Команда Л.Д.В. Книга 2. Агенты

— Ну ты и чудо, — прошептал Лёнька.

Зверёк насторожился, поднял голову и посмотрел прямо на него. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом зверёк пискнул, но не убежал. Вместо этого осторожно подполз ближе — на расстояние вытянутой руки.

— Не бойся, — сказал Лёнька и протянул ладонь.

Зверёк понюхал пальцы и… лизнул их. Язычок был шершавый и тёплый.

Так у Лёньки появился друг. Он назвал его Рыжим Вором или просто Рыжиком. Рыжик приходил почти каждый вечер. Иногда приносил с собой странные блестящие штуковины — ракушки, палочки, перья. Лёнька смеялся и говорил, что это «подарки за ужин».

Иногда, когда на острове наступала особенно тихая ночь, они сидели вдвоём у костра. Мальчик и маленькое лохматое существо с глазами-бусинами.

Лёнька старательно вёл записи в блокноте, который ему выдали в школе. Писал туда, что заметил, что придумал, какие звуки издаёт море ночью. Иногда рисовал странные растения или следы зверей. На одной странице крупно написал: «Главное правило Робинзона — не скучать!»

Пещера постепенно превратилась в настоящий дом. Лёнька нашёл неподалёку старый вывороченный пень и с трудом дотащил его к себе. Из пня получилось добротное кресло. Не очень удобное из-за сучков, которые постоянно впивались в самые неожиданные места, но зато очень представительное. Каменную плиту, на которой спал, Ленька устелил мягкими листья растения, похожего на папоротник. Получилась почти настоящая кровать. Ни одеяла, ни подушки не было, но ночи были теплыми, а вместо подушки вполне подходила рука.

На стенах сушились разные фрукты, которые мальчик находил на острове. У Леньки был даже мёд — целая маленькая банка, вернее, скорлупка от кокоса. Лёнька добыл мёд в диком улье, спрятанном в расщелине скалы

Правда, вспоминать об этом было больновато. Пчёлы, как выяснилось, вовсе не были рады делиться своими запасами. Лёнька тогда бежал от них, как спринтер на Олимпиаде, размахивая веткой и визжа от боли. Но всё-таки добыл своё трофейное лакомство.

По вечерам Лёнька часто сидел у костра — пламя потрескивало, искры взлетали вверх и гасли в темноте. Он ел сладкий мёд с поджаренными фруктами, запивал горячим чаем, который варил из самых разных трав, найденных на острове. У каждой был свой вкус — то мятный, то терпкий, то чуть горьковатый, но вместе они пахли удивительно. Лёнька смотрел на заходящее солнце, как оно медленно опускается за линию горизонта, окрашивая воду в золотой и розовый. И думал — о доме, о друзьях, о том, как странно устроен мир и о том, как ему повезло.

— Здорово, что Влад тогда нашёл эти часы, — пробормотал он.

Пламя отражалось в его глазах, море тихо шуршало, а где-то далеко-далеко, за сотни километров и за сотни лет отсюда, наверняка так же сидели Даник и Влад — каждый у своего костра, каждый на своём острове. И Лёньке вдруг показалось, что между ними протянулась невидимая нить — тонкая, но прочная. Настоящая дружба.

Оставалось чуть больше недели. С одной стороны, Лёнька с нетерпением ждал конца экзамена — хотелось снова увидеть друзей, поговорить, посмеяться, рассказать о своих приключениях и послушать истории остальных. Но с другой — он уже настолько привык к острову, что мысль о расставании казалась странной и даже немного грустной. Здесь всё стало своим. Пересвист птиц вместо будильника, костёр вместо лампы, и море. Оно как как старый добрый сосед, который каждый вечер приходит рассказать новости.

* * *

Лёнька шёл по берегу, лениво перебрасывая камешки в волны. Солнце было еще высоко, но жарко не было. Дул легкий бриз и от этого было свежо. Вдруг внимание мальчика привлекла крошечная тёмная точка на воде.

Он прищурился, пытаясь рассмотреть. Сначала ему показалось, что это резвится дельфин. Потом Лёнька подумал, что это какая-то крупная птица. Но точка двигалась слишком ровно, и, главное, быстро.

Лёнька уже собрался идти дальше, решив, что какая разница кто там сидит на воде, но все-таки решил присмотреться, так как «пятнышко» заметно выросло в размерах. Оно уверенно приближалось к берегу, оставляя за собой длинный белый след.:

Сердце у Лёньки забилось чаще. Теперь сомнений не было — это была лодка. Настоящая, деревянная лодка, с выцветшими бортами и тяжёлыми вёслами, которые мерно уходили в воду.

Четверо гребцов работали синхронно, будто одно целое. Лодка скользила к берегу уверенно и стремительно. На носу стоял человек в длинной рубахе и широкополой шляпе. Он держал подзорную трубу и внимательно всматривался вперёд, время от времени прикладывая ладонь к глазам, чтобы не слепило солнце.

— Вот это да… — выдохнул Лёнька. — Ещё немного — и я поверю, что попал в фильм про пиратов.

«Вот тебе и необитаемый остров…» — подумал Лёнька спустя несколько минут.

Он даже усмехнулся про себя:

— Надо будет потом сказать Инструктору, что его разведка дала маху.

Лёнька сел на ближайший камень, пытаясь собраться с мыслями.

Он стал перебирать в голове варианты, что сказать, когда к нему обратятся? Может, это туристы, случайно причалившие к острову? Тогда придётся притвориться… кем? Робинзоном? Отдыхающим, которого занесло течением? А может, это дейсвительно пираты? Тогда лучше спрятаться.

Ничего не понятно! Как эти люди вообще оказались здесь? Инструктор же ясно говорил, что всё проверено — и на сто километров, и на десятилетия вокруг — никаких следов людей. Абсолютная изоляция, говорил он. А вот тебе — пожалуйста Может, это ошибка координат? Или сбой в системе телепортации? Одно стало ясно наверняка — это точно не пятнадцатый век. Судя по одежде людей и виду лодки — скорее конец девятнадцатого.

Лодка мягко ткнулась носом в песок. Человек с подзорной трубой первым спрыгнул в воду, за ним — трое гребцов. Они подняли полы брюк, прошли несколько шагов по мелководью и выбрались на берег.

Песок под их ногами шуршал, вода стекала по сапогам, оставляя тёмные следы. Один из гребцов так и остался на своём месте. Он не спешил сходить, лишь держал вёсла и внимательно наблюдал за тем, что происходит на берегу.

Лёнька отчаянно соображал, что делать. Изобразить беспечность — будто он просто прогуливается по пляжу и вообще оказался здесь случайно? Или, наоборот, дать дёру и спрятаться в лесу?

Он стоял, словно вкопанный, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Любой вариант казался глупым.

— Отлично, — пробормотал он сквозь зубы, — экзамен по выживанию перешёл на новый уровень.

Тем не менее мужчина приближался к Лёньке.

Он шёл неторопливо, с лёгкой улыбкой на лице, и вид его не предвещал ничего плохого. Лёнька чуть выдохнул и позволил себе немного расслабиться.

Когда незнакомец подошёл ближе, он остановился, приподнял шляпу в знак приветствия и произнёс несколько фраз на языке, в котором Лёнька с трудом узнал испанский.

— ¡Oh, hola, amigo! (ола, амиго) — радостно воскликнул мужчина, расплываясь в улыбке. — ¿Eres de la isla vecina? (ерес де ла исла весина) ¿Cómo llegaste aquí? (комо ехасте аки)

Он говорил быстро, с мягким напевом в голосе, словно каждое слово было частью песни.

— No tengas miedo, chico (но тенгас мьедо, чико), — добавил он, заметив растерянность Лёньки. — Somos marineros, venimos en son de paz (сомос маринерос, венимос эн сон де пас).

Лёнька слушал, кивая, хотя понимал из сказанного едва ли пару слов.

«Амиго… чико… ага, значит, друг и мальчик. Уже что-то», — подумал он, стараясь сохранить уверенный вид.

— Э… си, — выдавил он, улыбнувшись так, будто всё прекрасно понял.

Пока они беседовали, Лёнька и не заметил, как трое мужчин подкрались сзади. Он услышал слабый хруст песка, будто кто-то наступил на сухую ветку, — и только начал оборачиваться, как кто-то сзади резко толкнул его в плечо. Земля выскочила из-под ног. Лёнька рухнул лицом вниз. Он инстинктивно попытался подняться, но не успел — двое схватили его за руки и заломили так сильно, что в плечах хрустнуло.

— Эй! Отпустите! — выкрикнул он, пытаясь вырваться, но ни тут то было. Лёнька был мальчиком сильным, но разве он мог одолеть трех взрослых мужчин.

Лёньку рывком перевернули на спину. Песок заскрипел под лопатками, солнце ослепило глаза. Он успел лишь коротко вскрикнуть, но звук тут же пропал под тяжестью тел.

Один из мужчин уселся прямо ему на грудь, прижимая так сильно, что Лёнька едва мог дышать. Двое других склонились по бокам — один удерживал его правую руку, другой левую, вдавливая запястья в песок. Ленька не мог даже шевельнуться.

Он дёрнулся, пытаясь вырваться, но бесполезно — воздух свистел в горле, силы уходили. Перед глазами мелькал лишь кусочек неба и лицо мужчины, нависшего сверху — смуглое, покрытое потом, с решительным и холодным выражением.

Сердце у Лёньки бешено колотилось. Что сейчас будет? — пронеслось в голове.

Мужчина в шляпе подошёл ближе. Его шаги по песку звучали ровно и уверенно. Он нагнулся, на мгновение встретился с Лёнькой взглядом. Мужчина спокойно наклонился к правой руке мальчика, отстегнул часы и аккуратно положил их в небольшой металлический ящик, который достал из внутреннего кармана. Крышка щёлкнула и мужчина убрал ящик обратно.

— Todo. Es hora de volver (тодо. эс ора де вольвэр) — произнёс он негромко.

Судя по всему, это означало, что пора уходить. Верзилы поднялись. Лёнька, едва почувствовав, что хватка ослабла, вскочил и бросился на ближайшего бандита. Но тот лишь коротко взмахнул рукой. В следующее мгновение перед глазами мальчика мелькнула вспышка. Он упал на песок и потерял сознание. Когда Лёнька очнулся, солнце уже клонилось к закату. Берег был пуст. Ни лодки, ни мужчин — ничего.

Он поднял руку… часов тоже не было.

Глава 4. Граф

Лёнька поднялся с трудом. Голова гудела, будто внутри кто-то бил в огромный барабан. Он пошатнулся, моргнул и, стараясь сохранять равновесие, двинулся к воде.

Море встретило его прохладой. Лёнька зашёл по колено, потом по пояс — и, не выдержав, нырнул с головой. Вода была достаточно прохладной, чтобы освежить мальчика. Он вынырнул, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу. Теперь он снова чувствовал себя способным размышлять.

“Итак”, — подумал он, выбравшись на берег и растянувшись на тёплом песке, — “кто-то похитил мои часы”.

Он прикрыл глаза, стараясь упорядочить мысли. В том, что это было не случайное ограбление, Лёнька не сомневался ни секунды. То, как действовали бандиты — слишком быстро и слишком точно — выдавало их намерение. Они точно знали зачем пришли.

— Нет! Это не просто случайные воры, — пробормотал он вслух, — они охотились именно за часами.

Он вспомнил, как двое держали его за запястья, намертво прижимая руки к земле, не давая ни малейшего шанса дотянуться до кнопки.

“То есть, — они знали, что это не простые часы, а телепорты”, — продолжал размышлять Лёнька, — “и знали, что они будут у меня здесь на этом острове. Но откуда?”

Потом мысли Лёньки свернули в другое русло. Как же он теперь вернётся домой?

Раньше у него было всего два варианта. Первый — в экстренной ситуации использовать кнопку аварийного возврата, чтобы попасть прямо в Школу. Второй — дождаться конца экзамена, после чего часы автоматически перенесут его туда же.

Но и тот, и другой вариант требовали одного — часов.

А их больше не было.

Лёнька сел, сжал руками колени и уставился на горизонт. Море было спокойным, даже слишком. Словно нарочно издевалось своим безмятежным видом.

— Ну и что теперь? — пробормотал он. — Стоит ли ждать, пока за мной пришлют спасательную экспедицию? Или… придется остаться здесь на веки вечные?

Он оглядел пустынный берег — тонкая полоса песка, редкие кусты, следы его босых ног, которые ветер уже начал стирать.

— Только не говорите, что это тоже входит в экзамен, — пробурчал он и тяжело вздохнул.

Лёнька стал вспоминать лекции профессора Брауна по теории времени. Это было нетрудно — профессор обладал редким даром говорить так, что даже самые сложные вещи становились почти понятными.

Профессор никогда не читал с листа и не бубнил формулы. Он рассказывал. Увлечённо, с жестами, с примерами, с тем самым блеском в глазах, из-за которого даже самые сонные студенты сидели, раскрыв рты.

Лёнька прикрыл глаза. Шум моря сменился тихим гулом знакомого класса.

Вот он снова сидит за своей партой. По старой привычке крутит в пальцах карандаш. На соседних партах Даник и Влад. Все напряженно слушают. На стене мерцает голографическая доска.

А впереди, как всегда, профессор Браун — немного растрёпанный, с вечным мелом в руках и его следами на рукавах (несмотря на все достижения науки, Браун любил мел и доску). У профессера был взгляд человека, который в любую секунду может забыть обо всем на свете, если в голову придёт новая идея. Он не просто ходит взад-вперёд по классу, он проносится по рядам как вихрь.

— Система темпоральных ретрансляторов была размещена на земной орбите в 10-м веке, — профессор Браун поднял указательный палец, — поэтому перемещение во времени возможно только до этого предела. Так что, если вы мечтали увидеть, как строились египетские пирамиды или как Юлий Цезарь пересекает Рубикон — увы, придётся довольствоваться учебниками.

Поднялось несколько рук. Но профессор Браун лишь усмехнулся — он и так знал, что какие вопросы сейчас прозвучат. От класса к классу ничего не меняется!

— Вы хотите спросить, — начал он, обводя взглядом аудиторию, — как ретрансляторы могли быть размещены в 10-м веке, если изобрели их только в 22-м?

Руки опустились. Профессор оказался прав. Он сделал паузу и сам же ответил:

— Очень просто. Точно так же, как копают метро. Когда тоннели уже готовы, можно спокойно ездить от станции к станции. Но кто-то ведь должен был сначала всё это прорыть. Метр за метром.

— Перемещение во времени вполне возможно и без ретрансляторов, — продолжал Браун, в очередной раз проходя вдоль рядов. — Но только в пределах нескольких минут… ну, в лучшем случае — часов.

Он остановился у доски, взял мел и нарисовал длинную линию.

— Вот она, — сказал профессор, — наша временная ось.

На линии он поставил несколько точек и соединил их дугами.

— Сначала учёные могли сделать лишь крошечный шаг — на несколько минут назад. Потом чуть дальше — на день, на месяц, на год. В каждом таком «временном прыжке» они ставили небольшой темпоральный ретранслятор, вроде станции в тоннеле метро. Оттуда можно было уже безопасно перемещаться вперёд и назад. Потом эти временные темпоральные (простите за тавталогию) ретронсляторы убирали и ставили один большой, стационарный.

Он отступил на шаг и указал мелом на одну из точек:

— Вот здесь, например, появилась первая стабильная станция — рубеж 21 века. Потом ещё одна — уже конец 20-го. И так, шаг за шагом, век за веком, человечество пробиралось внутрь времени, оставляя за собой цепочку ретрансляторов, пока не дошло до самого предела — 10-го века.

— К каждому временному ретранслятору, — продолжал профессор, снова берясь за мел, — привязывалась сеть пространственных.

Он быстро наметил на доске несколько окружностей вокруг одной точки.

— Видите? — сказал он, постукивая мелом. — Временной ретранслятор отвечает за «когда». А пространственные — за «где». То есть, скажем, если этот ретранслятор расположен в 10-м веке, то вокруг него создаётся целая сеть координатных узлов, которые покрывают всё пространство.

Он повернулся к классу.

— Благодаря этому, — продолжал профессор, — путешественник может попасть не просто в нужное время, но и в нужное место. Без пространственных узлов всё было бы куда печальнее.

Он повернулся к доске и ткнул мелом в одну из точек:

— Представьте, вы телепортируетесь в 1450 год, но только в одну фиксированную координату. А дальше — извините, никаких «прыжков» по местности. Хотите увидеть Париж? Придётся идти пешком. Или, если повезёт, доехать на осле.

Класс дружно засмеялся. Профессоор тоже.

— Поэтому временной ретранслятор — это как главная станция, а пространственные — ответвления и туннели, которые ведут к безопасным выходам. Всё вместе образует сеть — точную, как швейцарские часы.

Он повернулся к ученикам и заговорил живее:

— Именно так всё и началось. Первые учёные перемещались всего на секунды, потом на минуты, потом — на часы. Они осторожно продвигались назад, шаг за шагом, как спелеологи в тёмной пещере, прокладывая путь через века. Так, медленно и почти незаметно, человечество пробралось внутрь времени.

— А как часто размещены временные ретрансляторы? — спросил кто-то с задней парты.

Профессор оживился, будто именно этого вопроса и ждал.

— Отличный вопрос! И, между прочим, очень глубокий! — сказал он, указывая мелом на временную линию. — Ретрансляторы размещены неравномерно. В среднем — один каждые пятьдесят лет. Но есть эпохи, где их гораздо больше.

Он обвёл несколько точек в правой части линии.

— Например, восемнадцатый, девятнадцатый и двадцатый века, — говорил профессор, указывая мелом на линию времени. — Настоящий фейерверк прогресса!

Он обвёл три отрезка дугами и стал перечислять, оживляясь всё больше:

— 18-й век — эпоха открытий и идей. Изобретение парового двигателя, расцвет науки, путешествия Джеймса Кука, промышленная революция в Англии, первые фабрики и машины, которые изменили жизнь целых стран.

Он щёлкнул пальцами и перешёл к следующему веку:

— 19 век — это уже железные дороги, телеграф, электричество. Пароходы бороздят океаны, фотография впервые запечатлевает время, а Эдисон и Тесла закладывают основы того, чем вы теперь пользуетесь каждый день. Человечество научилось соединять города проводами и континенты — рельсами.

Профессор сделал шаг назад, нарисовал длинную стрелу, соединяющую три века.

— А 20-й век... — он чуть прищурился. — Полёты в космос, атомная энергия, компьютеры, интернет.

Он усмехнулся:

— Темпоральные строители шутили, что это сплошная строительная площадка времени — темпоральные ретрансляторы установили каждые 10 лет!

— Из этого следует… — начал Даник, но не успел договорить.

Профессор оживился еще больше, будто регулятор вдохновпения внутри него выкрутили на максимум.

— Вот именно! — перебил он с блеском в глазах. — Из этого следует, что перемещаться можно не куда угодно, а только в те точки, где установлены ретрансляторы.

Он быстро написал на доске крупно 1450 и обвёл цифры мелом.

— Скажем, ближайший ретранслятор находится в 1450 году. Значит, вы можете попасть только туда. Хотите — хоть на неделю, хоть на пять минут. Но если вам почему-то приспичило в 1451-й — придётся прожить там целый год, пока поток времени сам не доведёт вас до нужной даты.

— Так было, — продолжал профессор, размахивая мелом, — до тех пор, пока не был открыт эффект временного скольжения Тельмана.

Он произнёс это название с таким восторгом, будто лично знал Тальмана. Хотя может и знал. Профессор умел удивлять.

— Благодаря эффекту Тельмана, — продолжал он, — путешественник, оказавшийся возле активного ретранслятора, мог «соскользнуть» на соседние временные слои, не дожидаясь естественного хода года. Проще говоря, появилась возможность передвигаться не только через ретрансляторы, но и между ними — внутри временного поля.

Он сделал паузу и, наклонив голову, добавил:

— Правда, сам изобретель, когда решился испытать новый метод, провёл три недели в какой-то безымянной пустыне. Без воды, без связи и без понятия, в каком он вообще веке. Его еле спасли. И то — чудом.

Ребята слушали заворженно.

Профессор развёл руками:

— С тех пор в историю это открытие вошло под названием «Скольжение Тельмана» — в честь того самого несчастного.

— Разумеется, — продолжал профессор, — ваши часы для сколожения Тельмана не подходят. Они питаются энергией ретрансляторов, а те, в свою очередь, — энергией Солнца.

Он постучал мелом по доске, где уже нарисовал огромный круг и нарисовал «☀».

— Кстати, — добавил он почти небрежно, — из-за этого продолжительность жизни нашего светила сократится на…

Он быстро прикинул что-то в уме, щёлкнул пальцами и произнёс:

— ...три минуты сорок две секунды.

Класс взорвался смехом.

— Ну да, — добавил профессор, — не впечатляет, согласен.

— Так вот — продолжал профессор, — для скольжения нужен автономный источник энергии. А он, как вы понимаете, в наручные часы не поместится.

Он нарисовал на доске вытянутый силуэт, похожий на каплю.

— Поэтому существуют специальные аппараты — хрономические челноки, — профессор обернулся к классу. — Это такие машины для перемещения во времени без жесткой привязки к ретрансляторам.

Он что-то нажал и перед учениками появилось изображение гладкого, обтекаемого корпуса, похожего на смесь мини-самолёта и подводной капсулы.

— Бывают двухместные и пятиместные модели, — продолжал он. — Первые — лёгкие, скоростные, чаще всего используются для разведки и кратких миссий. Они маневренные, но тесные. Внутри только два кресла, пульт управления и энергоячейка.

Он переключил изображение, и на экране появилась более крупная версия с прозрачным куполом и короткими стабилизаторами по бокам.

— А вот пятиместный челнок — совсем другое дело. Настоящий «временной внедорожник». Кроме пассажиров, у него есть большой отсек, в котором есть все что нужно. Достаточный запас энергии, небольшая лаборатория и даже операционный стол.

Профессор улыбнулся и добавил с ноткой гордости:

— Мы называем их просто — Хомы. Но поверьте, каждый из них — это маленькое чудо инженерии. И, если всё сделать правильно, он доставит вас куда угодно… ну, почти куда угодно.

Он обернулся к аудитории и добавил с довольной улыбкой:

— Управлять Хомами нужно крайне осторожно. Здесь недостаточно нажать одну кнопку. Требуется настоящий профессионализм.

— Если не рассчитать поток, — продолжал он, — такой Хома может унести вас куда угодно. И самое страшное — за нижнюю границу времени. Окажитесь ниже десятого века — и всё, пиши — пропало. Там ретрансляторов нет, поэтому обратно выбраться невозможно.

Он замолчал на секунду и тихо добавил:

— К сожалению, история хронопутешествий знает такие случаи. Несколько агентов пересекали эту границу. С тех пор от них — ни сигнала, ни следа.

— Они умерли? — ахнула Катька, вытаращив глаза.

— В конечном итоге, да, — кивнул профессор Браун, — но прежде они прожили довольно долгую жизнь. Правда, не в своём веке. — Он сделал паузу и добавил таинственным голосом, — Кстати, от одного из них мы всё же получили весточку. Хотите покажу?

Класс загудел, стулья заскрипели — все вскочили на ноги.

Профессор опять включил экран. На нём появилась фотография древней стены, покрытой трещинами.

— Это церковь Святой Ирины, — сказал он. — Самое старое христианское здание Константинополя, нынешнего Стамбула. Её построили ещё в IV веке, когда Римская империя только принимала христианство. Здесь венчались императоры, хранились святыни, а после захвата города храм стал арсеналом для оружия, а затем музеем. Сейчас — это тихое место, куда почти не заходят туристы.

Он сделал шаг к экрану и указал лазерной указкой на угол фрески. Изображение увеличилось.

— Но самое интересное — вот это. На древней фреске мы обнаружили крошечные символы, которых показались несколько странными. При анализе оказалось, что это не просто орнамент, а закодированное послание. Его оставил наш агент — тот самый, которого в результате небольшой аварии выбросило за Нижний Предел времени.

Он посмотрел на ребят, глаза блеснули.

— Послание удалось расшифровать только частично, — продолжал профессор, медленно прохаживаясь вдоль рядов, — но в нём есть дата (причем в том летоисчислении, к котому привыкли мы, а не в том, которое использовалось тогда), имя агента и несколько слов.

— Каких? — нетерпеливо спросила Катька.

Браун улыбнулся уголком губ:

— Довольно банальные. «Всем привет. У меня всё ок. Узнал …». Дальше неразборчиво.

Влад задумался. Он представил себе человека, оказавшегося один на один с прошлым — без связи, без друзей, без надежды вернуться. Византия… каменные улицы, запах ладана из храмов, шум базаров, где кричат торговцы на непонятных языках. И среди всего этого — кто-то из их времени, с часами на руке и знанием, которого вокруг ещё не существует и которое, по большому счёту, совершенно бесполезно.

«А если бы я оказался там? — подумал Влад. — Смог бы я выжить?»

Он вздохнул и посмотрел на профессора. Тот стоял у доски и наслажался произведенным впечатлением.

— Есть ещё одно важное дополнение, — произнёс профессор Браун, поправляя очки и постукивая мелом по доске. — Перемещение Хома создаёт темпоральное возмущение.

Он обвёл на схеме две точки и провёл между ними волнистую линию.

— Поэтому правилами строго запрещено использовать Хомы таким образом, чтобы два челнока — или даже один и тот же, но в разные моменты времени — находились ближе друг к другу, чем на триста километров и на шестьдесят дней по временной шкале.