
Полная версия:
Литровая банка
Он схватил банку.
Стекло было мокрое, скользкое и холодное, и в нём плескалась вода, и вода плеснула Диме по пояс, и Дима что-то крикнул. Илья прижал банку к груди обеими руками, как прижимают что-то, что боятся уронить, и попытался встать. Ноги подломились. Он упал на колено, чуть не выронил банку, поймал её, прижал снова и встал. Поляна качнулась. Он побежал.
Бежать было куда. Это единственное, что он успел понять: поляна не была круглой, она тянулась в одну сторону длинным языком между деревьями, и в той стороне, куда она тянулась, лес расступался и было светлее. Туда. Он побежал туда. Трава хлестала по джинсам, мокрая, тяжёлая, путалась в ногах. Кроссовки проваливались в мягкую землю между кочками и выходили из неё с чавканьем. Джинсы набухли от воды и стали тяжёлыми, как брезент. Дождь заливал глаза. Банка в руках была скользкой, и он перехватывал её, и прижимал локтями, и снова перехватывал, и внутри неё плескалась вода, и Дима держался за стенку и кричал что-то, но Илья не разбирал слов за шумом дождя и собственного дыхания.
Он поскользнулся на кочке и полетел вперёд. Выставил руку — ту, содранную, — и упал на неё, и боль прошила до локтя. Банку он удержал. Прижал к груди локтем, как прижимают мяч, и упал на бок, на плечо, мимо банки. Внутри плеснуло.
— Живой?! — крикнул он в банку, поднимаясь.
— Беги!!
Он побежал дальше. На ходу, не останавливаясь, он оглянулся. Он не собирался. Голова повернулась сама, как поворачивается, когда за спиной кто-то стоит.
На том конце поляны, откуда он бежал, что-то было.
Он не мог сказать что. Он видел траву — высокую траву, которая ложилась. Не от ветра — ветра не было, — а широкой дугой, от края до края поляны, как ложится трава под колесом огромной машины. Только машины не было. Трава просто ложилась, приминалась к земле, и полоса примятой травы двигалась к нему. Он видел дождь. Дождь над той частью поляны шёл неправильно: капли падали не отвесно, а загибались, изгибались внутрь какой-то высокой дуги, как вода изгибается вокруг стекла. И в этом изгибе было что-то зелёное. Тусклый зелёный отсвет, мелькнувший и пропавший, как отражение в луже. И деревья позади стояли не так. Он не мог сказать, в чём дело, но деревья за этой дугой стояли неправильно — выше, чем должны, или ближе, или под другим углом, как будто кто-то вырезал кусок пейзажа и вставил обратно, чуть сдвинув.
Звука не было — вернее, был, но Илья не разобрал его за дождём: какое-то долгое шипение, будто по мокрой траве волокли огромный брезент.
Он смотрел полсекунды. Секунду. Больше он не мог. Глаза не собирали это в одно, отказывались, соскальзывали. Он понял только одно, всем позвоночником: это движется к нему.
Он отвернулся и побежал.
Язык поляны сужался. Деревья подступали с двух сторон, и между ними было светлее, и Илья бежал к этому свету, не разбирая дороги, и в какой-то момент понял, почему там светлее.
Там кончалась земля.
Поляна обрывалась. Прямо перед ним, в трёх шагах, трава кончалась ровной рваной кромкой, и за кромкой был воздух. Он затормозил, проскользив по мокрой траве, и остановился на самом краю, и под ногами у него посыпались комья глины.
Внизу был овраг. Глубокий, крутой, с отвесными стенами рыжей глины, поросшими наверху корнями. По дну его, далеко внизу, текла вода — ручей или просто дождевой поток, мутный, рыжий. А прямо под ногами у Ильи, от самой кромки, вниз уходила траншея — промоина в глине, широкая, как жёлоб, гладкая, блестящая от воды. Она уходила вниз круто, почти отвесно, потом загибалась и терялась за выступом стены. Метров тридцать. Пятьдесят. Он не мог оценить.
— НЕ ПРЫГАЙ! — крикнул Дима из банки.
Илья оглянулся. Трава за спиной ложилась. Ближе. Намного ближе. Зелёный отсвет в дожде.
— ПРЫГАЙ! — крикнул Дима. — Прыгай, прыгай, ну!!
Илья прижал банку к груди обеими руками, развернулся боком и прыгнул.
Он не прыгнул — он сел. Он сел на край траншеи и оттолкнулся, и земля ушла из-под него, и он поехал.
Это было похоже на горку в аквапарке, если бы горку сделали из мокрой глины и забыли огородить. Он ехал на спине, на боку, снова на спине, и скорость росла так быстро, что через секунду он уже ничего не контролировал. Глина под ним была скользкой, как мыло, и холодной, и она забивалась под рубашку, за воротник, в рукава, в штанины. Он держал банку у груди правой рукой, обхватив её всей ладонью и предплечьем, прижимая к себе так, что стекло вдавливалось в рёбра. Левой рукой он пытался тормозить — хватался за стенку траншеи, за глину, за что-нибудь, — и пальцы скользили, и оставляли в глине борозды, и ничего не держали. Траншея изогнулась, и его швырнуло на стенку, плечом, всем весом, и удар отдался в зубах. Потом его развернуло ногами вперёд. Потом снова боком. Какой-то корень торчал из стенки, и он ударился о него бедром, и корень хрустнул, а может, хрустнуло что-то у него. Глина попала в рот. Он выплюнул её и не смог выплюнуть, она была везде. Он не видел ничего, кроме рыжих стенок, проносящихся мимо, и серого неба в щели наверху, и ничего не слышал, кроме шороха глины под собой и собственного дыхания. Банку он держал. Больше он не думал ни о чём. Руки, рёбра, плечо, бедро — всё это было где-то далеко. Банка была здесь, у груди, и её надо было держать.
Сколько это продолжалось, он не знал. Долго. Траншея изгибалась ещё раз, и ещё, и в какой-то момент стала положе, и скорость начала падать, и его вынесло на что-то мягкое, мокрое, пружинистое — на кучу прелых листьев и веток, нанесённую водой к подножию склона, — и он въехал в эту кучу спиной, и провалился в неё, и остановился.
И лежал.
Над ним было серое небо. Дождь падал ему на лицо. Где-то рядом шумела вода. Он лежал в куче листьев и не двигался, потому что не был уверен, что может. Плечо горело. Бедро горело. Ладонь горела. Во рту была глина. В ушах звенело. Он лежал и слушал, как звенит, и как шумит вода, и как стучит сердце.
Потом он вспомнил про банку.
Он поднял правую руку. Банка была в ней. Он прижимал её так сильно, что пальцы свело, и разжать их удалось не сразу. Он поднёс банку к лицу. Стекло было в глине, мутное, с рыжими разводами. Целое. Он повертел её, ища трещины, — целое. Внутри было темно от глины и мути, и он не видел ничего, и сердце у него сделало что-то нехорошее.

— Дима, — сказал он.
Молчание.
— Дима!
В банке плеснуло. Илья поднёс её ближе, к самым глазам, и увидел.
Дима лежал на дне, на боку, в мутной рыжей воде, которой было теперь по середину стекла, — вода плескалась выше его головы, и он барахтался в ней, пытаясь встать, и не мог встать, потому что вода качалась вместе с банкой, а банка качалась вместе с Ильёй. Он захлёбывался. Илья видел, как он выныривает, хватает ртом воздух и снова уходит под воду.
— Сейчас, — сказал Илья. — Сейчас, сейчас.
Он не знал, что делать. Вылить воду — значит вылить Диму. Наклонить банку — Дима съедет к горлышку вместе с водой. Он смотрел на банку, и в голове было пусто, совершенно пусто, как в воронке, когда кончался воздух. Потом руки сами сделали что-то. Он растопырил пальцы левой руки и прижал их к горлышку — четыре пальца поперёк горлышка, решёткой, с промежутками, — и очень осторожно наклонил банку.
Вода полилась сквозь пальцы. Рыжая, мутная, с песком. Дима съехал к горлышку и упёрся в пальцы спиной, и Илья почувствовал его — крошечное, тёплое, мокрое давление на подушечки пальцев, как если бы к ним прижался жук. Вода лилась. Дима кашлял. Илья наклонял банку всё сильнее, пока из неё не вылилось почти всё, потом медленно вернул её в вертикальное положение. Дима сполз по стенке на дно и остался сидеть в луже воды глубиной в полпальца. Он сидел, согнувшись пополам, и кашлял, долго, мучительно, и Илья держал банку перед лицом, двумя руками, и смотрел, как он кашляет, и не мог ничего сделать.
Кашель затих. Дима сидел, опустив голову, и дышал.
— Ты цел? — спросил Илья.
Дима поднял голову. Лицо было мокрое, в рыжих разводах глины, волосы прилипли ко лбу.
— Нет, — сказал Дима. Голос у него был хриплый, сорванный, тонкий. — Да. Не знаю. — Он поднял одну руку, повертел ею, потом другую. Пошевелил ногами. — Кажется, цел. Всё болит. Но кажется.
— Где болит?
— Везде, Илья. Меня три минуты мотало в стеклянной банке по оврагу. У меня болит всё, что у человека может болеть. — Он потрогал затылок и поморщился. — Затылок. Затылок особенно.
— Я старался держать.
— Я видел. Ты держал. — Дима помолчал. — Спасибо.
Они посмотрели друг на друга. Илья сидел в куче мокрых листьев у подножия оврага, по уши в глине, с банкой у лица, и в банке сидел Дима, по щиколотку в рыжей воде, размером с мизинец. Дождь падал в горлышко. Капли разбивались о дно рядом с Димой, и каждая капля поднимала маленький всплеск, почти ему до колена.
Илья открыл рот и закрыл. Он не знал, что сказать. Он хотел сказать всё сразу — что случилось, где мы, почему ты там, почему ты такой, что это было, что там гналось, где мама, где город, — и все вопросы застряли в горле, толкаясь, как люди у закрытых дверей торгового центра, и ни один не вышел.
Дима посмотрел на него, на его лицо, и что-то в его собственном лице изменилось. Злость ушла из него, как вода из банки, и осталась усталость и что-то ещё, чего Илья не смог назвать.
— Я в банке, — сказал Дима. — Илья. Я, блин, в банке.
— Я вижу.
— Я маленький.
— Я вижу.
— Я в литровой стеклянной банке, ростом с палец, в каком-то лесу, под дождём. — Дима сказал это медленно и очень чётко, будто диктовал в протокол. — Это не сон. Я щипал себя. Час щипал, пока ты там лежал. Оно не проходит.
— Час?
— Не знаю. Может, больше. — Он отвёл глаза. — Я проснулся — и я здесь. А ты лежишь. В метре. Я орал. Ты не просыпался. Я орал так, что сорвал голос. Я думал… — Он не договорил.
— Что?
— Ничего. Потом. — Дима тряхнул головой. — Я думал, ты умер, вот что я думал. Ты лежал и не двигался. Ты даже не дышал, мне отсюда не видно было, дышишь ты или нет. Я стоял и орал на тебя, а ты лежал.
Илья не знал, что на это ответить. Он поднёс банку ближе, ещё ближе, так, что стекло почти касалось носа, и посмотрел на Диму вплотную. Крошечное лицо. Крошечные руки. Крошечная футболка с выцветшим принтом, мокрая, прилипшая к телу. Крошечные кроссовки — те же самые, серые, в которых он был в пиццерии. Всё было настоящее. Всё было на месте, только очень маленькое.
— Не дыши на меня, — сказал Дима. — У тебя изо рта пахнет глиной.
— У меня везде глина.
— У тебя изо рта особенно.
Илья отодвинул банку. Потом, сам не понимая почему, засмеялся. Смех вышел странный, короткий, больше похожий на всхлип, и он зажал рот рукой, испачканной в глине, и сидел так, и плечи тряслись. Дима смотрел на него снизу вверх, из банки, и молчал. Потом тоже засмеялся — тоненько, хрипло, закашлялся, снова засмеялся.
— Я заготовка, — сказал Дима сквозь смех. — Илюх. Меня закатали.
— Тебя не закатали. Крышки нет.
— Спасибо. Утешил. Я недозакатан.
— Ты на стадии «пустая, заполнена». До «закатана» не дошли.
— Бомбаж, — сказал Дима. — У меня уже бомбаж. Меня сейчас вздует.
Они смеялись, и это было ужасно, и это было лучшее, что случилось за весь день, и Илья понимал, что если сейчас перестанет смеяться, то не сможет остановить что-то другое, что стояло прямо за смехом, в двух шагах, и ждало. Поэтому он смеялся, пока хватало сил, а потом сил не хватило, и он перестал, и они оба замолчали.
Дождь шёл. Капли падали в банку. Дима посмотрел на воду у своих ног — её снова прибывало, медленно, по капле, — и сказал уже серьёзно:
— Меня заливает. Буквально. Если так пойдёт, через час я опять буду плавать.
— Сейчас. — Илья огляделся. Ничего. Листья, ветки, глина. Он поднял левую руку и накрыл горлышко ладонью.
— Эй! — Дима вскинул голову. — Убери.
— Дождь же.
— Убери, говорю. Мне дышать нечем будет.
— Будет. Я не плотно.
— Ты не знаешь, сколько там воздуха. И я не знаю. Никто не знает, сколько воздуха нужно человеку ростом с палец в литровой банке. Это не посчитано. Это никто никогда не считал. — Голос у Димы стал выше и быстрее, и Илья вдруг понял, что Дима боится. Не дождя — ладони. Ладони, которая закрывает над головой небо. — Убери руку, Илья. Я лучше промокну.
Илья убрал руку.
Они посидели так. Капли падали в банку.
— Ладно, — сказал Дима через минуту. — Не совсем убирай. Наполовину. Сделай козырёк. Как навес на остановке.
Илья сложил ладонь лодочкой и держал её над горлышком наискосок, так, чтобы с одной стороны оставалась щель, и дождь стекал по ладони в сторону, мимо. Дима посмотрел вверх, на ладонь, на щель, в которую было видно небо, и кивнул.
— Принято, — сказал он. — Годится.
Илья сидел в куче мокрых листьев, держа одной рукой банку, а другой — навес над ней, и чувствовал себя полным идиотом, и никогда в жизни не был так рад чувствовать себя идиотом.
— Что это было? — спросил он. — Там. На поляне.
Дима помолчал.
— Потом, — сказал он.
— Ты видел?
— Потом, Илюх. — Дима посмотрел наверх, туда, где над краем оврага, далеко-далеко, висело серое небо. — Сначала давай отсюда уйдём. Мне не нравится, что мы сидим на дне ямы, а оно наверху.
Илья тоже посмотрел наверх. Край оврага был высоко, так высоко, что не верилось, что он оттуда съехал. Траншея, по которой он ехал, темнела в рыжей стене извилистой бороздой. Над краем никого не было. Трава не ложилась, дождь шёл ровно, никаких зелёных отсветов. Ничего. Может быть, оно не могло спуститься. Может быть, не хотело. Может быть, его вообще не было и ему показалось. Он не знал.
— Ладно, — сказал он. — Уйдём.
Встать оказалось труднее, чем он думал. Правое бедро, по которому ударил корень, отказывалось сгибаться как следует, и, когда Илья наступил на правую ногу, боль стрельнула вверх, до поясницы. Плечо тоже болело — тупо, глубоко, при каждом движении рукой. Он поднялся, опираясь на здоровую руку и держа банку в больной, потом переложил банку и постоял, пережидая, пока мир перестанет качаться.
— Ты хромаешь, — сказал Дима.
— Бедро. Корень.
— Сломал?
— Нет. Кажется, нет. Ушиб.
— Кажется.
— Я не врач, Дим. Я фулстек.
— Я тоже фулстек. — Дима помолчал. — Вот и сидим. Два фулстека. Один в овраге, другой в банке.
По дну оврага тёк ручей. Илья пошёл вдоль него, против течения, — не по какой-то причине, просто вверх по течению было светлее. Он шёл, припадая на правую ногу, держа банку перед собой, у груди, и навес из ладони над ней. Глина чавкала под ногами. Джинсы тянули вниз, мокрые, тяжёлые, и хотелось их снять и выжать, и он думал, что потом снимет. Потом. Когда будет где.
— Давай так, — сказал он через какое-то время. — Задачи.
— Давай, — сказал Дима из банки.
Это было их. Так они начинали любой проект, любую сессию, любую подготовку к экзамену: садились и говорили «давай задачи», и один предлагал, другой вычёркивал, и через полчаса на листке оставалось три пункта, и с этими тремя пунктами уже можно было жить.
— Первое, — сказал Илья. — Вода у нас есть.
— Даже слишком.
— Даже слишком. Второе — укрытие. Сухое место. Чтобы тебя не заливало и чтобы я мог сесть.
— Принимается.
— Третье — еда.
— Мне много не надо, — сказал Дима. — Крошка. Полкрошки.
— Мне надо. — Илья вдруг понял, что голоден так, как не был никогда. Пицца была… когда? Сегодня? Он не знал. — Четвёртое. Ты.
— Что — я?
— Вернуть тебя. Нормального размера.
Дима помолчал.
— Это не четвёртое, — сказал он. — Это первое.
— Первое — чтобы ты не утонул.
— Ладно. — Дима смотрел на него снизу. — Тогда пусть будет «первое-главное». А пятое?
— Домой, — сказал Илья.
Слово упало между ними, тяжёлое, как мокрый камень. Домой. Мама. Отец. Мелкая. Недоступна, не берёт трубку, занято. Димины — тишина, тишина, одна серая галочка. Город с бледной полосой посередине проспекта. Женщина в зелёной ветровке. Где этот город? В какой он стороне? Есть ли у этого места стороны?
— Домой, — повторил Дима тихо. — Да.
Больше они об этом не говорили. Илья шёл вдоль ручья, и Дима сидел в банке, и дождь стучал по ладони, которую Илья держал над горлышком, и по стеклу, и по листьям, и по воде. Овраг тянулся и тянулся, стены то сходились, то расходились, и один раз Илья увидел в стене гнездо каких-то ласточек, круглые норки в глине, и показал Диме, и Дима сказал, что это, наверное, первые разумные существа здесь и что с ними надо договориться о временной регистрации.
А потом, за поворотом, в рыжей глиняной стене оврага, Илья увидел дверь.
Обычную дверь. Прямоугольную, крашенную серой масляной краской, с металлической ручкой и табличкой на уровне глаз. Над дверью горела лампочка в плафоне, а у порога лежал резиновый коврик с надписью, которую отсюда нельзя было прочитать.
Илья остановился.
— Ты тоже это видишь? — спросил он.
— Вижу, — сказал Дима. — Коврик. Там коврик.
Глава 5. Декларация
На коврике было написано: «ВЫТИРАЙТЕ НОГИ».
Илья посмотрел на свои кроссовки. Кроссовки были не видны — они превратились в два комка рыжей глины, из которых торчали шнурки. Он посмотрел на джинсы, на рубашку, на руки. Потом, чувствуя себя совершенно по-идиотски, вытер ноги о коврик. Сначала правую, потом левую, как учила мама. Глина осталась на кроссовках, коврик стал рыжим.
— Вот это уважение к чужому труду, — сказал Дима из банки.
— Там написано.
— Там написано, и ты вытер. Ты бы и на двери с надписью «толкай» толкал, даже если бы она горела.
— Если бы она горела, там было бы написано «не входить».
На табличке у двери, на уровне глаз, чёрными буквами по белой эмали было выведено: «ПУНКТ ДЕКЛАРИРОВАНИЯ. ВХОДЯЩИМ — ПРЕДЪЯВИТЬ». Предъявить что — не уточнялось. Лампочка над дверью горела ровным жёлтым светом, и вокруг неё вились какие-то мелкие мошки, и это было самое нормальное, что Илья видел с тех пор, как очнулся. Мошки вокруг лампочки. Он смотрел на них, как на знакомое лицо в чужом городе.
— Стучим? — спросил он.
— Там сухо, — сказал Дима. — Там есть лампочка. Где лампочка, там электричество. Где электричество, там люди. Где люди, там крошки. Стучи.
Илья постучал.
— Войдите, — сказал из-за двери женский голос, спокойный и немного гнусавый, какой бывает у людей, которые весь день говорят одно и то же.
За дверью была комната.
Почему эта комната поразила его сильнее, чем поляна и овраг, Илья объяснить не мог. Может быть, потому, что поляна и овраг были чужими, а комната была своей. Он знал её. Он был в ней сто раз — в паспортном столе, в почтовом отделении, в регистратуре детской поликлиники, в бухгалтерии отцовской работы, куда его однажды взяли с собой. Крашенные в бледно-зелёный стены до половины, выше — побелка. Линолеум с узором под паркет, протёртый у входа до серой основы. Деревянная скамья вдоль стены, с откидными сиденьями, как в старом кинотеатре. Фикус в кадке, пыльный, с одним жёлтым листом. Часы на стене — круглые, с белым циферблатом, тикающие так громко, что было слышно от двери. И стойка. Деревянная стойка поперёк комнаты, до груди, и над ней — стеклянная перегородка с окошком, и в окошке — полукруглый вырез, чтобы просовывать бумаги.
На скамье у стены, на откидном сиденье, сидел гусь. Серый, крупный, с талончиком в клюве. Он сидел, как сидят в очереди, — ровно, глядя перед собой, и на вошедших не посмотрел.
— У него талон, — шёпотом сказал Дима. — Илюх. У нас нет талона.
— Молчи.
— Он раньше нас пришёл. Это важно. Он будет возмущаться.
Гусь не возмущался.
За стеклом сидела женщина.
Ей было лет пятьдесят. Она была в тёмно-синем форменном кителе с блестящими пуговицами, застёгнутом доверху, и с высокой причёской, закреплённой невидимками. На шнурке на шее у неё висела лупа — большая, в металлической оправе, с деревянной ручкой. На кителе, над левым карманом, был приколот бейдж. На бейдже крупными печатными буквами было написано: «СТРАХ».
Женщина подняла глаза от бумаг. Посмотрела на Илью — на глину, на порванный рукав, на мокрые волосы. Посмотрела на банку. Взяла лупу, поднесла к глазу и посмотрела на банку ещё раз, через лупу, долго и внимательно. Опустила лупу.
— Двое, — сказала она. Не спросила — сказала.
— Двое, — подтвердил Илья.
Женщина кивнула, как будто это было самое обычное дело — человек в глине и человек в банке, — и что-то записала в толстый журнал.
— Декларируете? — спросила она.
— Что? — спросил Илья.
— Страхи. — Женщина подняла на него глаза, терпеливые и немного усталые. — Провозимые. Всё, что ввозится в город, подлежит декларированию. Это для вашей же безопасности.
Илья посмотрел на Диму. Дима смотрел на женщину.
— Извините, — сказал Дима. — «Страх» — это фамилия или должность?
Женщина посмотрела на него через стекло, через лупу, через стекло банки.
— Это я, — сказала она. — Бланк возьмите.
Она просунула в полукруглый вырез лист бумаги. Илья взял его. Бумага была плотная, желтоватая, с типографской шапкой: «ДЕКЛАРАЦИЯ ПРОВОЗИМЫХ СТРАХОВ». Ниже шла таблица. Графы: «Наименование». «Количество». «Происхождение (отечественное / приобретённое / полученное в дар)». «Цель ввоза (личное пользование / передача третьим лицам)». «Срок годности». Внизу — место для подписи декларанта и отдельное, поменьше, для подписи поручителя. На стене за спиной женщины висели плакаты — Илья только сейчас их заметил. На одном был нарисован человек с чемоданом, из которого торчало что-то тёмное, и надпись: «НЕЗАДЕКЛАРИРОВАННЫЙ СТРАХ — ЭТО НАРУШЕНИЕ». На другом, поменьше: «ПРОВОЗ ГОТОВЫХ СТРАХОВ БЕЗ СЕРТИФИКАТА ЗАПРЕЩЁН». На третьем — просто «БУДЬТЕ БДИТЕЛЬНЫ», и под надписью нарисован глаз.
— Срок годности, — сказал Дима. — У страха есть срок годности?
— У всего есть срок годности, — сказала она. — Если не знаете — ставьте прочерк. Ручка на цепочке.
Ручка действительно была на цепочке — шариковая, синяя, прикованная к стойке тонкой цепочкой, как в банке или на почте. Илья поставил банку на стойку, рядом с окошком, и взял ручку. Ручка не писала. Он почеркал ею по краю бланка, подышал на стержень, почеркал снова. Написала.
— Давай я первый, — сказал Дима. — Поверни меня к ней.
Илья повернул банку так, чтобы Дима оказался лицом к окошку. Женщина наклонилась к стеклу и снова взяла лупу.
— Наименование, — сказала она.
— Страх высоты, — сказал Дима.
Илья посмотрел на него. Он знал. Конечно, он знал. Колесо обозрения, крыша дачи, откуда Дима не мог слезть два часа, пока отец не принёс лестницу; мост в горах, по которому Дима прошёл один раз, держась за перила обеими руками и глядя строго перед собой. Он знал, но никогда не слышал, чтобы Дима говорил это вслух. Так прямо, с наименованием.
— Количество? — спросила она.
— Одна штука.
— Происхождение?
— Отечественное. С детства.
— Цель ввоза?
— Личное пользование, — сказал Дима и помолчал. — Хотя сейчас я бы с удовольствием передал третьим лицам.
Она не улыбнулась. Записала.
— Высота в текущем положении? — спросила она.
— Это в бланке есть? — удивился Илья.
— Это уточнение, — сказала она, не глядя на него.
Дима задрал голову и посмотрел на горлышко банки. Потом на Илью. Потом снова на неё.
— Стенки есть, — сказал он. — Потолка нет. Высота переменная. Зависит от того, как держат.
— Понятно, — сказала она и снова записала. Потом подняла лупу. — Ещё?
— Что — ещё?
— Ещё декларируете? Что-нибудь.
Дима молчал. Илья видел, как он молчит — не как молчат, когда нечего сказать, а как молчат, когда есть что и не хочется. Он стоял в банке, по щиколотку в рыжей воде, маленький, мокрый, и смотрел на женщину-Страх снизу вверх, и что-то в его лице сжалось, как сжимается кулак.

