Читать книгу Литровая банка (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz
Литровая банка
Литровая банка
Оценить:

3

Полная версия:

Литровая банка

Денис Пожидаев

Литровая банка


© Денис Пожидаев, 2026

Все события и персонажи романа вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми и происшествиями случайны.

Часть первая. Смотреть его глазами

Страх становится тобой не тогда, когда ты его видишь, а тогда, когда начинаешь смотреть на мир его глазами.

Глава 1. Тара

— Кусок общий, — сказал Дима и потянул последний треугольник пиццы к себе вместе с картонкой. — Ты его держишь, не спорю. Но держатель — не владелец.

Илья успел прижать край коробки ладонью. Картон выгнулся, между ними на столе повис тонкий мост из расплавленного сыра, и несколько секунд оба делали вид, что ничего особенного не происходит.

— Я держу его уже минуту, — сказал Илья. — По закону о приобретательной давности…

— Для движимого имущества пять лет. — Дима даже не поднял глаз. — Ты не дотянешь. Ты голодный.

— Я не голодный. Я принципиальный.

— Тем более не дотянешь. Принципиальные умирают первыми, это в любом кино видно.

Сыр лопнул. Илья отпустил коробку, откинулся на спинку дивана и сделал широкий жест рукой — забирай, мол, пользуйся моим великодушием, запомни этот день. Дима кивнул так, будто и не сомневался в решении суда, и съел кусок в четыре укуса, глядя в окно с видом человека, который справедливость не выпрашивает, а просто забирает у стола, когда она там лежит.

Этот кусок они делили, по большому счёту, с первого класса. Менялись кусок, стол и город, а сам спор оставался прежним: кто-то должен был проиграть и сделать вид, что уступил сам. Лет в двенадцать Илья посчитал, что проигрывает примерно в шести случаях из десяти, и какое-то время собирался поднять этот вопрос официально. Потом понял, что статистику Дима оспорит, выборку назовёт нерепрезентативной, а методологию — детской, и оставил всё как есть. Проигрывать Диме было не обидно. Обидно было бы проигрывать кому-то другому.

Пиццерия занимала угол второго этажа торгового центра, и из её окна проспект Двадцать второго Партсъезда выглядел так, как всегда в конце мая: широким, солнечным, немного пыльным, с тополями, которые уже начинали думать о пухе, и с маршрутками, которые ни о чём не думали. Внутри работал кондиционер, пахло тестом и чем-то сладким из кофейни напротив. За соседним столом мальчик лет пяти привязал к запястью воздушный шар и теперь проверял, можно ли есть пиццу, не опуская руки, а его мать делала вид, что не видит, как шар задевает лампу. Официантка с усталым лицом и серёжкой в виде клубники принесла им второй лимонад и забрала пустую тарелку из-под сырных палочек тем точным движением, которое к обеду у официантов становится совсем механическим.

Илья приехал вчера вечером, шесть часов в автобусе из Краснодара. Дима прилетел позавчера и уже успел сказать про Минводы всё, что москвич второго курса обязан сказать про родной город: тихо, дёшево и аэропорт больше половины города. Илья ответил, что, если Дима ещё раз скажет «у нас в Москве», он лично сдаст его в этот аэропорт как невостребованный багаж. После этого договорились, что оба живут в плохих городах, а хороший город — вот этот, где мама кормит и маршрутка стоит сорок рублей.

— Слушай, — сказал Илья, когда Дима доел. — У меня идея.

— Нет.

— Ты не слышал.

— Мне не надо слышать. У тебя такое лицо, как в девятом классе, когда ты придумал продавать домашку по подписке.

— Это была нормальная бизнес-модель.

— Нас вызвали к директору.

— Потому что рынок был не готов. — Илья подвинул к себе салфетку, достал из кармана рубашки ручку, которую носил с собой скорее по привычке, чем по необходимости, и нарисовал на салфетке прямоугольник. — Смотри. Мама вчера полчаса ругалась на соседку с пятого этажа.

— Тётя, которая с собакой?

— Которая с собакой. Мама ей осенью дала банку лечо. Литровую. Прошло полгода. Лечо съедено, банки нет. Мама спрашивала дважды. Соседка оба раза сказала «ой, конечно, занесу». Не занесла. И мама говорит — я цитирую — «дело не в банке, дело в принципе».

— Дело всегда в банке, — сказал Дима. — «Не в банке» говорят, когда жалко банку.

— Вот. — Илья постучал ручкой по салфетке. — Ты уже понял. В каждом подъезде этой страны крутится теневая экономика стеклотары. Банки уходят с вареньем, возвращаются пустыми, не возвращаются вообще, теряются, бьются, передаются третьим лицам. Никакого учёта. Миллионы банок. Ноль прозрачности.

Дима посмотрел на прямоугольник на салфетке, потом на Илью, потом снова на прямоугольник. Илья знал этот взгляд. Так Дима смотрел на техническое задание от заказчика, в котором было написано «сделайте удобно»: с отвращением и нарастающим интересом.

— CRM для закаток, — сказал Дима медленно.

— CRM для закаток.

— Ненавижу тебя.

— Я знаю.

— Сущность одна? Банка?

— Банка, — согласился Илья и подписал прямоугольник. — Объём, содержимое, дата закатки.

— Нет. — Дима отобрал ручку. — Ты сейчас сделаешь то, что все делают, — повесишь всё на одну сущность, а потом будешь полгода разгребать. Банка и содержимое — разные вещи. Банка живёт годами. Содержимое живёт до зимы. Одна банка за свою жизнь может быть огурцами, потом компотом, потом вареньем, потом в ней будут стоять кисточки, потом опять огурцы.

— Кисточки — это статус?

— Кисточки — это деградация. Но да, статус.

Он нарисовал второй прямоугольник, чуть кривее первого, и провёл между ними линию. Илья наклонился над салфеткой. Это была их старая игра, древнее пиццы и всех их городов: взять какую-нибудь очевидную глупость и относиться к ней настолько серьёзно, насколько это вообще возможно, пока глупость не превратится в систему, а система — в чудовище. В восьмом классе они так спроектировали налоговую службу для голубей. В одиннадцатом — избирательную комиссию для очереди в столовую. Ни одна из этих систем не была смешной сама по себе; смешно становилось в тот момент, когда всё начинало сходиться.

— Статусы банки, — сказал Илья. — Пустая. Заполнена. Закатана.

— Вздулась, — добавил Дима. — Это отдельный статус. У него даже есть научное название.

— Какое?

— Бомбаж.

— Ты врёшь.

— Загугли. Бомбаж. Когда крышку выпирает. Ни одна бабушка в России не знает этого слова, но каждая знает, что это такое.

Илья загуглил. Дима не врал. Илья посмотрел на экран с уважением, которого не собирался показывать, и убрал телефон.

— Хорошо, — сказал он. — Закатана, вздулась, открыта, съедена. Дальше главное. Передача. Банка уходит к соседке.

— Передача прав, — поправил Дима. — И вот тут у тебя дыра.

— Какая?

— У банки должно быть два поля. Владелец и держатель. Владелец — кто закатывал. Держатель — у кого стоит. Пока банка у мамы, это одно лицо. Как только банка ушла к соседке, владелец остался мамой, а держателем стала соседка. И весь конфликт — вот. — Он ткнул ручкой в стрелку. — В том, что держатель со временем начинает считать себя владельцем.

— Это называется «соседка с пятого этажа».

— Это называется системная ошибка. Её не надо исправлять в соседке, её надо исправлять в модели.

Официантка прошла мимо, покосилась на салфетку и, судя по лицу, решила, что эти двое рисуют план ограбления. Илья улыбнулся ей самой честной улыбкой, на какую был способен, и она ушла быстрее.

— Возврат тары, — сказал Илья. — Это отдельный бизнес-процесс.

— Это священный бизнес-процесс, — сказал Дима. — Ты знаешь главное правило?

— Вернуть.

— Вернуть не пустой. Пустую банку возвращать неприлично. Надо положить туда что-нибудь своё. Варенье, конфеты, хоть три печенья. Иначе это не возврат, а оскорбление.

— Где это записано?

— Нигде. Это знают. Как знают, что нельзя свистеть в доме и что последний кусок пиццы общий.

— Последний кусок был мой.

— Суд уже принял решение, заседание закрыто.

Илья взял ручку обратно и нарисовал под банкой маленький кружок.

— Тогда возврат с вложением — это транзакция с обратной связью. Соседка возвращает банку, в банке варенье. Теперь у мамы есть варенье соседки. Которое в банке. Которая мамина. Кто владелец варенья?

Дима замолчал. Он молчал секунды три, и за эти три секунды Илья успел почувствовать то маленькое чистое удовольствие, которое бывает, когда в споре с умным человеком наконец находишь вопрос, на который тот не может ответить сразу.

— Ну ты и сволочь, — сказал Дима уважительно. — Варенье — отдельная сущность. У него свой владелец. А банка просто держатель варенья. То есть у нас банка — держатель, и у банки есть держатель.

— Матрёшка прав.

— Иерархия держателей.

— Надо QR-коды на крышки клеить.

— Какие QR-коды, Илюх. Бабушки не будут сканировать QR-коды. Бабушки пишут на крышке маркером: «Огурцы, двадцать третий». Это и есть их QR-код.

— Тогда распознавание почерка. Фотографируешь крышку, нейросеть читает.

— Бабушкин почерк не распознаётся. Он расшифровывается. Там надо не нейросеть, там надо Шампольона.

Илья засмеялся так, что мальчик с шаром обернулся. Дима подтянул салфетку к себе и начал рисовать схему: подъезд, квартиры, стрелки. Банки уходили и возвращались, стрелки путались, в какой-то момент на пятом этаже образовалась воронка, куда банки уходили и откуда не выходили. Дима обвёл её кружком и подписал «чёрная дыра». Илья предложил ввести рейтинг возвратности, Дима — штрафные баллы за возврат без вложения, Илья — публичную доску почёта в лифте, Дима — ограничение на выдачу банок должникам. Потом Илья сказал, что можно подключить управляющую компанию, и Дима сказал, что можно подключить участкового, и оба одновременно замолчали, потому что посмотрели на схему и увидели, что у них получилось.

— Мы только что спроектировали тоталитаризм для огурцов, — сказал Илья.

— Причём рабочий.

— Это самое страшное.

— Назовём «Банкинг», — сказал Дима. — От слова «банка».

— Нас засудит любой банк страны.

— Тогда «Погребок». Нет. «Тара». Просто «Тара». Слоган: «Всё возвращается».

— Это звучит как угроза.

— Это и есть угроза. Для соседки с пятого.

Он сфотографировал салфетку на телефон, выровняв кадр, как фотографировал доску на парах, и Илья понял, что через месяц эта салфетка вернётся к нему картинкой с подписью «ну что, делаем?», а через два они, может быть, действительно что-нибудь сделают, из чистого упрямства, и это будет лучшая бесполезная вещь на свете. В одиннадцатом классе у них так вышла система, которая по фотографии доски вычисляла, кто из учителей сегодня будет спрашивать. Она угадывала в семидесяти процентах случаев. Остальные тридцать Дима называл «человеческим фактором, который не лечится».




— Посмотри, — сказал Дима и кивнул на окно.

Илья обернулся.

Внизу, у края тротуара, трое военных держали человека. Держали не грубо, без борьбы, просто двое взяли его под локти, а третий стоял рядом и что-то говорил, наклонив голову. Мужчина был лет сорока, в серой рабочей куртке, какую носят на стройке или в автосервисе, с пыльными коленями. Он не вырывался. Его вели к машине защитного цвета, припаркованной во втором ряду, и он шёл, но шёл боком и всё время поворачивал голову в другую сторону, вдоль проспекта, туда, где улица уходила к перекрёстку и терялась за домами.

— Пакуют, — сказал Дима.

— Может, пьяный.

— В час дня?

— В час дня тоже пьют. Это Минводы, а не Швейцария.

— Смотри, как он смотрит. — Дима прищурился. — Его вяжут, а он в сторону пялится. Как будто автобус ждёт и боится пропустить.

Илья посмотрел. Лица отсюда было не разобрать, но поворот головы был понятен и так. Мужчина смотрел не на военных и не на машину. Если бы Илью вели к машине трое людей с оружием, он, наверное, смотрел бы на людей с оружием. Этот смотрел вдоль улицы, куда-то далеко, с таким напряжением, с каким смотрят на дорогу, когда ждут, что оттуда покажется кто-то свой. Или что-то.

Дверца машины хлопнула. Военные постояли ещё немного у тротуара, один поправил ремень, и машина уехала.




— Всё, кина не будет, — сказал Дима.

— Может, он военную тайну знал.

— Какую тайну может знать человек в такой куртке? Где у них в части лучшая шаурма?

— Это тоже тайна.

— Это самая охраняемая тайна любой части.

Илья хмыкнул и вернулся к салфетке. Там на пятом этаже по-прежнему крутилась чёрная дыра, в которую уходили банки. Он дорисовал рядом собаку, и Дима сказал, что собака — отдельная сущность, потому что может разбить банку, и тогда встаёт вопрос страхового случая. Потом Дима рассказал, как у них в общаге кто-то три недели держал в холодильнике банку маминых огурцов и никому не давал, а когда наконец открыл, оказалось, что его сосед давно их съел, а банку долил водой и закрыл обратно.

— Это же преступление, — сказал Илья.

— Это инженерное решение. Внешне система сохраняет целостность.

— А по сути?

— По сути внутри одна вода. Как в любом проекте после третьего дедлайна.

Мальчик за соседним столом наконец задел шаром лампу, шар хлопнул, мальчик заплакал, мать сказала «я же говорила», и мир на секунду стал совсем обычным — шумным, липким, немного смешным. Илья посмотрел на часы в телефоне. Было без десяти час. Им никуда не надо было торопиться. Вечером Дима обещал заехать к Илье, мама собиралась делать голубцы и уже дважды уточнила, придёт ли «твой Дима», хотя «твой Дима» приходил к ним на голубцы примерно с тех пор, как научился держать ложку. Младшая сестра Ильи, которую все в семье называли мелкой, хотя она уже год как перестала быть мелкой и обижалась, велела купить ей в ТЦ какой-то особый бальзам для губ с запахом арбуза, и Илья держал это поручение в голове с той же серьёзностью, с какой держал бы дедлайн по проекту. Мелкая могла простить многое, но не забытый бальзам.

— Пошли погуляем, — сказал Дима. — Пока не жарко.

— Уже жарко.

— Пока не совсем жарко.

Они расплатились у кассы. Официантка с клубничной серёжкой пробила чек, и Илья машинально сунул его в задний карман джинсов, где у него всегда скапливались чеки, билеты, проездные и прочие бумажки, которые он никогда не выбрасывал сразу, потому что сразу выбрасывать было как будто неуважительно. На чеке стояло время: тринадцать ноль семь.

Бальзам с запахом арбуза нашёлся в магазине косметики на первом этаже, со второй попытки. Дима за это время успел понюхать шесть пробников мужской туалетной воды и объявить, что все они пахнут одним и тем же человеком, который работает в банке и ненавидит свою работу. Илья расплатился, положил бальзам в другой карман, и они пошли к главному выходу.

У выхода стояли люди.

Сначала Илья не придал этому значения. Люди у выхода из торгового центра стоят всегда: курят, ждут такси, разговаривают по телефону, поправляют пакеты. Но эти стояли внутри, перед стеклянными дверями, и стояли плотнее, чем стоят люди, которым просто нужно выйти. Двери не двигались. Обычно они разъезжались перед каждым, кто подходил ближе чем на два шага, и Илья с детства любил проверять, с какого расстояния они его замечают. Сейчас перед ними стояла женщина с коляской, и двери не замечали ни её, ни коляски.

— Что там? — спросил Дима у мужчины с пакетами.

— Закрыли, — сказал мужчина. — Не выпускают.

— Кто?

Мужчина пожал плечами и показал подбородком на улицу.

За стеклом, метрах в десяти от входа, поперёк тротуара стояли военные. Не трое, как у той машины, а человек восемь, в той же форме, с автоматами, развёрнутые не к торговому центру, а от него, лицом к проспекту. Двое стояли у самых дверей спиной к стеклу. Дальше, у дороги, Илья увидел бетонные блоки, которых утром здесь точно не было, — он проходил мимо. Или не было? Он не был уверен. Он никогда не смотрел на бетонные блоки.

У дверей стоял охранник торгового центра, молодой, в чёрной форме с надписью на спине, и повторял то же самое уже, судя по голосу, в двадцатый раз:

— Выход закрыт. Ждите. Выход закрыт.

— Сколько ждать? — спросила женщина с коляской.

— Не знаю. Мне сказали — закрыть.

— Кто сказал?

— Старший смены.

— А старшему кто сказал?

Охранник посмотрел на неё так, как смотрят люди, которые сами хотели бы задать этот вопрос кому-нибудь, но им некому. Рация у него на плече зашипела, он повернул к ней голову, послушал шипение и снова сказал:

— Ждите.

Вокруг говорили все сразу, и картина из этих разговоров всё время рассыпалась. Кто-то сказал, что учения. Кто-то читал с телефона вслух: «Пишут, газ». Кто-то другой со своего: «Пишут, что террористы». Кто-то третий сказал: «Пишут, что пишут», — и вокруг нервно засмеялись. Высокая женщина в деловом костюме говорила в трубку ледяным голосом, что у неё в два часа встреча, и говорила так убедительно, что Илья на секунду поверил, что двери сейчас откроются перед ней одной. Двери не открылись. Мальчик с отцом ели мороженое и смотрели на военных с таким интересом, как смотрят на аттракцион. Бабушка у стены повторяла: «У меня кот некормленый, у меня кот некормленый», — никому конкретно.

Раздражение пришло раньше страха. Ему не было страшно. Ему было досадно — так бывает, когда рейс задерживают, а табло пишет только «задерживается» и не пишет почему. Кто-то где-то принял решение, от которого зависел его день, и не счёл нужным ничего объяснить. Он был взрослым человеком, у него был паспорт, студенческий, банковская карта, бальзам для мелкой и планы на вечер, и какой-то старший смены, которому кто-то что-то сказал, решил, что он будет стоять у двери.

— Есть второй выход, — сказал Дима. — На парковку.

— Думаешь, там открыто?

— Думаю, стоит проверить, прежде чем сдаваться.

Они пошли через первый этаж, мимо закрытой кофейни, где на двери висела табличка «Перерыв 15 минут» и никто не знал, когда она повешена. У выхода на парковку было то же самое: люди перед неподвижными дверями, охранник с рацией и за стеклом — военные. Один из них, увидев, что люди прижимаются к стеклу, повернулся и сделал рукой короткий жест: назад, отойдите. Лицо у него было не злое. Очень занятое.

— Ладно, — сказал Дима. — Понял.

Илья достал телефон. Сеть была, одна полоска. Лента новостей грузилась и не загрузилась. Мессенджер показывал «Соединение…». Сообщение маме «мам мы в тц тут чё то перекрыли всё норм» ушло с третьей попытки и повисло с одной серой галочкой. Он посмотрел на неё секунд десять, как если бы взглядом можно было дорисовать вторую.

— У тебя ловит? — спросил он.

— Еле-еле. — Дима смотрел в свой телефон. — В чате подъезда кто-то пишет «что за хрень у вокзала». Больше ничего.

— У вокзала?

— Он не уточняет. Это чат подъезда, там никто ничего не уточняет. Там полгода обсуждали, кто ставит велосипед у мусоропровода.

— И кто?

— Так и не выяснили. Система без прозрачности.

Шутка вышла вялой, и оба это заметили, и оба сделали вид, что не заметили. Дима убрал телефон и подошёл к стеклу, рядом с дверями, туда, где начиналась витрина соседнего магазина и из-за рекламной наклейки была видна часть проспекта. Илья встал рядом.

Проспект был пуст. Не так, как бывает пуст рано утром в воскресенье, а так, как будто кто-то аккуратно убрал с него все машины и забыл убрать всё остальное. Светофоры работали: зелёный, жёлтый, красный. Над дорогой висели растяжки с рекламой. Ветер качал тополя. На остановке через дорогу стоял пустой павильон с яркой картинкой. А посреди проезжей части, ближе к дальнему краю, стояли люди.

Их было человек пять или шесть, и они стояли не вместе, а поодиночке, на расстоянии друг от друга, как фигуры, которые кто-то расставил на доске и ещё не решил, как ими ходить. Один мужчина стоял прямо на разделительной полосе. Девушка с рюкзаком — у бордюра. Женщина в ярко-зелёной ветровке с пакетом из продуктового — посреди полосы, и Илья почему-то сразу стал смотреть именно на неё, может быть, из-за цвета.

Сначала ему показалось, что они просто стоят. Смотрят в одну сторону — туда же, куда смотрел человек в рабочей куртке, вдоль проспекта. Потом он заметил, что женщина в зелёном пытается идти. Это было видно по тому, как она двигалась выше пояса: плечи подались вперёд, рука с пакетом качнулась, как качается у человека, который делает шаг. Колено согнулось. А ступня осталась на месте. Женщина качнулась вперёд, назад, снова вперёд, и Илья смотрел на эту ступню в светлой кроссовке и не мог понять, что именно видит. Кроссовка стояла на асфальте, как вклеенная.

— Что с ней? — спросил он.

— Не знаю, — сказал Дима. — Может, плохо стало.

К женщине бежал военный. Он бежал от бетонных блоков, придерживая автомат рукой, и что-то кричал — через стекло не было слышно что, только видно, как открывается рот. Добежав, он схватил её за плечо и потянул в сторону тротуара. Женщина наклонилась вслед за его рукой всем телом, как наклоняется дерево под ветром, и не сдвинулась.

Девушка у бордюра плакала. Это тоже было видно отсюда: как она закрывает лицо рукой и опускает, закрывает и опускает. Мужчина на разделительной полосе стоял совсем неподвижно, руки по швам, и из-за этого выглядел спокойнее всех, хотя Илья, вглядевшись, понял, что спокойствия в этой позе нет. Так стоят люди, которые сильно замёрзли.

— Им же надо уйти, — сказал Илья. — Почему они не уходят?

Дима не ответил. Он смотрел туда же, вдоль проспекта, куда смотрели люди на дороге, куда смотрел человек в рабочей куртке. Там ничего не было. Перекрёсток, дома, небо, дальние тополя. Воздух над асфальтом немного дрожал от жары.




Из толпы у дверей кто-то сказал: «Может, съёмки?» — и никто ему не ответил.

— Отсюда ничего не видно, — сказал Дима. Голос у него был ровный, но Илья знал этот голос: Дима говорил ровно, когда ему было не по себе. — Надо наверх.

— Куда наверх?

— На крышу. Тут есть выход на крышу, я видел лестницу. За кинотеатром, служебная.

— Нас оттуда выгонят.

— Может, выгонят. — Дима повернулся к нему. — Илюх. Нам ничего не говорят и ничего не показывают. Я хочу хотя бы посмотреть. Если выгонят — спустимся.

Илья подумал о старшем смены, об охраннике с рацией, о табличке «Посторонним вход воспрещён», которую он видел в детстве на каждой второй двери и которая до сих пор вызывала у него какой-то школьный рефлекс, будто за этой дверью обязательно сидит завуч. Потом подумал о женщине в зелёном, которая раскачивалась посреди дороги, как неваляшка. Неизвестность оказалась тяжелее завуча.

— Пошли, — сказал он.

Служебная лестница была за кинотеатром, в коротком коридоре, где пахло попкорном и хлоркой. Дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещён» была подпёрта огнетушителем. Кто-то прошёл здесь раньше них. Дима пожал плечами: не мы первые.

Лестница была бетонная, узкая, с зелёными перилами, краска на которых облезла ровно там, где за них держатся руки. Они поднимались быстро, не разговаривая. На третьей площадке у стены сидел мужчина в белой рубашке с бейджем на шнурке, какой-то менеджер, наверное, и держался руками за голову. Он поднял глаза, когда они проходили, посмотрел сквозь них и опустил голову обратно. Илья хотел спросить, всё ли в порядке, и не спросил, потому что было понятно, что не всё, и было непонятно, что с этим делать.

123...6
bannerbanner