Читать книгу Литровая банка (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Литровая банка
Литровая банка
Оценить:

3

Полная версия:

Литровая банка

На крыльце он достал телефон. Полоска была одна, как и раньше, иногда пропадала совсем. Он нажал вызов. Маме.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети».

Он нажал отцу. Длинные, настоящие гудки. На девятом связь оборвалась. Но гудки были. Значит, телефон включён. Значит, отец просто не слышит. На совещании. За рулём. Телефон в куртке, куртка на стуле.

Он набрал мелкую. Короткие гудки. «Абонент занят».

Занят. Мелкая с кем-то говорит. Если она говорит, значит, она может говорить. Он поймал себя на том, что улыбается, криво. Мелкая всегда кому-нибудь звонит.

— Моя сестра занята, — сказал он Диме. — Короткие гудки.

— Это хорошо, — сказал Дима. — Это значит, она с кем-то говорит.

— Вот и я так думаю.

— У меня никто. — Дима смотрел в телефон. — Маме — тишина. Отцу — тишина. Сестре написал. Одна галочка.

Он показал экран. Илья увидел верх переписки — фотографию какого-то кота, которую Димина сестра прислала утром, и под ней сообщение Димы: «вы где? вы дома? не выходите никуда». Одна серая галочка.

— Сейчас дойдёт, — сказал Илья.

— Сейчас дойдёт, — согласился Дима, и оба знали, что это ничего не значит.

Они спустились с крыльца. Бледную полосу посреди проспекта люди обходили, не сговариваясь. Она подсыхала по краям, как след огромной улитки, и пахла влажно и тяжело, как пахнет в подвале, где давно не проветривали. Где-то за домами выли сирены, одна и другая, не совпадая по тону, как перекликаются через дворы собаки.

На перекрёстке они остановились. Им надо было в разные стороны, и оба знали это ещё на крыше, ещё когда Дима сказал «мне надо домой». Илье налево и вниз, к реке, через парк, минут двадцать быстрым шагом. Диме — направо, через переезд, за железную дорогу, на ту сторону, где стояли его девятиэтажки. Минут сорок, если без автобуса. Автобусов не было.

— Туда же поползло, — сказал Дима и кивнул в сторону, куда ушёл хвост. — Не к тебе, не ко мне. Туда.

— Ага.

— То есть нам обоим не туда.

— Ага.

Они стояли и тянули время, как стояли на этом перекрёстке сотню раз после школы, когда разговор не заканчивался и мама звонила спросить, где он, а он отвечал «иду» и не шёл. Разговор и сейчас не заканчивался. Он просто не начинался.

— Может, вместе? — сказал Илья. — Сначала ко мне, потом к тебе.

— Час потеряем, — сказал Дима. — Даже больше.

— Знаю.

— Я не могу час. Там мама.

— Знаю. Я тоже.

Они помолчали. Светофор на перекрёстке мигал жёлтым, мигал и мигал и тоже ничего не мог решить.

— Позвони, как дойдёшь, — сказал Дима. — Сразу. Это требование.

— Принято в работу.

Дима фыркнул. Не засмеялся — фыркнул, коротко, как фыркал на уроках, когда Илья шёпотом говорил что-нибудь, от чего нельзя было не фыркнуть. Лицо у него на секунду стало обычным. Потом снова серым.

— И голубцы, — сказал Илья. — Мама ждёт. В семь.

— Если голубцы отменят, подам в суд.

— Не отменят. Мама голубцы не отменяет. Мама голубцы отменила один раз, в две тысячи двадцатом, и потом извинялась полгода.

— Помню. Я тогда думал, это начало апокалипсиса.

Они оба услышали, что сказали, и оба замолчали. Дима отвёл глаза.

— Ладно, — сказал он. — Иди.

— Иди.

Никто не двинулся с места.

— Илюх. Не стой, — сказал Дима. — Он сказал — не стоять.

Илья хотел ответить что-нибудь, какую-нибудь глупость, которая всё бы поправила, и не нашёл. Он хлопнул Диму по плечу, неловко, сильнее, чем собирался, и Дима хлопнул его в ответ, и они разошлись. Илья налево, Дима направо.

Через двадцать шагов Илья обернулся. Дима тоже обернулся — в ту же секунду, как будто они договорились. Они посмотрели друг на друга через перекрёсток, через мигающий светофор и пустую дорогу с бледной полосой посередине. Дима поднял руку. Илья поднял руку. Потом Дима повернулся и пошёл быстрее, почти побежал, и скрылся за углом.

Дальше Илья шёл один.

Сначала это было не страшно, а странно. Цветочный ларёк был открыт, в нём стояли вёдра с пионами. Во дворе пятиэтажки женщина в халате выбивала ковёр, и звук выбивалки разносился гулко и ровно. Мимо проехал мальчишка на самокате, в наушниках. Весь этот квартал ничего не видел. Для них был обычный вторник, с сиренами где-то вдалеке.

Потом он вышел на улицу, где не было никого. Совсем никого. На обочине стояла машина с распахнутой водительской дверью, и в замке зажигания торчал ключ, и было слышно, как тихо играет радио, какая-то попса, весёлая и бессмысленная. На ключе качался брелок в виде плюшевого медведя. Илья прошёл мимо, не останавливаясь.

Он заметил, что делает, только через несколько кварталов. Он оценивал. Каждый дом, мимо которого шёл, каждый двор, каждый проход. Подъезд — есть, дверь железная, открыта? Закрыта, домофон. Плохо. Магазин — есть, дверь стеклянная, внутрь можно. Хорошо. Подвальное окно — узкое, не пролезешь. Двор — открытый, ничего. Плохо. Детская площадка — горка с домиком, домик пластиковый. Не то. Люк канализации. Можно? Не открыть. Он шёл и раскладывал город на «можно» и «нельзя», на укрытия и открытые места, и раскладывал так быстро и так естественно, будто занимался этим всю жизнь. Улица, которую он помнил как улицу с хорошей шаурмой и с деревом, на которое они с Димой лазили в третьем классе, теперь была улицей, где на двести метров ни одной открытой двери.

Дима бы сказал: «Ты сейчас проводишь риск-оценку жилого фонда». Илья почти услышал это и даже повернул голову, чтобы ответить. Справа никого не было. Шутка повисла, как сообщение с одной серой галочкой.

Он достал телефон. «Нет сети». Совсем. Даже одной полоски. Он убрал телефон и пошёл быстрее.

Парк начинался за перекрёстком. Если идти в обход, по улице, выходило минут на десять дольше. Если через парк — напрямую, наискосок, по центральной аллее, мимо фонтана, — выходило прямо к его улице. Он ходил через этот парк тысячу раз. Здесь они с Димой запускали ракету из пластиковой бутылки, и ракета улетела на крышу летнего кафе, и сторож гонялся за ними до самого выхода.

Илья стоял у входа в парк и видел его впервые.

Парк был плоский. Совершенно плоский, как стол. Газоны, ровные, подстриженные. Молодые деревья, посаженные рядами, — тонкие, с подпорками, не толще руки. Старых деревьев было мало, и они стояли далеко друг от друга. Аллеи, выложенные плиткой. Скамейки. Сухой фонтан в центре, неглубокая чаша, по колено. Детская площадка с резиновым покрытием. Летнее кафе — лёгкий павильон из стекла и пластика, закрытый. И ни одного здания. Ни одной ямы. Ни одного подъезда, ни одной канавы, ни одной траншеи. Он искал глазами, машинально, и не находил. Парк, в котором он провёл полдетства, был идеальным местом, чтобы стоять посреди открытого пространства и ждать.

Он подумал: в обход. Десять минут дольше.

Десять минут. Мама недоступна. Мелкая занята. Отец не берёт трубку.

Он пошёл через парк.

Он не побежал: если бежать, через пять минут не останется сил для рывка. Мысль была разумная, и он ей обрадовался — первая разумная мысль за час. У одной скамейки лежал на боку детский велосипед с розовыми ленточками на руле, и заднее колесо тихо крутилось от ветра. Илья заставил себя отвернуться.

Он дошёл до фонтана, когда услышал крики.

Сначала далеко, на том конце парка, в той стороне, куда он шёл. Не один голос — много, разные, мужские и женские, и они не кричали слова, они просто кричали. Потом он увидел людей. Они выбегали на центральную аллею с боковых дорожек, из-за деревьев, со стороны его улицы, и бежали к нему. Человек двадцать, тридцать. Бежали некрасиво, размахивая руками, спотыкаясь, — так бегут, когда уже ничего не соображают. Женщина с ребёнком на руках. Старик, который всё время оглядывался. Женщина упала — споткнулась о бордюр и упала на плитку, всем телом, — и кто-то перепрыгнул через неё, не останавливаясь, а кто-то другой остановился и поднял её за руку, и они побежали дальше вместе.

Илья стоял и смотрел, и всё ещё не понимал, от чего они бегут.

Потом он увидел свет.

За деревьями, там, откуда выбегали люди, над кронами, над тонкими молодыми липами, поднималась бледная дуга. Она светилась в полуденном солнце тусклым неровным светом, и с её верхней точки ровной струёй падали вниз зелёные капли.

Скрежета не было слышно, потому что под ней была не дорога, а газон.

Илья почувствовал, как у него тяжелеют ноги. Это было самое странное, что он чувствовал в жизни. Не слабость, не усталость — тяжесть, будто кто-то налил ему в кроссовки свинец. Правая нога — он хотел шагнуть, шагнуть назад, прочь, — правая нога не двигалась. Он посмотрел на неё. Она стояла на плитке. Колено согнулось, как у женщины в зелёной ветровке, корпус подался вперёд, а ступня стояла.

Нет, подумал он. Нет, нет, нет.

Он не знал, откуда пришло то, что пришло следом. Может быть, из той разумной мысли про силы для рывка. Может быть, из голоса военного на крыше: «Не стойте». Может быть, из Диминого «Илюх, не стой», сказанного на перекрёстке, — просто так, на прощание, между делом. Он не думал. Он дёрнул ногу вверх всем телом, как выдёргивают сапог из глины, изо всех сил, с каким-то рыком, которого сам от себя не ожидал, — и нога оторвалась от плитки. Тяжело, неохотно, но оторвалась. Он чуть не упал. Шагнул. Ещё шагнул. Тяжесть уходила, стекала из ног вниз, в землю, и через три шага он уже бежал.

Он бежал не туда. Он понял это не сразу. Он бежал назад, к входу, откуда пришёл, — прочь от света, — но вход был далеко, и там была улица, открытая и пустая, и там не было ничего. Бегущие люди обгоняли его, толкали, кто-то задел его плечом. Он оглянулся. Дуга была ближе. Уже не над деревьями — между ними. Молодые липы с подпорками ложились под её краем, как трава.

Здание. Яма. Где ниже земли.

Он вспомнил.

Две недели назад в городском чате все обсуждали прилёт. Ночью, около трёх, беспилотник попал в электрощитовую на краю парка — в маленькую кирпичную будку за сетчатым забором у дороги, откуда, говорили, запитан весь квартал. Полрайона сидело без света до утра. Утром люди ходили смотреть, фотографировали через забор: разбитую стену будки, почерневший кирпич и рядом, у забора, воронку в земле. Её огородили красно-белой лентой. Мама прислала ему в Краснодар фотографию, с подписью «вот, у нас тут тоже», и он ответил «ппц, вы там аккуратнее», и больше об этом не думал. Воронка. Метра полтора глубиной, может, два. Илья видел её на фотографии: рыжая глина, осколки кирпича, торчащий обрывок кабеля.

Электрощитовая была справа. За детской площадкой, за полосой газона, у дороги.

Он развернулся и побежал вправо. Прямо по газону, наискосок, мимо детской площадки, где на резиновом покрытии стояли пустые качели, мимо лавочки, через клумбу — под ногами хрустнули какие-то цветы. Кто-то кричал ему вслед, он не разобрал что. Он не оглядывался. Он знал, что если оглянется, то ноги снова станут тяжёлыми.

Забор оказался ближе, чем он думал, и выше — сетка-рабица, выше головы, натянутая на столбы. Часть сетки у будки была смята и повалена, наверное, с того самого прилёта, и через этот пролом тянулась красно-белая лента. Илья бросился в пролом. Сетка зацепила рукав рубашки, дёрнула назад, и он рванулся вперёд, и ткань затрещала и порвалась, и острый край проволоки полоснул по руке выше запястья.

— Сука, — сказал он вслух, сквозь зубы, и не почувствовал боли.

Будка стояла перед ним — низкая, кирпичная, с проломом в стене и чёрными языками копоти. Рядом, у самой стены, была воронка. Меньше, чем на фотографии. Рыжая глина, лужа мутной воды на дне, обрывок толстого кабеля в чёрной оплётке, осколки кирпича.

Метр? Полтора? Слишком мелкая. Траншея рабочего была глубже? Он не знал.

За спиной было светло.

Он прыгнул.

Прыжок получился неловким. Он приземлился на дно боком, одна нога в лужу, другая на кусок бетона, и не удержался, упал на руку — ладонь проехала по острому краю бетона, и кожу обожгло, и только тогда он почувствовал боль в руке, выше запястья, где его полоснула проволока. Вода в луже была холодная и вонючая. Он подтянул ноги, свернулся на дне воронки, прижал колени к груди, обхватил их руками и вжался в стенку, в рыжую глину, так, чтобы как можно меньше торчать над дном. Лицо прижал к коленям. Подумал: голову. Голову пригнуть. Пригнул. Шея хрустнула.

Свет сверху изменился.

Сначала он стал ярче — бледнее, холоднее, как бывает, когда солнце выходит из-за облака, только наоборот: свет стал не тёплым, а каким-то зелёно-белым, больничным. Потом сверху посыпалось. Мелкое, сухое: земля, песок, крошка кирпича, какая-то щепка, кусочек красно-белой ленты. Всё это падало ему на шею, на спину, за воротник, и он не двигался. Земля под ним дрогнула. Ещё раз. Не как от шагов. Не ритмично. Толчки шли неровно, то чаще, то реже, волнами, и вместе с ними дрожала глина у его щеки.

Потом свет закрылся.

Не весь. Не как при затмении — не темнота. Над воронкой, над её краем, прямо над ним, двигалось что-то бледное, светящееся, и закрывало небо, и свет теперь шёл не сверху, а от этого, изнутри этого, тусклый, зеленоватый, неровный. Илья поднял глаза. Он не собирался, глаза поднялись сами.

Оно было близко. Метр над ним. Может, меньше. Бледная поверхность, влажная, блестящая, шла над воронкой, как идёт по небу низкая туча. Она была полупрозрачной — не как стекло, как воск. Как застывший жир на холодном бульоне. Она морщилась мелкими складками и разглаживалась. Без начала и без конца: в полоску неба за краем воронки входило тело, проходило над ним, и следом входило новое.

С крыши было видно всё. Здесь — ничего, кроме этого.

И свет внутри.

С крыши он видел пятна — тусклые, расплывчатые, перетекающие. Здесь, вблизи, пятна распадались на точки. Под восковой поверхностью, совсем неглубоко — в ладонь, не больше, — горели огоньки. Маленькие. Ровные. И они стояли рядами. Он не сразу это понял, а когда понял, не поверил и посмотрел ещё раз. Ряды. Огоньки стояли рядами, один над другим, как… как стоят…

Подвал. Подвал их дома, сарайки, клетушки из крашеных досок за железной дверью, у каждой квартиры своя. У них — двенадцатая. Маленький Илья стоит в темноте у двери двенадцатой сарайки, и мама говорит: «Сбегай, возьми огурцы, третья полка слева», — и он спускается в подвал один, первый раз один, и там темно и пахнет сыростью, землёй и уксусом, и он нашаривает на стене выключатель, и щёлкает, и загорается голая лампочка под потолком — и на полках вдоль стен вспыхивают банки. Ряды банок. Огурцы, помидоры, компот, лечо, варенье. Каждая банка ловит свет лампочки и отдаёт его обратно маленьким бликом, и весь подвал вдруг наполняется этими бликами, ровными, рядами, полка над полкой, и маленький Илья стоит и смотрит на них, и ему страшно и красиво одновременно.

Как банки, подумал он.

Мысль пришла и ушла. Он не удержал её, потому что стало трудно дышать.




Воздух в воронке стал тяжёлым. Тёплым, влажным, с тем самым запахом — подвала, сырости, чего-то сладковатого. Его было мало. Илья вдохнул и почувствовал, что вдоха не хватило, и вдохнул снова, глубже, и снова не хватило. Тело над ним закрывало воронку почти целиком, и он дышал тем, что уже надышал. Он заставил себя дышать реже. Вдох. Выдох. Сердце колотилось так, что отдавало в уши.

В горле запершило. Он не знал, слышит ли оно, есть ли у него уши, и не собирался проверять. Он прижал лицо к мокрой джинсе и дышал в колено. Правая нога в луже затекла, по голени поползли колючие мурашки, и он не смел пошевелиться. Смотрел одним глазом на обрывок кабеля в чёрной оплётке, на каплю, которая ползла по нему вниз.

Дима бы сказал, что он наконец научился строить базу.

Мысль пришла откуда-то сбоку и была такой нелепой, что он чуть не засмеялся, и испугался, что засмеётся, и засмеялся бы, если бы хватило воздуха. В «Майнкрафте», в пятом классе, в шестом, в седьмом, Дима всегда строил базу под землёй. Копал шахту, уходил вглубь, обкладывал стены камнем, ставил факелы и сундуки. Илья строил на поверхности — дома, башни, мосты, всё красивое и всё ночью разнесённое криперами. И Дима каждый раз говорил: «Под землю надо было, дебил», — а Илья каждый раз говорил, что под землёй скучно, там нет неба. Вот тебе небо, подумал Илья. Вот тебе полоска неба. Я под землёй. Скажи мне, что я дебил.

Некому было сказать.

Он пытался считать секунды. Досчитал до сорока и сбился. На крыше было двадцать минут. Сколько прошло здесь? Он начинал и сбивался, начинал и сбивался.

Мама. Мама сейчас дома. Или нет. Недоступна. Капуста на голубцы. Отец не берёт трубку, телефон в куртке, куртка на стуле. Мелкая занята. С кем ты говоришь, мелкая? Он вспомнил про бальзам. В левом кармане джинсов лежал бальзам для губ с запахом арбуза, он чувствовал его бедром, маленький пластиковый цилиндрик, и ему вдруг стало невыносимо оттого, что он его не отдал. Мелкая попросила. Он купил. Он не отдал. Это было важно, это было самое важное, это надо было сделать — дойти и отдать. Он пошевелил пальцами левой руки, пытаясь дотянуться до кармана, и не дотянулся.

Воздуха не было. Грудь поднималась и опускалась, а воздух не приходил, как через подушку. Перед глазами поплыли серые точки, как рябь на экране старого телевизора. Он подумал, что надо поднять голову, и не мог вспомнить, как поднимают голову.

Свет изменился снова.

Полоска неба за краем воронки стала шире. Сначала совсем чуть-чуть — Илья даже не понял, что видит. Потом шире. Бледное тело над ним истончалось, отступало, уходило в одну сторону, и в воронку упал настоящий свет, жёлтый, горячий, дневной. И воздух. Он почувствовал его лицом, щекой: ветер. Свежий, сухой, пахнущий пылью и нагретой травой.

Он поднял голову. Сделал вдох — глубокий, жадный, до самого дна. Ещё. Ещё. Воздух входил в лёгкие, и от него кружилась голова, и точки перед глазами не уходили, а становились гуще, сливались по краям в тёмную раму. Он попытался подняться, опёрся рукой о стенку воронки — той рукой, с содранной ладонью, — и рука соскользнула по мокрой глине, и он снова упал на бок, в лужу. Сердце колотилось где-то в горле. Он дышал и дышал, и воздуха было много, и его всё равно не хватало, и тёмная рама по краям зрения сужалась, сужалась, и в середине оставалась только полоска неба, голубая, чистая, с белым облаком посередине.

Домой, подумал он. Надо домой.

Полоска неба стала тоньше. Потом погасла.

Глава 4. Беги

Сначала было холодно.

Холод пришёл раньше всего остального — раньше света, раньше звука, раньше мысли. Он лежал вдоль всего тела, вдоль бока и щеки, мокрый, травяной, и пробирался сквозь рубашку и джинсы к коже. Потом пришёл запах: земля, трава, сырость, что-то грибное. Потом звук — ровный, частый, шелестящий, со всех сторон сразу. Илья долго не мог понять, что это за звук, и лежал, и слушал, и где-то на краю сознания медленно собиралось слово. Дождь. Это был дождь.

Он открыл глаза.

Перед лицом, очень близко, стояли стебли травы. Зелёные, толстые, с каплями на каждом листе. Капли дрожали. Одна скатилась по стеблю, собралась на кончике листа, повисела и упала ему на щёку. Он смотрел на неё и думал: воронка. Я в воронке. Сейчас подниму голову — и увижу рыжую глину, обрывок кабеля, кирпичную будку. Сейчас.

Он поднял голову. Голова была тяжёлой, как чужая, и мир качнулся и встал на место не сразу.

Воронки не было.

Он лежал в траве посреди поляны. Поляна была большая, неровная, с кочками, заросшая высокой травой, какой-то осокой, и по краям её стоял лес — тёмный, мокрый, из деревьев, названия которых он не знал: высокие, прямые, с тёмной корой и густыми кронами, которые сливались под дождём в одну серо-зелёную стену. Небо было низким и серым, одного цвета от края до края. Дождь шёл ровно и спокойно, без ветра, как идёт дождь, который никуда не торопится и собирается идти до вечера. Или до утра. Никакой будки. Никакого забора. Никакого парка, никакой дороги, никакого города. Ни одного звука, кроме дождя.

Илья сел. Это заняло много времени. Руки слушались плохо, ноги вообще лежали где-то отдельно от него. Голова кружилась. Во рту был вкус глины и чего-то кислого. Он сидел в мокрой траве и смотрел на свои руки. Правая ладонь была содрана — длинная ссадина через всю ладонь, от основания большого пальца, с запёкшейся по краям кровью и грязью. Выше запястья — царапина от проволоки, неглубокая, длинная. Рукав рубашки порван и висит лоскутом. Джинсы на коленях в рыжей глине. Той самой глине. Из воронки.

Значит, воронка была. Значит, это было. Значит, это есть.

Он полез в карманы, сам не зная зачем. Телефон в заднем кармане. Он вытащил его, нажал кнопку. Экран остался чёрным. Нажал ещё. Чёрный. Сел? Разбился? Он повертел его в пальцах — вроде целый — и сунул обратно. Ключи от квартиры в переднем кармане, связка с брелоком-открывашкой. Мелкий пластиковый цилиндр в левом кармане — бальзам. Чек из пиццерии, мокрый, скомканный, в заднем. Всё было на месте. Он был весь на месте, вместе с порванным рукавом и глиной на коленях. Изменилось только всё остальное.

Он не знал, что с этим делать, и поэтому просто сидел.

Где-то рядом, слева, пищал комар. Нет, не комар. Звук был выше и прерывистей, и в нём был какой-то ритм, будто кто-то… Птица? Какая-то маленькая птица в траве. Или ветер свистит в чём-то. Илья повернул голову на звук.

В траве, в метре от него, стояла банка.

Обычная стеклянная банка. Литровая. Такие стоят у мамы в шкафу над плитой, пустые, вымытые, перевёрнутые вверх дном, в ожидании осени. Такие стояли в подвале на полках. С гладкими боками и узким горлышком с ободком — под закатку, под жестяную крышку. Крышки не было. Горлышко было открыто, и дождь падал прямо в него, и по стеклу изнутри и снаружи текли капли, и внутри, на дне, было уже довольно много воды — Илья видел, как она колышется.

В воде кто-то стоял.

Илья смотрел на это и не понимал. Внутри банки, на дне, по щиколотку в дождевой воде, стоял человек. Маленький. С мизинец. Он стоял, упёршись обеими ладонями в стекло, и что-то кричал — это его голос Илья принял за комариный писк, — и бил ладонями по стеклу, и снова кричал.

Первым Илья узнал не лицо. Лицо было слишком маленьким, да и дождь, да и стекло. Первой он узнал футболку — чёрную, с выцветшим белым принтом на груди, с каким-то логотипом, который он видел сегодня… сегодня? — через стол, над последним куском пиццы. Потом узнал, как этот человечек стоит: чуть ссутулившись, наклонив голову к левому плечу, как стоял всегда, когда злился. Потом — как он бьёт ладонью по стеклу. Не кулаком, а ладонью, плашмя, коротко и зло, как хлопают по столу, когда собеседник не понимает очевидного.

Дима всегда так делал. С первого класса.

— Дима? — сказал Илья.

Голос не послушался. Вышло хрипло и тихо. Он кашлянул и сказал громче:

— Дима?!

Человечек в банке перестал бить по стеклу, задрал голову, посмотрел на Илью — и Илья увидел лицо. Крошечное, мокрое, перекошенное. Лицо Димы. Совершенно точно лицо Димы, до последней черты, только размером с ноготь.

— БЕГИ! — крикнул Дима.

Голос был тонкий, высокий, как голос из телефона, если поставить громкость на самый минимум, — но это был его голос. Его интонация. Его «беги», которое Илья слышал сотни раз: когда они убегали от сторожа летнего кафе, от собаки на даче, от завуча, от старшеклассников в восьмом классе.

— Что?.. — сказал Илья.

— БЕГИ! — Дима снова ударил по стеклу. — Илья! Бери меня и беги! Бери и беги, сейчас, не смотри туда, БЕГИ!




Илья не понял, куда «туда». Он не понял ничего. Он не понял, почему Дима в банке, почему Дима маленький, почему дождь, почему поляна, почему лес, почему не город. У него в голове не было ни одного ответа. Но его тело, которое тринадцать лет слышало это «беги», которое бегало вместе с Димой от сторожей, собак и старшеклассников и ни разу не пожалело, — его тело ответило раньше головы.

bannerbanner