Читать книгу Литровая банка (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Литровая банка
Литровая банка
Оценить:

3

Полная версия:

Литровая банка

Наверху лестница кончалась железной дверью. Дверь была открыта на ладонь, и в щель бил белый свет, такой яркий после полутёмной лестницы, что Илья на секунду зажмурился. Оттуда тянуло горячим воздухом, битумом и ветром. И ещё оттуда доносился голос — мужской, короткий, отрывистый, как будто кто-то диктовал цифры.

Дима взялся за ручку, посмотрел на Илью и толкнул дверь.

Глава 2. Крыша

Крыша оказалась огромной и совершенно плоской, залитой чёрным битумом, который на солнце размяк и лип к подошвам. По ней, как брошенные кубики, были расставлены серые короба вентиляции и белые блоки кондиционеров, гудевшие ровно и равнодушно. Вдоль края тянулся низкий бетонный парапет, по колено, не выше. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, горячий, с запахом разогретой смолы, и после бетонной лестницы Илье сначала показалось, что он вышел не на крышу, а в какое-то отдельное небо, где всё слишком светлое и слишком близкое.

У парапета, со стороны проспекта, стояли трое военных. Один, невысокий, с обгоревшей на солнце шеей, держал у рта рацию и говорил в неё короткими словами, почти не разжимая губ. Второй смотрел в бинокль. Третий стоял чуть в стороне, у будки выхода на соседний блок, и смотрел вниз, на улицу, держа автомат обеими руками. Кроме них, на крыше были ещё люди: женщина в фартуке кофейни, девушка с яркими волосами и пожилой мужчина в панаме, — видимо, те, кто подпёр огнетушителем дверь. Все трое стояли у вентиляционного короба, подальше от края, и никто не разговаривал.

Военный с рацией обернулся на скрип двери. Посмотрел на Илью, на Диму, на руки у них, на лица. Он не спросил, кто они и что здесь делают. Он сказал:

— К краю не подходить. Стоять там.

И отвернулся.

Илья приготовил вежливую разумную фразу про то, что внизу ничего не видно. Она не понадобилась. Военному было не до них, и это оказалось хуже любого окрика.

— Двести восемьдесят, — сказал военный в рацию. — Скорость прежняя.

Они встали у короба, рядом с женщиной в фартуке. Отсюда проспект был виден весь, в обе стороны, как на карте: прямой, широкий, с зелёными полосами газонов посередине, с перекрёстком справа, где он упирался в поперечную улицу и уходил за угол пятиэтажки. Слева, далеко, он терялся в тополях. За краем города синели горы — те самые, которые Илья видел с детства из окна кухни и никогда не замечал — как обои.

Люди на дороге стояли там же, где он видел их через стекло. Сверху они казались меньше и беззащитнее, и расстановка стала понятнее: они растянулись по проезжей части неровной цепочкой, человек шесть, и все были обращены лицом в одну сторону — к перекрёстку. Женщина в зелёной ветровке. Девушка с рюкзаком у бордюра. Мужчина в клетчатой рубашке на разделительной полосе. Подросток в белых наушниках. Ещё двое дальше, ближе к перекрёстку, — их Илья не мог разглядеть. Возле женщины в зелёном по-прежнему был солдат. Он уже не тянул её, а стоял рядом, держа за плечо, и что-то говорил ей в самое ухо, наклонившись, как говорят с человеком, который плохо слышит.

Дима остался у короба. Илья сделал два шага к парапету, остановился в метре от края и понял, что дальше не пойдёт, хотя никто его не останавливал. Он оглянулся. Дима стоял, прижавшись плечом к серой жести вентиляции, и смотрел на проспект с таким лицом, какое у него бывало в детстве на колесе обозрения, куда их однажды затащили родители: будто всё под контролем и он просто очень внимательно изучает ржавчину на болтах.

— Двести пятьдесят, — сказал военный с рацией.

— Двести пятьдесят чего? — тихо спросил Илья, ни к кому не обращаясь.

Женщина в фартуке покачала головой. Она не знала. Никто не знал. Цифры уменьшались.

— Метров, — сказал Дима. — Он считает метры.

— До чего?

Дима не ответил, потому что ответа не было. Илья посмотрел туда, куда смотрели люди на дороге, куда смотрел человек в рабочей куртке, которого увезли, куда смотрел военный с биноклем. Перекрёсток. Светофор. Угол пятиэтажки с магазином на первом этаже и вывеской, которую отсюда нельзя было прочитать. Тополя. Небо. Ничего.

Девушка у бордюра вдруг побежала. Это было так неожиданно, что Илья вздрогнул. Она сорвалась с места сразу, без разгона, бросила рюкзак и побежала к тротуару, к бетонным блокам, к солдатам, и солдат у блоков поймал её, развернул и толкнул дальше, к жилому дому, и она исчезла в темноте подъезда. Значит, можно. Значит, они могут. Илья повернулся к женщине в зелёном, ожидая, что она сейчас тоже побежит. Она не побежала. Она раскачивалась, опираясь на руку солдата, и её ступня по-прежнему стояла на асфальте, будто принадлежала не ей, а дороге.




— Двести, — сказал военный с рацией.

Из-за угла пятиэтажки выдвинулось что-то светлое.

Сначала Илья решил, что это фура. Длинный бледный борт, выползающий из-за дома, — так выглядит фура, когда поворачивает на узкой улице, медленно, в несколько приёмов. Мысль была спокойная и даже облегчённая: ну вот, фура, сейчас всё объяснится, военные перекрыли дорогу под какую-то технику, под какой-то груз, отсюда и цифры. Потом он заметил, что у фуры нет кабины. Передний край борта был не прямой, а скруглённый, и поворачивал он не так, как поворачивает машина, а так, как поворачивает рука, когда ведёшь ею по столу: вся сразу и одновременно по частям.

Тогда он решил, что это тент. Огромный белый тент на каком-то каркасе, который тянут за угол, и тент надувается ветром и опадает. Потому что поверхность двигалась. Она не стояла ровно, как металл, она шла медленной волной от переднего края назад, подбиралась и снова вытягивалась. Но у тента не бывает такого цвета. Тент белый, а это было не белым. Это светилось. Посреди полуденного солнца, в самой яркой точке дня, бледная поверхность светилась изнутри тусклым, неровным светом, пятнами, как светится рука, если прижать к ладони включённый фонарик. Сквозь неё ничего не было видно, но свет шёл из глубины, и в одних местах был сильнее, в других слабее, и пятна эти медленно перемещались вместе с волной.

Потом он решил, что это труба. Кто-то тащит огромную трубу, для теплотрассы, для газа, — он видел такие трубы на трассе, на длинных прицепах. Но труба не может выгибаться.

Он перебирал эти слова — фура, тент, труба, — как перебирают ключи на связке перед незнакомой дверью, и ни один не подходил. Мозг хотел название. Без названия он отказывался принимать то, что видели глаза.

Передний край вышел из-за угла полностью и развернулся вдоль проспекта. И тогда Илья увидел, что это голова.

Точнее, не голова. Слова для этого не было. Это был передний конец чего-то очень длинного, и этот конец был открыт. Он был открыт так, как открыта арка, — не как рот, который открыли и сейчас закроют, а как вход, который так построен. Нижний край лежал на асфальте. Не касался, не скользил над ним — лежал, широкий и плоский, во всю ширину проезжей части, от бордюра до бордюра, и продвигался вперёд, сдирая с дороги пыль, мелкий мусор, пластиковую бутылку, окурки. А верхний край поднимался над ним высокой дугой, выше фонарных столбов, почти до окон третьего этажа, и между ними, внутри этой дуги, была темнота. Не чернота, а темнота с зеленоватым отсветом, как бывает в глубине колодца, если туда уронили включённый телефон.

По краю арки, по всей её кромке, торчали наросты. Илья видел их отчётливо, даже отсюда: тёмные, длинные, неровные, одни загнутые внутрь, другие торчащие наружу. Шипы. Или зубы. Они стояли не рядами, как зубы у животного, а как попало, и от этого было ещё хуже, потому что зубы у животного хотя бы понятно зачем. Сверху, с самой высокой точки дуги, стекала жидкость. Она сочилась густыми светящимися каплями, ярко-зелёными, как фосфор на циферблате старых часов, и капли падали вниз ровной дугой, одна за другой, не прерываясь, и там, где они касались асфальта, асфальт тоже начинал светиться — пятнами, которые медленно гасли уже позади.

В детстве, лет в шесть, Илью возили в цирк в Кисловодск. Он не помнил ни клоунов, ни львов, ни акробатов. Помнил только вход — огромную арку с лампочками по краю, за которой было темно и оттуда пахло опилками и чем-то звериным, и как отец держал его за руку, а он не хотел идти внутрь, потому что внутри было темно, а все шли. Это воспоминание всплыло сейчас целиком, с запахом, с отцовской рукой, и Илья почувствовал, как у него холодеют пальцы. Вход. Это был вход.

— Это что… — начал Дима и не закончил.




Илья не обернулся. Он не мог отвести глаз. Звука не было. Вернее, звук был, но не тот. Существо не рычало, не ревело, не шипело. Слышно было, как где-то зашёлся сигнализацией автомобиль. Как хрустнул и лёг на асфальт дорожный знак, которого коснулся бок, — коротко и жестяно, как пустая банка из-под газировки под ботинком. И ещё был звук, от которого у Ильи свело челюсть: ровный, долгий, шершавый скрежет, с которым нижний край полз по асфальту. Этот звук Илья знал. Так зимой по утрам дворник скребёт лопатой тротуар под окнами, и ты просыпаешься в темноте и лежишь, и слышишь: шшшкрр, шшшкрр. Только сейчас скрежет не прерывался. Он шёл одной бесконечной нотой.

— Сто пятьдесят, — сказал военный с рацией. Голос у него не изменился. — Контакт. Повторяю, контакт.

Внизу закричали солдаты. Теперь было слышно — ветер доносил обрывки: «Уходи!», «Назад!», «С дороги!» Они кричали людям на проезжей части, всем сразу, и махали руками, и один побежал к мужчине на разделительной полосе, и мужчина стоял, руки по швам, и смотрел на арку, и лицо у него было такое, что Илья, даже с крыши, даже с сотни метров, не смог на это лицо смотреть и перевёл глаза.

Кто-то начал стрелять.

Выстрелы были совсем не похожи на кино. Сухие, короткие, негромкие хлопки: так ломают через колено доски. Стреляли с блоков, стреляли от подъезда, стрелял третий военный на крыше, у будки, — Илья увидел, как у него дёргается плечо. Пули, наверное, попадали. Илья не видел, куда они попадают. Он видел, как по бледной светящейся поверхности пробегают крошечные вспышки, как рябь по воде от горсти песка, — и ничего не менялось. Волна шла по телу так же. Край арки полз так же. Капли падали так же.

Мужчина на разделительной полосе исчез первым.

Илья видел это от начала до конца и всё равно не смог бы пересказать, что именно видел. Нижний край арки дошёл до мужчины и не ударил его, не сбил, не толкнул. Край просто подполз под него, под его ботинки, как лопата подползает под снег, и мужчина оказался стоящим на этом плоском широком крае, внутри арки, под зелёной дугой, освещённый снизу зелёным светом. Он стоял. Он даже не упал. Секунду, может быть, две Илья видел его там — маленькую фигуру в клетчатой рубашке внутри огромного входа, — а потом арка продвинулась дальше, и мужчины на дороге не было.

Не было ничего. Ни крика, ни брызг, ни движения челюстей. Челюсти не двигались. Арка не закрывалась. Она просто ползла дальше, с тем же скрежетом, и на том месте, где стоял человек, лежал чистый асфальт с белой разделительной полосой.

Илья ждал удара. Всё его тело ждало хруста, крика, крови — тело видело тысячи роликов и знало, как это выглядит. Удара не было. Под рёбрами образовалась пустота, как бывает, когда в темноте нога ищет ступеньку, а ступеньки нет.

— Куда? — сказал Дима.

Он сказал это тихо, почти спокойно, и Илья понял, что это не вопрос к нему. Это был вопрос вообще. Куда делся человек. Куда он делся.

Илья не ответил. Впервые с первого класса Дима задал ему вопрос, а у него не нашлось ничего — ни шутки, ни версии, ни даже «не знаю».

Подросток в белых наушниках исчез следом. Потом двое у перекрёстка — Илья не видел как, просто в какой-то момент понял, что их больше нет. Арка шла вдоль проспекта ровно посередине, и всё, что стояло на её пути, оказывалось внутри. Светофор на её пути не стоял — он был на тротуаре, — и она его обошла, вернее, тело прошло рядом, и светофор качнулся, но остался. Брошенная машина на обочине осталась. Бетонные блоки остались. Она забирала только тех, кто стоял посреди дороги. Только тех, кто не мог уйти.

Солдат рядом с женщиной в зелёном не уходил.

Арка была от них метрах в тридцати. Двадцати. Другой солдат, от блоков, кричал ему так, что было слышно даже через скрежет, — фамилию, наверное, одно короткое слово, снова и снова. Солдат обернулся на крик. Илья видел, как он повернул голову, как посмотрел на арку, как посмотрел на женщину. Потом он обхватил её обеими руками поперёк туловища и потянул, изо всех сил, откинувшись назад всем телом, упираясь каблуками в асфальт, и женщина наклонилась вслед за ним, как столб, который пытаются выдернуть из земли, — и не сдвинулась. Ступня стояла.

Он мог отпустить. Было ещё время, секунды три, может, четыре. Илья смотрел на его руки и мысленно кричал ему: отпусти. Отпусти, беги. Солдат не отпустил. Край арки подполз под них обоих, и Илья успел увидеть, как они стоят внутри, под зелёной дугой, — женщина в ярко-зелёной ветровке с пакетом из продуктового, и солдат, который держит её за плечо, держит, не отпуская, — а потом арка прошла, и их не было, и пакета не было, и на асфальте ничего не лежало.




Рядом кто-то всхлипнул. Женщина в фартуке. Она закрыла рот обеими руками и стояла так, и плечи у неё дёргались.

Военный с рацией перестал считать метры. Он говорил теперь что-то другое, быстро, неразборчиво, и в его голосе впервые появилось что-то живое — не страх, а злость, упрямая, бессильная злость человека, который делает свою работу, и работа не получается. Потом он сказал громко, не в рацию, а третьему, у будки:

— Ложись!

Третий упал за парапет. Илья не успел понять зачем — его толкнули в спину, это был Дима, и Илья упал на колени на мягкий горячий битум, и в ту же секунду где-то внизу гулко ударило, так, что крыша дрогнула под ладонями и у кондиционеров задребезжали решётки. Над парапетом поднялся столб серой пыли и дыма, медленный, клубящийся, и закрыл проспект.

Они стояли на коленях за вентиляционным коробом, плечом к плечу, и смотрели, как оседает пыль. Илья надеялся — тупо, отчаянно, — что сейчас пыль уляжется и там будет лежать разорванное, мёртвое. Что взрослые люди с оружием сделали то, что должны были сделать.

Сквозь пыль проступили фонари. Потом деревья на газоне. Потом бледный свет, ровный, изнутри.

Тело шло по проспекту. С той же скоростью, с той же волной. На боку, там, куда, наверное, попали, не было ни раны, ни дыры, ни копоти. Только сильнее, может быть, светилось одно пятно. А может, так казалось.

Дима рядом выдохнул сквозь зубы — длинно, со свистом.

Передний край дошёл до перекрёстка и начал поворачивать.

Он ушёл за угол пятиэтажки на той стороне, и скрежет отдалился. Илья выдохнул. Всё. Сейчас пройдёт хвост, и можно будет спуститься.

Тело продолжало идти.

Оно шло по проспекту мимо торгового центра, светящееся, бледное, сегментированное, и уходило за угол, и новые его части выходили из-за угла на другом конце, откуда появилась голова. Илья поднялся на ноги. Военный с рацией стоял у парапета, опустив руку, и просто смотрел. Он больше не стрелял. Никто больше не стрелял.

Илья посмотрел на телефон. Тринадцать тридцать четыре. Он запомнил цифры, потому что ему нужно было что-то запомнить, за что-то уцепиться, и начал ждать.

Он ждал хвоста, как ждёшь последнего вагона на переезде. Вагоны шли. Бледные сегменты, один за другим, с одинаковой волной, с кривыми шипами вдоль спины. Свет внутри перетекал пятнами. Было только низкое шуршание, с каким тянут по асфальту брезент, и ещё какой-то звук, который Илья распознал не сразу: во всех окнах вдоль проспекта тихо дрожали стёкла.

В тринадцать тридцать девять он посмотрел снова. Тело шло.

У будки выхода третий военный, тот, что стрелял, сел на битум спиной к стене, положил автомат на колени и опустил голову. Потом его вырвало, коротко, в сторону, и он вытер рот рукавом и снова сел, как сидел. Никто ничего ему не сказал.

Девушка с яркими волосами снимала на телефон, и руки у неё не дрожали, и лицо было пустым. Пожилой мужчина в панаме что-то беззвучно говорил одними губами. Женщина в фартуке смотрела вниз зло, как на обидчика, которого нельзя ударить.

Дима поднял телефон, навёл камеру на проспект, подержал секунд пять и убрал, не нажав на запись. Илья не спросил почему.

В тринадцать сорок три тело шло.

Голова сама взялась считать, как чихают. Допустим, как человек идёт. Пять километров в час. Девять минут. Три четверти километра живого тела. Он попробовал представить километр — дорогу от дома до школы — и голова перестала считать, как калькулятор, в который ввели слишком большое число. В голове было «E».

Монро бы посчитал, подумал он. У Монро была бы формула. Потом подумал, что Монро никогда такого не видел, и никто не видел, и формул для этого нет. Мысль была настолько детской и настолько бесполезной, что Илья чуть не засмеялся, и испугался этого почти-смеха больше, чем всего остального.

Ворона села на спину.

Обычная серая ворона, городская, такая, каких полно на любой помойке. Она спланировала откуда-то с тополя и села на бледную светящуюся спину между двумя наростами, сложила крылья и поехала. Просто поехала, покачиваясь на волне, вертя головой, как ездят вороны на крыше трамвая. Проехала так метров двадцать, потом что-то ей не понравилось, она каркнула, тяжело снялась и улетела обратно на тополь. Илья смотрел на неё, пока она не скрылась в листве, и ему казалось, что это самое страшное, что он видел за весь день, хотя он понимал, что это не так.

— Илья, — сказал Дима.

— Вижу.

— Ты не туда смотришь. Внизу. У аптеки.

Илья посмотрел. На той стороне проспекта, на первом этаже жилого дома, была аптека с зелёным крестом над входом, и в её дверях, в тёмном проёме, стоял человек. Солдат. Один из тех, что были у блоков. Илья не видел, когда он туда забежал, — наверное, когда арка проходила мимо. Тело шло в двух метрах от дверей, светящееся, огромное, и солдат стоял в проёме, вжавшись спиной в дверной косяк, и не двигался, и тело проходило мимо него, мимо, мимо, и не трогало.

— И вон там, — сказал Дима. — В яме.

Дальше по проспекту, ближе к перекрёстку, у тротуара была разрыта земля. Ремонт, наверное, теплотрассы или водопровода — Илья видел эту яму утром, её огородили сетчатым забором, забор теперь лежал на газоне, смятый. В яме, в траншее, над краем виднелась голова. Человеческая голова в оранжевой каске и плечи в оранжевом жилете. Рабочий. Он сидел в траншее, вцепившись руками в её край, и тело шло над краем траншеи, над ним, прямо над ним — Илья видел, как бледный бок нависает над ямой, — и человек в оранжевом был там, внизу, и был жив.

— Тот в яме остался, — сказал Илья. Это были первые слова, которые он произнёс за… он не знал за сколько. Голос был чужой, хриплый.

— И тот в дверях.

— Значит, можно… — Илья не договорил. Можно что? Можно спрятаться? Можно выжить? Он видел двух человек, которые остались. Он видел ещё шестерых, которые не остались. Двое из восьми — это не правило. Это не статистика. Это просто двое.

— Значит, можно, — повторил Дима, и Илья понял, что Дима думает то же самое: что это не правило и не статистика и что за это всё равно хочется держаться.

Потом Илья перестал смотреть на часы. Время мерялось телом, которое идёт. Военный с рацией говорил в неё монотонно, и Илья разбирал слово «длина» и слова «не видим» и больше ничего.

Он думал о маме. Мысль пришла не как мысль, а как толчок, будто кто-то тронул его за локоть. Мама. Дома? Она говорила утром, что будет дома, что с утра займётся капустой на голубцы, что к обеду придёт мелкая из школы. Отец на работе. Где у отца работа? Далеко отсюда? Он вдруг не смог сразу вспомнить, в какой стороне от проспекта дом, и это напугало его больше всего остального. Налево. Налево и вниз, к реке. Он знал. Он просто на секунду забыл.

Он достал телефон. Одна полоска. Сообщение маме висело с одной серой галочкой, как висело. Он нажал вызов. Гудков не было. Была тишина, потом короткий сигнал, потом «вызов завершён». Он нажал ещё раз. Тишина. Сигнал. Завершён.

— У меня тоже, — сказал Дима, не глядя. Он держал телефон у уха. — Ничего.

Тело шло.

Потом Илья заметил, что оно становится тоньше. Спина стала ниже, шипов меньше, свет внутри — реже, отдельными гаснущими точками. Он снова посмотрел на телефон. Тринадцать пятьдесят четыре. Он не поверил и посмотрел ещё раз: ему казалось, что прошло не меньше часа.

Из-за угла в дальней части проспекта выполз конец тела. Он был тупой, скруглённый, без всякого хвоста, просто обрывался, как колбаса, — Илья подумал именно это, дурацкое, бытовое слово «колбаса», и не смог его отогнать. Конец полз по проспекту мимо торгового центра, мимо аптеки, где в дверях всё ещё стоял солдат, мимо ямы, где всё ещё сидел рабочий в оранжевой каске, мимо того места, где стояла женщина в зелёном, — и дошёл до перекрёстка, и повернул, и ушёл за угол.

И всё.

Проспект был пуст. Вдоль него, по самому центру, тянулась бледная влажная полоса, как после поливальной машины, и на ней кое-где догорали зелёные пятна. Светофор мигал жёлтым. Сигнализация машины на обочине всё ещё выла — Илья только сейчас понял, что она выла всё это время.

Солдат вышел из дверей аптеки. Постоял на тротуаре, огляделся, потом медленно сел прямо на ступеньку и закрыл лицо руками. Из ямы у перекрёстка выбрался рабочий в оранжевом. Он вылез наполовину, упёрся руками в край и так и остался — наполовину в яме, наполовину снаружи, — будто забыл, как вылезают.

Там, где стояла женщина в зелёной ветровке, был асфальт.

Илья нашёл это место точно: вон тот столб, вон трещина, вон белая стрелка на полосе. Там стояла женщина с пакетом из продуктового, в светлых кроссовках. Там стоял солдат, который её не отпустил. Там ничего не лежало. Ни пакета, ни кроссовки. Ни одного яблока из пакета.

Он хотел что-то сказать и не знал что. Он повернулся к Диме. Дима стоял, прислонившись к коробу вентиляции, с телефоном в опущенной руке, и лицо у него было серое, незнакомое, будто его вырезали из бумаги и приклеили на место настоящего лица.

— Дим, — сказал Илья.

Дима посмотрел на него. Долго, секунды три.

— Мне надо домой, — сказал он.

— Мне тоже.

Глава 3. Воронка

Военный с рацией остановил их у двери. Не рукой — голосом, коротким, как в первый раз.

— Куда?

— Домой, — сказал Илья.

Военный посмотрел на них внимательно, теперь уже по-настоящему. У него были светлые, выгоревшие на солнце брови и красная полоса на шее от воротника, и он был старше, чем Илье показалось сначала, лет сорока пяти. Он хотел что-то сказать, и Илья видел, что ему неудобно — так бывает, когда говоришь вещи, в которых сам не уверен.

— Если увидите его, — сказал военный, — в здание. В подъезд, в магазин, в любую дверь. Если нет двери — в яму. В канаву, в траншею, куда угодно, где ниже земли. Я видел, как один в траншее остался.

— Мы тоже видели, — сказал Дима.

— Ну вот. — Военный помолчал. — И главное, не стойте. Кто стоял — тех… — Он не договорил и махнул рукой в сторону проспекта. — Не стойте. Всё, идите.

Он отвернулся к парапету, поднёс рацию ко рту, и они пошли вниз.

На лестнице пахло как обычно — краской и сигаретами, — и Илье это показалось диким. Он спускался, держась за перила ровно там, где облезла краска, и колени дрожали сами по себе, отдельно от него.

Двери главного входа стояли раскрытые настежь. Охранник больше ничего не повторял, стоял у стены и смотрел на проспект. Мужчина с пакетами громко, на весь холл, спрашивал, кто ему заплатит за сорванную сделку. Высокая женщина в деловом костюме сидела на скамейке у эскалатора, поставив сумку на колени; встречу на два часа она, видимо, отменила. Из чьего-то телефона у окна донёсся знакомый скрежет, шшшкрр, и Илья ускорил шаг. Бабушка с некормленым котом стояла у двери, держась за косяк, и не выходила. Там, за дверью, было открытое пространство.

bannerbanner