе. Вертится в голове воспоминание, а какое – черт его знает, вот и прескевю подоспело.

– А мы не могли его пристрелить сразу там? – после слов Вити повисло гробовое молчание. – Ладно, молчу.

– Вот и стрелял бы, умник. Против дробаша не попрёшь.

Витя тем временем снова посмотрел на улицу через то место, которое совсем недавно было глазком.

– Я тебе больше скажу, Валера, – Витя медленно начал отходить от двери в холл, изменившись в лице, – Против связки гранат можно только убегать. Что вам и советую…

После чего рванул подальше.

…когда смотришь в пустоту, ощущаешь пальцами лишь окружающую темень, вот тогда понимаешь, как мал твой мир по сравнению с остальным. И когда за твоей спиной разрывается связка гранат – ты понимаешь всё это ещё отчётливее. Ты можешь быть сколь угодно дерзким и сильным, но, когда смерть пляшет на твоих зубах дрожью страха, тебе не остаётся ничего, кроме как убегать от неё.

Но иногда исход может удивить даже Её мёртвое святейшество.

В ушах звенело. Нескончаемый треск и дребезг, голова раскалывалась, а из неё выкатывались маленькие жужжащие шарики-за-ролики. Впрочем, почти ничего нового, за исключением того, что лежал я наполовину на улице, на высоте трёх этажей, повалившись в провал на месте разбомблённого угла здания участка. К счастью, я не успел этого понять, пока не упал.

Вообще, никогда не понимал, зачем ставить мусорные баки так далеко за воротами, да ещё и близко к стенам, однако теперь радовался этой непродуманности местных уборочных сил. Или убойных, что там ближе будет.

Я едва поднял голову выше собственного пупка, и тут мне стало слишком хорошо, чтобы держать это в себе. За этим нелицеприятным занятием меня и застало дребезжание в кармане. Где-то сверху мне кричали знакомые голоса, однако всё равно я из-за звона ничего не мог расслышать. Нужны мне они, голоса эти?

Ответ из трубки оказался странным: звон, дребезг, чье-то угрюмое бульканье, судорожные всхлипывания, причитания…

– Алё? – и ничего, всё те же звуки. Только прибавился ещё один. Как будто ломали шкаф. Телефон отрубился резко, наверное, упал на пол или ещё что. – Алё?!

Ничего не понял. Смотрю на номер.

Разглядел. Имя значится как «Ведьма». И не перезвонить даже.

– Валера! Живой?

– Что? А…

Перевалился на живот и, держась за стенку приютившего меня мусорного бака, с трудом поднялся на ноги. Голова кружилась дико, картинка настолько часто мелькала перед глазами, что хотелось выплеснуть из себя ещё немного восхищения этим миром, однако я удержался.

– Валера, мы спускаться не хотим, если что. Там воняет!

– Женя, заткнись. – Зараза, как же голова болит, – Вы там как? Живы?

– Ну, так… Короче, я без понятия, как тебя вынесло на улицу, но псих свалил, так что мы можем ехать. Ты как, выдержишь? – хоть кто-то проявил заботу обо мне в подобный момент, как же ж мило.

Ещё бы я не выдержал. Однако тут явно было над чем подумать – уже отсюда я видел, что по мосту на машине не проехать. А жили мы с Мариной на другой стороне реки. Весело. Ладно, доковыляю уж сам, раз после взрыва гранаты ещё до третьего этажа по лестнице добрался. Знать бы как.

– Не проедем мы там. Дорога забита. Берите машину и валите к… – в голове мелькнуло несколько вариантов, однако выбрал пока что самый наилучший. – Твою мать… к площади езжайте, там и встретимся.

– Ты чего? В смысле… – тут Витя глянул в сторону моста. – Оу… Ладно, слушай – если что, по рации свяжемся, помнишь же ещё, как пользоваться? Мы пока думать будем насчёт лучшего убежища на первое время. Давай, удачи там. И… вот, возьми. Думаю, это тебе пригодится. У тебя в машине нашёл.

Скинув одну из найденных в участке рабочих раций и пистолет, отданный мне вчера Ариным, он сделал ручкой, успев поймать брошенные мною ключи от машины. Из всех только Двин остался в проёме ещё на несколько секунд. Переглянувшись со мной, он кивнул без тени улыбки и ушел следом за ними. Веня бы пошёл за Мариной, будь на то моё позволение. Но уж этого я ему не позволю.

Чтоб я ещё раз под гранату сунулся! Как голова гудит, чёрт.

Кто же этот псих? Почему меня его личность так заботит, коль скоро он может подохнуть через час после такой свалки, что устроил в участке? Тут явно что-то ещё. Не просто так он на нас напал, ну вот не верю я! А может…

– Витя, а кто в той камере раздолбанной сидел? – рация молчала очень долго. Я не двигался с места, ожидая ответа. Если я прав…

– Ты сам знаешь, – коротко прозвучало из динамика, после чего связь прервалась.

Да, кажется, я и правда знаю. Но легче мне от этого не становилось.

Потихоньку ко мне возвращались силы. Реакция, замедленная после взрыва, так же восстанавливалась. Мертвецов ближе к мосту оказалось в разы меньше, чем у самого участка, но меня замучил вопрос: КАК? Как, чёрт возьми, за одну ночь, не за сутки даже… А, телефон залагал, значит. Теперь показывает воскресенье. Изумительно, блин.

Я её оставил почти на три дня. Трое суток пропадал хрен знает где, а теперь вот заявлюсь весь из себя спаситель. Если она меня изобьёт сковородкой – я приму сие как данность. Однако, всё ж мысль здравая тут есть. Спасать её нужно и как можно скорее. А потом вернуться к остальным. Если выживут они.

И если выживу я.

Глава 6. Будешь лучиком света?

Дожидаться, пока они уедут, я не хотел, но пришлось переждать полчаса, пока пройдёт толпа мертвяков по улице, преследуя уехавшую с громкими сигналами машину – спасительный подарок для меня. Лишь бы аккумулятор вконец не посадили, конечно.

Может, зомби просто так курсируют из точки в точку, как по записанным алгоритмам. А люди – баги программы, отвлекают их от выполнения своих первостепенных задач по патрулированию улиц. Чего только в больную голову не придёт.

Мост, большинство дворов и улиц до дома прошли как в тумане. Не уверен даже, что встречал по пути мертвецов. Единственное, о чем я думал – это о ней. И не важно, какая именно она всплывала в моей памяти. В этот раз у меня всё получится, я это знал. Марина выдержит, не маленькая.

Обязательно выдержит.

Вот и наш двор, температура в тени тут позволяла снегу оставаться собой. Как и по рассказам друзей, тут явно шло неравное противостояние людей и петард – весь снег усыпали пороховые дыры. Пара мертвецов всё же напала на меня почти у самого входа в подъезд. Но, по сравнению с тем бедламом, что мы устроили возле участка, добить их оказалось совсем несложно, даже после небольшой контузии.

Теперь понятно, что тот придурок на дороге был из них первой ласточкой, и, если бы что-то пошло не так, бродил бы я, наверное, так же по улицам, заполненным зомби. Или меня бы кокнул кто-нибудь чуть раньше. Сейчас, к моему счастью, мне это уже никогда не узнать.

В подъезде никого не оказалось, в отличие от двора. Внутри пришлось идти в почти полной темноте, свет в подъезде не работал. Какие-то гады всегда выворачивали лампочки из патронов. Утешает лишь то, что вворачивать их больше некому, а значит и выворачивать нечего. Такая вот логика.

В полной тишине добрался до приоткрытой двери в нашу квартиру. Из глубины тянуло теплом и каким-то неприятным смрадом. Сама плита двери открывалась тяжело, одну петлю жёстко погнули, так что скрип от движения разнёсся по всему подъезду. Некоторое время не заходил внутрь, прислушиваясь к шорохам выше этажом, но никто не спустился.

Тихонько шагнул внутрь. Шаг за шагом, приближаясь к гостиной, куда вёл первый из кровавых следов, тянувшихся по стенам и полу. У оставившего эти следы, судя по отпечаткам, ноги были босыми, но точно больше моих. Значит, это не Марина. Уже что-то хорошее.

Под ногой скрипнула половица.

Услышал те же знакомые всхлипы. Они шли из спальни, куда и вёл один из следов, кажется, последний. Я медленно двинулся туда. Кто знает, сколько их там, с ней… Кровь и здесь оставила свои следы.

Шаг.

Под закрытой дверью виднелась светло-золотистая полоска, проливавшая слабый свет в пространство коридора перед ней. Какой же светлый день всё-таки. От конца света не такого ждёшь.

Ещё шаг.

Дверь измазана кровью. Чья-то ладонь оставила свой страшный след на белом дереве. Маленькая ладонь с маленькими пальчиками… Мысленно переборов себя, осторожно заглянул в проем. С трудом различил сквозь яркий свет маленькую тёмную фигуру, сидящую на полу.

Обессиленно выдохнул. Напряжение от того, что мог увидеть, давило на плечи.

Отложил нож в сторону. Толкнул дверь. Скрипнув, она отворилась, открыв передо мной жуткий натюрморт.

Поцарапанный и с треснувшим экраном, но всё ещё живой, ноутбук лежал на полу возле батареи рядом с опрокинутым горшком с геранью и брелоком с изображением цифры 42. Наушники свисали с края стола, медленно крутясь в воздухе. Сорванная наполовину штора укрывала подоконник. Всё было в крови.

С кухонным ножом в руках, блестящим всеми оттенками алого, Марина стояла на коленях перед трупом нашего соседа, Валерия Иваныча, моего тёзки. Не скажу, что был огорчён его смертью, в любом случае моё отношение к этому ничего не изменит. Но что я мог сделать, так это помочь Марине.

Я осторожно подошёл к ней, следя, чтобы она меня случайно не укокошила своим оружием, испачканным в крови соседа. Не стоит, наверное, даже говорить, что мне зомби становиться не хотелось. А уж умирать от руки любимой девушки и подавно.

– Марина… – произнес я ласково.

Она вздрогнула. Всхлипнула. Её плечи опустились и мелко задрожали. Нож выпал из ослабевших рук.

Я опустился рядом. Обнял сзади. Она обернулась и молча ткнулась мне в грудь лицом, тихо всхлипывая. Обвила липкими руками мою шею и замерла, судорожно глотая воздух.

Пришлось нести её на руках в ванную, чтобы хоть как-то привести в чувство. Однако ни умывание, ни попытка поговорить результата не дали. Она находилась в прострации, только и делая, что прижимаясь ко мне, будто пытаясь укрыться от мира в моих объятиях. В гостиной, куда я принёс её, она не хотела ложиться, ничего не говоря, но и не отпуская меня. Она даже не плакала, только дышала тяжело. Глаза же ничего не выражали, словно её тут не было.

Вскоре она заснула прямо у меня в руках. Её лицо ещё долго не могло расслабиться. Дыхание оставалось прерывистым, судорожным. Я осторожно уложил её на постель, заботливо укрыв одеялом, а потом вытащил за ноги труп соседа, оставив его в брошенной им квартире. Напоследок порыскал у него в запасах: из всех лекарств повезло наткнуться на инсулин для Марины, в холодильнике осталось несколько бутылок дешёвой водки и палка колбасы. В принципе, торопиться сейчас было некуда, пока Марина в таком состоянии. Забрав лекарства и заперев обе квартиры, осмотрел все наши комнаты.

Но тут никого больше не оказалось.

Перекусив, вернулся в разгромленную комнату и задёрнул повешенную обратно штору, кое-как прибрался, унеся все порченные кровью вещи в ванну, а потом полез в ноутбук, чтобы понять, много ли я пропустил.

Много.

Как я и боялся, за пару дней началась уже настоящая пандемия. Пока ещё работающие сайты быстро пополнялись новыми фактами и страшными картинками, треть из которых явно была постановочной, треть – взята из фильмов, а треть показывала слишком жуткую для реального мира картину происходящего, из которой явствовало, что быстро с этим справиться будет невозможно. Организовывались группировки, противодействовавшие не столько нашествию мертвецов, сколько истреблению потенциальных зомби. Появлялись прежние призывы к свержению власти, уже не имеющие никакого значения.

Люди погибали целыми городами. Огромное количество магазинов, складов и супермаркетов было уничтожено в пожарах после возобновления погромов. Но самое страшное, что было во всём этом – это враньё официальных лиц о положении дел во всём мире, голословные утверждения о том, что вся паника строится вокруг будто бы отдельных высказываний тех, кому нельзя верить, даже с огромным количеством доказательств. Впрочем, я этому нисколько не удивился.

Удивило меня другое. Когда я уже хотел выключить навсегда многострадальный агрегат, на экране мне попался один файлик под характерным названием «Дневник». Вряд ли Марина простила бы мне это, но пока я боялся возвращаться к ней. Да и оттуда я мог бы узнать хоть что-то о том, чем она занималась, пока я не вернулся. Тем я себя успокаивал, открывая файл.

«Валерик, милый, родной мой, вернись скорее… я уже не злюсь, не злюсь, прости меня…

Я знаю, у нас всё бывает сложно. Может быть, ты и не увидишь эти слова, а я просто улыбнусь тебе, раскрою объятия, и ты закружишь меня, как раньше. Ты знаешь, я уже давно тебя не прошу об этом. Ты всё время в работе, у нас совсем не остаётся времени друг на друга. А я так скучаю по тебе, твоим ласкам…»

Я решил перелистнуть дальше. Я знал, что написано после этих слов, и не хотел испытывать ещё сильнее чувство вины. Особенно учитывая её разговоры по ночам, пока меня нет дома.

«Я скучаю, славный мой мальчик. Ты уехал, и я переживаю за тебя. Ты совсем не ценишь меня, видимо, раз так поступаешь. А я просто хочу, чтобы ты снова был рядом. Мне не хватает твоего тепла, силы твоих рук…

Я много думала о себе в эти месяцы. Болезнь раздражает меня так, что я просто боюсь потерять тебя из-за неё. И придумываю всякую ерунду, оправдывая себя. А лучше послушай моё сообщение, я тебе оставила голосовое. Люблю тебя, родной».

Я и забыл, как это звучало раньше. За работой и ночными поездками всё начало уходить куда-то очень далеко, так что и я как-то потерял многое из наших чувств.

В голосовом файле было следующее.

«Ещё раз привет, милый! Я знаю, это не совсем то, что ты хочешь от меня услышать… а может быть, наоборот, то. Просто послушай, ладно? Считай это моей маленькой исповедью, пока на улице творится какой-то кошмар, а тебя нет рядом, чтобы меня успокоить и сказать, какая я маленькая заноза.

Меня иногда настигает паническое чувство. Мне кажется, что я потеряю зрение из-за моей болезни, и тогда вся моя жизнь изменится необратимо. Что бы я ни делала до того, обратится в прах, и я никогда не смогу увидеть ни прекрасного, ни ужасного. Пальцы холодеют от ощущения страха, в животе скручивается узел, а в глазах всё темнее и темнее. Становится тяжелее дышать, а когда я просыпаюсь по ночам, меня душит ужас от окружающего мрака. Сейчас меня мутит от этого, кружится голова, прошибает холодный пот. Только слабости нет, на неё нет времени и сил. Я боюсь этого, боюсь не видеть любимых вещей, боюсь этой сломанной жизни, в которой я стану совсем другим человеком. И останусь ли я нужна другим? Останусь ли нужна тебе? Знаю, что останусь. Знаю, потому что это не изменит мой характер. Я буду так же шутить, безобразничать и шалить с тобой, может, стану осторожнее в движениях и словах. Я многое потеряю, стану пользоваться помощником в обычных делах. Ты будешь моим помощником? Смешно будет, если я стану одной из слепых модельеров и даже достигну некоторых успехов на этом поприще. Смогу ли я? Хочу верить в это. Хочу верить, что выдержу это испытание, если оно случится. Хотя точно не позволю себе закончить жизнь на такой грустной ноте. Может быть…

Прости меня за всё, Валера. Я тебя очень люблю и надеюсь, что твоя любовь ко мне такая же крепкая, как и твоя спина, что держит на себе наши отношения. Я хочу быть для тебя лучиком света! Прости, если это не всегда у меня получается, любимый. Я стараюсь, правда».

– Я знаю, Колдунья. Я знаю.

Экран ноутбука погас навсегда, а я ещё несколько минут сидел в кресле, раздумывая обо всём и ни о чём. После чего ушёл из комнаты, лёг рядом с Мариной и обнял её как можно крепче. Она уже давно спала. Иногда дыхание как будто прерывалось, но потом следовал глубокий вздох. И снова тихое, словно шелест листвы, дыхание, прерываемое редкими всхлипами.

Её волосы слегка щекотали мне ноздри. Я снова и снова вдыхал их цветочный аромат.

Но в них был и слабый запах крови. Неуловимо, но он был.

Мир погружался во тьму. Каждое мгновение, пока пальцы не могли сжаться в кулак. Каждое мелкое движение всё больше сковывало жизнь под кровавой коркой. Сильнее давило в груди. Больнее било осознание страха, осознание невозможности что-либо изменить. Я стал заложником своей памяти, обретя другую свободу. И оттого всё бьётся внутри больнее, заставляя жалеть о своём выборе. Каким бы он ни был.

Мой взгляд порывался снова и снова мельком увидеть ЕЁ последний рисунок. И я не мог удержаться. Я смотрел и смотрел на ЕЁ лицо, на эту чёртову улыбку в обычной импрессионистской манере. Старый лист ватмана горел в руках, разжигал мои глаза и заставлял дрожать, разрешая – приказывая – снова чувствовать прошедшее. Когда-нибудь я смогу смириться. Когда-нибудь этот рисунок потеряет своё значение. Наверное, тогда я и умру. Неплохой финал, если подумать.

Ведь даже апокалипсис ничего не изменил.

Прошлое никогда не даёт о себе забыть, даже если очень хочется. Может, я и любил тебя когда-то. Может, я и сейчас тебя люблю.

Но как же хочется забвения, ты бы знала…

…тёмные облака рассыпают вокруг, словно манную крупу, мелкий порошистый снег, больше похожий на град. Смотрю вперед, сквозь дымку тумана. Там горит тусклый свет.

Под ногами сминается снег. Ветер треплет волосы, холодом пробегается по телу. Совсем близко тяжёлые волны с силой разбиваются о старый деревянный причал. Закованная в каменные блоки река шумит, словно пытается вырваться. Её скрывает начавшийся снегопад, теперь идущий большими хлопьями, словно пуховыми перьями.

Точно такой же.

Значит… значит она должна быть где-то впереди.

Сжимаю пистолет в руке. Почему нет ножа?

Тёмный силуэт. Огромные крылья он расправил над её телом. Я не вижу, но знаю это. Где-то здесь. Она должна быть где-то здесь.

Снег усиливается. Снова такой колючий. Бьёт по лицу и глазам. Всё сильнее скрывает от меня мир вокруг. Заставляет прищуриваться. Ветер сбивает с ног. Мешает идти вперёд. Но я должен добраться.

Я должен её спасти.

– Ты ведь знаешь, что у тебя снова не получится… – шелестит над ухом тихий голос. Я оборачиваюсь, но не вижу ничего, кроме снега. – Она умерла. Ты ничего не исправишь.

Чтоб тебя…

– А может, она сама виновата? Оставила тебя. А любила ли? – Голос теперь говорит в другое ухо, – И теперь её нет. Совпадение ли: твоя горечь и её смерть от пули? От оружия, которое ты сжимаешь в своей руке.

Нет…

Я поднимаю к самым глазам пистолет, обжигающий ледяным своим холодом побледневшие пальцы. Пистолет, что кинул мне Витя. Что передал Арин. Тот самый, каким убили Юлю.

По лицу скатывается тёплая капля, оставляя быстро замерзающий, стягивающий кожу след. Вот она срывается с кончика носа и красной пулей разбивается о ладонь. Кровь…