Команда Л.Д.В. Книга 2. Агенты

— Ты серьёзно?

— Именно, — спокойно ответил Даник. — Имя редкое, и звучит достаточно серьёзно!

Госпожа Эвелин едва заметно кивнула.

— Хороший выбор, Гийом.

Лёнька оглядел всех и вздохнул:

— Значит, Леон, Жан, Анри и Гийом…

— Теперь, — снова заговорила госпожа Эвелин, — когда вы выбрали имена, вам необходимо запомнить легенду.

— Что? — насторожился Лёнька, — легенду, то есть сказку?

— Легенда — это не сказка, — спокойно пояснила она. — Легенда — это ваша выдуманная биография. Кто вы. Откуда. Почему здесь. Куда направляетесь. И главное — чтобы вы все рассказывали одно и то же. В XVII веке люди к чужакам относились с подозрением. Особенно если чужак сначала говорил, что он из Нанта, а через неделю вдруг сообщил, что из Лиона, а через пару дней назвал своим родным городом Марсель.

Она сделала шаг к столу, на котором уже светилась проекция карты.

— Вы родились и выросли во Франции, но волею обстоятельств оказались в Берлине. На дворе — конец XVII века. Почему именно Берлин? Это один из немногих городов, который принимает беженцев из Франции.

— Гугенотов? — тихо уточнил Даник.

Госпожа Эвелин коротко кивнула.

— После отмены Нантского эдикта многие протестанты покинули Францию. Кто-то добрался до Голландии, кто-то — до Англии. А кто-то — сюда, в Бранденбург. Курфюрст открыл для них границы.

Лёнька кивнул.

— То есть… мы беженцы?

— Да. Вы прибыли в Берлин вместе с потоком французских семей. Вас четверо.

— Можно мы будем братьями? — спросил Лёнька.

— В это никто не поверит, — ответила Завуч, — так как вы, во-первых, одного возраста, а во-вторых, слишком не похожи друг на друга. Вы - просто друзья. Ваши семьи шли одним караваном, но по пути вы потерялись.

Госпожа Эвелин как обычно говорила спокойно, но теперь в её голосе появилась другая интонация — не сухая учебная, а почти живая.

— Итак, напрягите всю свою фантазию и представьте. Осень 1685 года. После отмены Нантского эдикта протестантские семьи бегут из Франции. Так как формально эмиграция из страны запрещена, то люди покидают страну тайно — ночью, по просёлочным дорогам, через поля и леса.

Лёнька перестал ерзать.

— Вы шли в потоке людей, который тянулся по дороге, как длинная, усталая змея. Впереди вас повозка с перекошенным колесом, за ней — женщина с узлом на спине, дальше — мальчишка, который всё время оглядывается, не отстал ли его пожилой отец.

Кто-то прижимал к груди Библию, завернутую в платок, как самую большую драгоценность. Кто-то нёс инструменты — молоток, ножницы, ткацкий челнок. Это все очень пригодится, чтобы начать новую жизнь на новом месте.

Скрипят колёса, тихо фыркают лошади. Иногда кто-то спотыкается. Тогда начинается суматоха, но поток не останавливается — он только чуть замедляется и снова — все дальше и дальше, к свободе.

Хотя все обсуждают текущие положение, но никто толком не знает, что ждёт их дальше. Но одно было ясно всем — назад дороги нет.

Часть каравана добралась до Нидерландов. Там были организованоы официальные точки приёма. В Амстердаме (столица Республики Соединённых Провинций — именно так в 1695 году официально называли Нидерланды) беглецов регистрировали, выдавали деньги и направляли дальше. Другие шли через Франкфурт-на-Майне или Кёльн. Там можно было получить специальные паспорта — пропуска и помощь для дальнейшего пути по Рейну.

— То есть, по реке? — спросил Влад.

— Да, по реке. На больших деревянных баржах. Это не современные комфортабельные суда. Баржи идут медленно. Но все невзгоды пути людям помогает перенести надежда. Скоро их примут в гостеприимном Бранденбурге и помогут встать на ноги.

— А что потом? — спросил Костя.

— Представьте морской порт в Гамбурге. Людей очень очень много. Каждый торопится, потому что хочет получить лучшее место.

Она сделала паузу.

— И вот в такой суматохе вы и разминулись с родителями. Вы пытались их найти, но не смогли. Может, их задержали для регистрации. Может, их отправили другим маршрутом — через Клеве в Бранденбург. Поэтому вы решили остановиться в Берлине, так как именно об этом городе ваши родители говорили чаще всего. Вы подумали, что ваши родители будут искать вас именно в Берлине.

Тем более, что в Берлине к тому времени уже сформировалась французская община. Там есть и церковь, и школа. Там помогают беженцам найти жилье и работу на первое время.

Она посмотрела на них внимательно.

— Это правдоподобно. И это объясняет, почему вы держитесь вместе и почему с вами нет старших.

Мальчики молчали, впечатлённые картиной прошлого, которое скоро станет их настоящим.

Тишину разрезал Лёнькин голос:

— А деньги? У нас будут деньги?

Госпожа Эвелин слегка приподняла бровь.

— Практичный вопрос, Леон.

— Я просто уточняю, — буркнул он. — На голом энтузиазме далеко не уйдёшь.

— Мы выдадим вам немного денег, — сказала она. — Но именно немного. Вы же беженцы.

Она подошла к столу и положила на него несколько монет.

— В Берлине конца XVII века в ходу в основном талеры и их дробные части — грошены, пфенниги. Талер — крупная серебряная монета. Тяжёлая и большая — почти с ладонь подростка. На ней изображен профиль курфюрста или герб с орлом.

Лёнька осторожно взял одну.

— Тяжёлая…

— Да, это настоящее серебро, — спокойно ответила Эвелин, — Один талер — это серьёзная сумма для простого ремесленника. За него можно купить приличное количество хлеба или оплатить ночлег на несколько дней.

Она подвинула к ним мелкие монеты.

— А вот это — грошены и пфенниги. Мелочь. Обратите внимание на неровные края. Их чаще всего держат в кармане, где они деформируются.

— А у нас сколько? — спросил Костя.

— По несколько грошенов на каждого. И один талер — на всех. Спрятанный у Анри.

Влад кивнул, принимая это как должное.

— Этого достаточно, чтобы купить хлеб, тёплый плащ с рук или заплатить за угол в доме, — продолжила она. — Но недостаточно, чтобы выглядеть подозрительно обеспеченными.

Лёнька задумчиво покрутил монету.

— А если нас ограбят?

— Тогда вы будете вести себя как настоящие беженцы, — спокойно ответила госпожа Эвелин. — Сначала попробуете не допустить этого. А если уж случится — тогда придется искать работу.

Она посмотрела на них серьёзно. Теперь в её голосе не было ни иронии, ни сухой учебной строгости.

— Ребята… я очень переживаю за вас.

Мальчики замерли. Даже Лёнька не пошутил.

— Вы отправляетесь не на тренировку, — продолжила она. — Это реальное и очень очень сложное задание. Вы попадете в чужую эпоху.

Завуч медленно прошлась вдоль стола.

— Мы не сможем вмешаться, если что-то пойдёт не так. Не сможем появиться в нужный момент.

Влад чуть сжал кулаки. Даник опустил глаза, обдумывая услышанное. Костя сглотнул.

— Всё, что у вас будет, — это ваша легенда, ваши головы, ну и, конечно, ваша дружба, — тихо сказала она.

Повисла тяжёла пауза.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, — добавила она мягче. — Но я хочу, чтобы вы понимали: там нельзя действовать сгоряча и уж точно нельзя геройствовать ради того, чтобы просто произвести впечатление.

— Теперь поговорим насчёт часов, — продолжила госпожа Эвелин, и в голосе снова появилась деловая чёткость.

Лёнька тут же оживился:

— Наконец-то что-то приятное.

— Не спеши радоваться, Леон. В XVII веке часы действуют точно так же, как и в XXI. Сеть пространственных ретрансляторов уже сформирована, поэтому метки активны и вы сможете перемещаться от метки к метке без ограничений.

Влад кивнул. Даник слушал внимательно, будто ждал подвоха.

— Но есть одно существенное отличие, — продолжила она. — В XVII веке наручных часов не существовало.

— Совсем? — уточнил Костя.

— Да, совсем. Были карманные часы — тяжёлые, с крышкой и на цепочке. И то такие часы были далеко не у всех, а только у состоятельных людей. Наличие часов у простого ремесленника или тем более беженца вызовет большие вопросы.

Лёнька машинально прикрыл запястье.

— Значит… на руке носить нельзя?

— Нельзя, — твёрдо сказала Эвелин. — Ни при каких обстоятельствах.

— Часы должны быть спрятаны. Например, их можно вшить в подкладку жилета или закрепить внутри пояса или спрятать в узелке с вещами.

— А если понадобится срочно переместиться? — спросил Даник.

— В этом-то и проблема. Быстро воспользоваться не получится.

Влад аккуратно взял часы и перевернул их в ладони.

— Помните, — добавила господа Эвелин, — в XXI веке часы — обычный предмет, а в XVII веке — это невозможное устройство. Если его заметят у вас, то ваша миссия будет провалена.

— Значит, часы — наше преимущество, но и наш главный риск.

— Именно, Анри, — кивнула госпожа Эвелин. — Пользоваться — осторожно. Показывать — никогда.

— У меня вопрос, — сказал Даник.

— Задавай.

— Можем ли мы воспользоваться часами, чтобы вернуться в Школу? Или… — он чуть замялся, — куда-нибудь ещё. Например, домой. В Москву. На время.

— Ага, — вставил Лёнька. — Чайку попить, в тик-токе посидеть.

— С этим тоже есть проблема, — начала объяснять госпожа Эвелин..

— Пространственные ретрансляторы действительно покрывают сто процентов территории Земли. В этом плане вы свободны перемещаться куда угодно, если в этой точке есть метка.. Но временные… — она чуть замедлила речь, — как вы помните из лекций профессора Брауна, расположены лишь в строго определённых точках времени.

— Да точно… — нахмурился Даник, — в 19-веке их довольно много, а вот в 17 они вроде расположены раз в 50 лет.

— Именно так. Вы попадаете в ближайшую доступную временную точку. А дальше — либо добираетесь до нужного времени естественным образом… проживая его… — она многозначительно посмотрела на Лёньку, — либо используете Хом.

— А Хом у нас, как нас учили, капризный товарищ, — пробормотал Влад.

— Не капризный, а ограниченный, — поправила Эвелин. — У него есть пределы нагрузки и диапазон допустимых скачков.

— Помню, помню — сказал Лёнька.

— Поэтому, — продолжила Эвелин, — если кто-то из вас вернётся в Школу или на любую нашу базу в год, где есть временные ретрансляторы, или тем более домой, то обратно к своей команде вернуться уже не получится. Для него миссия на этом закончится.

Завуч посмотрела на мальчиков и решила объяснить ещё раз.

— Итак, смотрите. Временной ретранслятор расположен в 1685 году. При перемещении в этот год вы оказываетесь на нашей базе в Амстердаме. Именно в этом году и на эту базу прибыл агент Артур. Он обосновался в том времени. Затем на базу в 1685 году прибыл агент Галахад, который сразу после прибытия, воспользовавшись Хомом, отправился в 1695 год.

— Почему они не встретились? — спросил Даник. — Если они прибыли на одну и ту же базу и в один и тот же год?

— Отличный вопрос, — похвалила Эвелин. — Но удивляюсь, что профессор Браун не объяснил вам этого. Я давно замечаю, что на своих уроках он слишком увлекается опытами и рассказами, поэтому иногда упускает главное. Придётся сделать ему выговор.

Мальчики уже хотели возразить — им очень нравились уроки старого профессора, — но Эвелин жестом остановила их.

— Темпоральные базы устроены так, что не могут одновременно принять нескольких путешественников. После установки и инициализации база настроена на 1 января текущего года. Когда прибывает путешественник, возникает темпоральное возмущение — подобное тому, которое создаёт Хом. Оно, как вы помните, равно шестидесяти суткам.

— Поэтому база автоматически перестраивается. И следующий путешественник прибудет уже не 1 января, а 2 марта 1685 года. А следующий — ещё через шестьдесят суток, то есть 1 мая 1685 года.

Она сделала паузу и добавила:

— Именно поэтому, если год требует активных перемещений, приходится строить несколько баз — в разных городах и не ближе трёхсот километров друг от друга. Иначе темпоральные возмущения начнут накладываться, и система станет нестабильной.

— У меня ещё один вопрос, — сказал Даник. — Когда мы учимся в Школе, нас каждую неделю отправляют домой. Но в наших годах нет такого количества временных ретрансляторов. И всё же мы возвращаемся не на базу, а точно в то место и в то время, откуда ушли. Как это работает?

— Ох, похоже, профессору всё-таки не избежать выговора, — улыбнулась завуч, что было для неё крайне несвойственно. Казалось, будто функция растягивания губ у неё давно отключена.

— На самом деле этот эффект до конца ещё не изучен. Существует понятие естественного течения времени. У каждого человека оно своё. Темпоральное поле, благодаря которому мы вообще можем путешествовать во времени, каким-то образом «выталкивает» человека обратно в его собственное естественное течение. И для этого не нужны ни ретрансляторы, ни метки.

Она чуть помолчала, подбирая сравнение.

— Это похоже на поплавок. Если насильно опустить его на глубину, а потом отпустить, он сам всплывёт на поверхность.

* * *

— А теперь вам нужно выучить языки и некоторые особенности местной культуры, — сказала Завуч.

Госпожа Эвелин повела ребят в южное крыло Школы. Обычно это место было запрещено для посещений, но сейчас их там уже ждали. В довольно просторном кабинете расположился целый комплекс.

— Система вживления знания, — с гордостью стал рассказывать молодой человек, который встретил их. — Последняя разработка нашего научного отдела. Языковые пакеты, исторический контекст, культурные маркеры, бытовые привычки, жесты, даже типичные ошибки акцента — всё можно загрузить в память за несколько минут.

Лёнька подозрительно прищурился:

— То есть… как в игре? Нажал кнопку — и ты уже профессор?

— Почти, — улыбнулся молодой человек.

Лёнька шагнул ближе к установке. В центре комнаты стояло кресло, похожие на стоматологические, только вокруг них тянулись тонкие светящиеся кабели и прозрачные панели с бегущими строками.

— Какие именно языки? — деловито спросил он.

— Французский и немецкий XVII века, — ответила госпожа Эвелин, — Вам нужно не просто знать их, они должны стать вам родными.

Даник уже стоял возле консоли и внимательно изучал интерфейс.

— Это нейросинаптическая стимуляция? — спросил он, указывая на большой блок, покрытый информационными панелями.

Молодой человек удивлённо посмотрел на него:

— Да. Но с адаптацией под возрастной кортикальный профиль и ограничением глубины синаптической интеграции. Мы не «перепрошиваем» память, а лишь усиливаем формирование временных нейронных связей с последующей естественной консолидацией.

— Я читал об этом в школьной библиотеке, — кивнул Даник.

— А какие-нибудь побочные эффекты есть? — спросил Лёнька, — ну типа того, что я забуду русский или начну путать таблицу умножения?

— Ты и так ее путаешь, — вставил Влад.

— Не поспоришь, — согласился Лёнька.

— Надо начинать, — скомандовала Завуч.

Лёнька залез в кресло первым.

— Сколько времени займёт загрузка? — спросил он.

— Пять минут на язык, пять — на культурный модуль, — ответил техник.

— Постойте, — вдруг вспомнил Лёнька, — вы же тогда в столовой сказали, что таких устройств нет!

— Не придумывай, — ответила госпожа Эвелин, — я не сказала, что их нет, я сказала, что мы отказались от их использования для обучения, так как они плохо сказываются на способности к обучению, но в экстренных ситуациях для срочной подготовки агентов мы их продолжаем

Эвелин продолжила.

— Такие системы действительно существуют давно. И работают эффективно. Даже слишком эффективно. Такие системы загружают готовые знания, но так как человек не проходит через процесса поиска, не совершает ошибок и не прилагает усилия, то …— она слегка постучала пальцем по виску, подбирая подходящее слово и подобрав его остановилась.

Влад тихо добавил:

— Нейронные связи формируются устойчивее, когда человек сам доходит до вывода.

Госпожа Эвелин одобрительно кивнула.

— Верно. При регулярном использовании “вживления” способность к самостоятельному обучению снижается.

— Понятно, — сказал Лёнька и опять полез в кресло.

Панели вспыхнули мягким голубым светом. Тонкие дуги опустились к голове Лёньки. В воздухе раздалось тихое гудение.

— Начинаем, — произнёс техник.

Мир будто слегка накренился. В голове появились звуки — чужие слова, фразы, обороты. Вначале они просто звучали в голове как шум улья. Потом стал проступать смысл отдельных слов, а затем что-то вспыхнуло и вместо непонятного шума появилась речь.

Лёнька моргнул.

— Je m’appelle…(Жё мапэ́ль) — начал он и тут же замолчал, поражённый. — Я… я знаю, что это значит.

Свет включился.

— Готово, — объявил техник.

Лёнька вылез из кресла так резко, что чуть не оторвал один из датчиков, который техник еще не успел открепить. Он моргнул, потряс головой — и вдруг заговорил.

— Bonjour, messieurs! Je m'appelle Léon. Je viens de Berlin et je cherche du travail. (Бонжу́р, месьё́! Жё мапэ́ль Лео́н. Жё вьян дё Берли́н э жё шэрш дю трава́й.)

— Так как вы, в отличие от меня — неучи и французский и немецкие языки вам неизвестны, то я переведу.

— Здравствуйте, господа! Меня зовут Леон. Я из Берлина и ищу работу.

Лёнька остановиться уже не мог.

— Je parle très bien français, parce que je suis né et j’ai grandi dans ce merveilleux pays. (Жё парль трэ бьян франсэ́, парс кё жё сюи нэ э жэ гранди́ дан сё мэрвёйё пэи́.)

— Я очень хорошо говорю по-французски, потому что родился и вырос в этой замечательной стране.

— Ne vous inquiétez pas, je suis un bon et honnête garçon. (Нё ву зэнкьетэ́ па, жё сюи эн бон э онэ́т гарсо́н.)

— Не беспокойтесь, я хороший и честный мальчик.

Он перевёл дух, оглядел друзей и, уже с лукавой улыбкой, добавил, теперь уже на немецком.

— Und ich rede nicht zu viel … na ja, fast nie.(Унд их рэ́дэ нихт цу фи́ль … на я, фаст ни́.)

— И я не болтаю слишком много… ну… почти никогда.

Влад тихо сказал:

— Последняя фраза (да и предпоследняя) явно была с ошибкой.

После Лёньки в кресло по очереди сели Даник и Влад. Процедура прошла так же — мягкое свечение панелей, короткое гудение, несколько секунд лёгкого головокружения… и новые знания аккуратно улеглись в памяти, будто всегда там и были.

* * *

После всех этих манипуляций команда Л.Д.В., в которую временно вошёл Костя Пархоменко, поэтому ее можно было бы назвать Л.Д.В.К., вместе с Эвелин направилась в гардеробную подбирать одежду.

Гардеробная находилась на подземном уровне Школы и представляла собой длинный коридор с множеством дверей. Компания шла довольно долго, пока госпожа Эвелин не остановилась напротив двери с надписью: «Берлин. 1685–1700 гг.».

За дверью оказалась просторная комната с рядами одежды. Ряды казались бесконечными. Тёмные шерстяные кафтаны. Простые льняные рубахи. Жилеты аккуратного кроя. Бриджи до колена. Чулки. Кожаные башмаки с пряжками.

— Это… впечатляет, — сказал Костя.

— Весьма, — с лёгкой гордостью ответила завуч. — У нас собрана огромная коллекция одежды разных культур из самых разных временных слоёв.

— Я думаю, что нам нужно что-нибудь поскромнее, — сказал Даник, посмотрев на Лёньку, который уже примирял дорогой камзол с золотыми украшениями.

— Именно так, — ответила Эвелин. — Гугеноты — реформаты. В городах они одевались сдержанно. Они любили строгий крой и приглушённые цвета. Никакой показной роскоши. В среде этих людей ходила пословица, суть которой можно передать так: О человеке громче говорит его поведение, а не одежда.

Даник внимательно перебирал ткани.

— Это шерсть… довольно плотная. А это лён. Значит так, рубаха — льняная, сверху жилет, потом… — он замялся. — как это называется?… а… вспомнил - кафтан.

— Такая трёхслойность, если можно так выразится, вполне привычна для для Северной Европы, — кивнула Эвелин. — Рубаха, потом жилет или камзол, а сверху — длинный кафтан. Ну еще, конечно, бриджи, чулки и башмаки. И не забывайте про головной убор.

Влад рассматривал шляпы.

— Похоже на треуголку.

— К концу века треуголки входят в моду, — подтвердила Эвелин. — Но вам лучше взять шляпы - так привычнее.

Примерка началась.

Лёнька долго возился с чулками.

— Это точно обязательная часть? Может, ну их?

— Без чулок мы будем выглядеть странно, — сухо заметил Даник. — И замёрзнем.

Костя выбрал тёмный жилет.

— Не слишком богато?

Эвелин покачала головой.

— Вы не нищие. Вы — сыновья ремесленников. Ткань должна быть качественной, швы аккуратными, но без роскоши.

Влад провёл пальцем по строчке.

— Швы действительно аккуратные.

— Именно, — сказала Эвелин. — Качество, но без лишней показухи.

Через некоторое время мальчики встали перед большим зеркалом.

Из отражения на них смотрели не современные школьники, а четверо мальчиков конца XVII века — в тёмных камзолах, простых рубахах и широкополых шляпах.

Госпожа Эвелен посмотрела на мальчиков с одобрением.

— Ну, что осталось последнее, — сказала она.

— Что? — хором спросили ребята.

— Хорошо пообедать и отправить вас в 17 век!