Читать книгу Литровая банка (Денис Пожидаев) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Литровая банка
Литровая банка
Оценить:

3

Полная версия:

Литровая банка




— Нет, — сказал Дима. — Больше ничего.

Она смотрела на него через лупу. Часы на стене тикали, и Илья слышал каждый тик.

— Вы уверены? — спросила она.

— Уверен.

Она положила лупу на стойку и написала что-то в самом низу строки, мелко. Илья вытянул шею, чтобы прочитать, и прочитал вверх ногами: «Со слов декларанта».

— Теперь вы, — сказала она Илье.

Илья взял ручку. Посмотрел на графу «Наименование». Графа была пустой и белой, и казалась очень широкой.

— Червь, — сказал он.

Женщина-Страх подняла на него глаза.

— Опишите.

И Илья описал. Он начал с того, что было, по порядку: проспект, светящееся, огромное, пасть-арка, нижний край на асфальте, зелёные капли. Люди, которые стояли. Люди, которые исчезали. Двадцать минут тела. Он говорил быстро, сбивчиво, и чем дольше говорил, тем сильнее чувствовал, как пересыхает во рту, и как из-под рёбер поднимается что-то холодное и тесное, и как ему хочется замолчать. Она слушала. Не перебивала. Не записывала. Когда он дошёл до воронки, она подняла руку.

— Это вы видели, — сказала она.

— Да.

— Я спрашиваю не что вы видели. Я спрашиваю, что вы везёте.

Илья замолчал.

— Вы видели червя, — сказала она терпеливо, как объясняют ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку. — Хорошо. Видели. Но червя вы с собой не везёте. Я его не вижу. — Она показала на Илью лупой. — Вы везёте что-то другое. Что?

— Страх, что он… — Илья остановился. Что он — что? Что он вернётся? Что он придёт за ним? Что он уже забрал маму, отца, мелкую? Что он забрал женщину в зелёной ветровке и солдата, который её держал, и что Илья стоял на крыше и смотрел, и ничего не сделал? Что он сам стоял посреди парка и не мог оторвать ногу от плитки? Всё это толкалось в горле, и ни одно не было тем, что нужно. Он чувствовал, что всё это правда и что всё это не то.

— От чего вы бежали? — спросила женщина-Страх. — Сейчас. Сюда. От чего?

Илья вспомнил поляну. Траву, которая ложилась дугой. Дождь, который гнулся. Зелёный отсвет. Деревья, которые стояли не так.

— Я не знаю, — сказал он. — Я не разглядел.

Она смотрела на него. Потом взяла со стойки толстую книгу в коричневом переплёте, раскрыла её где-то посередине, полистала, нашла нужную страницу и провела пальцем по строчкам. Губы у неё шевелились.

— Без наименования не могу, — сказала она наконец. — Незадекларированный страх ввозу не подлежит. Пункт четыре, подпункт «в».

— И что нам делать?

— Задекларировать.

— Я не могу задекларировать то, чего не знаю.

— Тогда я не могу вас пропустить.

Илья смотрел на неё. Она не была злой. Он видел, что она не злая. Она сидела за стеклом, в застёгнутом кителе, с лупой на шнурке, и делала свою работу, и делала её правильно, по книге, и ей было, кажется, даже немного жаль его. Но она не собиралась его пропускать. У неё был подпункт «в».

За её спиной, в стене, было маленькое окно — Илья только сейчас обратил на него внимание. Узкое, с двойной рамой, в каких между стёклами зимой кладут вату. Окно выходило туда, откуда они пришли: на овраг, на рыжую глиняную стену, на серое небо над ней. Дождь за окном шёл ровно и спокойно.

А потом не ровно.

Илья увидел это краем глаза и сначала не поверил. Капли за окном, наверху, над самым краем оврага, начали падать не отвесно. Они загибались. Медленно, едва заметно, как загибаются струи воды вокруг невидимого стекла. И трава над краем оврага, далеко наверху, начала ложиться.

У него похолодели руки.

— Дим, — сказал он тихо.

— Вижу, — сказал Дима. Он тоже смотрел в окно. Голос у него стал совсем тонким. — Вижу.

— Послушайте. — Илья повернулся к ней и наклонился к окошку. — Там. За окном. Оно там. От него мы бежали. Мы не знаем, что это, мы не разглядели, но оно идёт сюда, и нам надо…

Женщина-Страх не повернулась к окну. Она посмотрела на Илью, потом на свою книгу.

— Внутренняя дверь открывается только после оформления, — сказала она. — Пункт два.

— Да какой, к чёрту, пункт!

— Второй, — сказала она, и Илья понял, что она не шутит.

— У вас есть графа «неустановленный»? — вдруг спросил Дима.

Она перевела на него взгляд.

— Что?

— Графа. Для неустановленного страха. — Дима говорил быстро, и Илья узнал этот голос: так Дима разговаривал с техподдержкой, когда у них падал сервер за час до дедлайна. Вежливо, чётко, безостановочно. — Не может быть, чтобы у вас не было порядка на случай, когда декларант не может назвать наименование. Это стандартная ситуация. Люди часто не знают, чего боятся. У вас должен быть порядок. Посмотрите, пожалуйста, в книге.

Она помедлила. Потом снова открыла коричневую книгу и стала листать — медленно, слишком медленно, страница за страницей. Илья смотрел в окно. Дождь гнулся. Трава ложилась. Ближе? Он не мог понять. Он не мог понять, какого оно размера и как далеко, и от этого было хуже.

— Пункт девять, — сказала она. — «Неустановленный страх допускается к ввозу условно, до выяснения, при наличии поручителя».

— Кто может быть поручителем? — спросил Дима.

— Лицо, провозящее собственный установленный страх.

— Я, — сказал Дима. — Я провожу. У меня установленный. Страх высоты, одна штука. Вы записали.

Она посмотрела на свой журнал. Посмотрела на Диму. Взяла лупу и посмотрела на Диму через лупу.

— Поручитель должен расписаться, — сказала она.

Ручка на цепочке была длиннее Димы в три раза. Дима посмотрел на ручку, как смотрят на бревно, которым предлагают расписаться.

— Штемпельная подушка есть? — спросил Дима.

Женщина-Страх молча открыла ящик стойки, достала плоскую жестяную коробочку, открыла её — внутри была фиолетовая подушечка, пропитанная чернилами, — и пододвинула к окошку.

Илья взял коробочку, поднёс её к банке и наклонил банку, осторожно, так, чтобы Дима мог дотянуться. Дима ухватился одной рукой за край горлышка, перегнулся через него, как через бортик бассейна, — Илья видел, как он зажмурился, как побелели у него костяшки на краю стекла, — и прижал палец к фиолетовой подушке. Потом Илья подложил под горлышко бланк, в угол, в графу «подпись поручителя», и Дима прижал палец к бумаге.

На бланке остался отпечаток. Крошечный, фиолетовый, размером с маковое зёрнышко.

Она взяла бланк. Поднесла к лампе. Навела лупу. Смотрела долго — секунд десять, пятнадцать, — и за это время за окном трава над оврагом легла ещё немного, и дождь изогнулся ещё немного. Илья стоял и не дышал.

— Принято, — сказала она.

Она взяла со стойки деревянный штамп, подышала на него, как дышат на печать все бухгалтеры мира, и поставила в верхний угол бланка оттиск. Илья прочитал: «ВВОЗ УСЛОВНЫЙ. ДО ВЫЯСНЕНИЯ». Потом она оторвала от бланка корешок по линии перфорации и просунула Илье в окошко. На корешке было всё то же самое — таблица, графы, — только в первой строке, где Илья должен был написать наименование, было пусто, а рядом стоял фиолетовый штамп.

— Храните до выяснения, — сказала она. — При выяснении — предъявить.

— Кому?

— Любому пункту.

Она нажала что-то под стойкой. Где-то в стене, справа от стойки, щёлкнул замок, и дверь, которую Илья до этого принимал за шкаф, приоткрылась. За ней был свет — тёплый, вечерний, какой-то жёлто-оранжевый.

Илья сунул корешок в карман, к мокрому чеку, взял банку со стойки, прижал к груди и шагнул к двери.

— Следующий, — сказала она, не поднимая головы.

Гусь встал с откидного сиденья, сиденье хлопнуло, и гусь с талончиком в клюве пошёл к окошку, переваливаясь, деловито, как ходят к окошку люди, которые всё уже приготовили заранее. Дима проводил его взглядом.

— Я хочу знать, что он декларирует, — сказал он.

— Не хочешь.

— Хочу. Больше всего на свете.

На пороге Илья обернулся. Не смог не обернуться. В окне за спиной женщины-Страха шёл дождь. Ровный. Отвесный. Трава над оврагом стояла. Ничего не гнулось. Или ему показалось, и не гнулось никогда. Или оно ушло. Или…

— Спасибо, — сказал он.

Она кивнула, не поднимая головы от журнала.

— Там ступенька, — сказала она.

Ступенька действительно была. Сразу за дверью, высокая, неудобная, вниз. Илья её не заметил бы. Он оступился бы на ней, с банкой в руках, с больным бедром, и полетел бы вперёд. Он нащупал её ногой, спустился и только тогда понял, что его предупредили вовремя.

— Слушай, — сказал Дима из банки, когда дверь за ними закрылась. — А ведь она хорошая.

— Кто?

— Страх. Нормальная тётка. Работу свою знает.

— Она нас чуть не оставила там.

— Чуть не оставила. Но нашла пункт девять. — Дима помолчал. — Могла не искать.

Илья подумал, что Дима прав и что сам он на её месте был бы намного хуже, и ничего не сказал. Он стоял на ступеньке и смотрел на то, что было перед ними.

Перед ними был город.

Улица, мощённая камнем, неровная, поднималась в гору между домами. Дома были странные — ни на что не похожие и одновременно похожие на всё сразу: первый этаж деревянный, тёплый, медовый, второй — из какого-то гладкого серого камня, третий — с балконами, на которых росли настоящие деревья, с корнями, свисающими через перила. Окна светились. Пахло хлебом и нагретой пылью и чем-то цветущим. Было тепло — сухо и тепло, как бывает летним вечером, когда жара уже спала. Над крышами висело небо, чистое, без облаков, персиковое у горизонта. Никакого дождя. Никакого оврага. Ни капли.

По улице шли люди.

Обычные люди, в обычной одежде — рубашки, платья, куртки, фартуки. Женщина несла корзину с яблоками. Двое мужчин спорили, размахивая руками. Мальчишка катил обруч по камням. И у каждого на груди, слева, там, где у женщины-Страха, был приколот бейдж. Илья прищурился и прочитал ближайший, на груди у мужчины, который проходил мимо, ссутулившись, с тяжёлой сумкой через плечо.

«РАДОСТЬ».

Мужчина с надписью «Радость» остановился у ближайшей стены, поставил сумку на камни, прислонился к ней лбом и тяжело, устало вздохнул. Постоял так. Потом вытер глаза тыльной стороной ладони, поднял сумку и пошёл дальше.

— Дим, — сказал Илья.

— Вижу, — сказал Дима. — Я, кажется, сейчас всё увижу.

Глава 6. Мастерская

Город шёл в гору, и Илья шёл вместе с ним, припадая на правую ногу и прижимая банку к груди.

Он старался не смотреть на людей слишком откровенно, но не смотреть не получалось. Бейджи были у всех. У стариков, у детей, у женщины, которая развешивала бельё на балконе с деревом, у мужчины, который чинил велосипед прямо посреди улицы, перевернув его вверх колёсами. Бейджи были одинаковые — белые прямоугольники с чёрными печатными буквами, приколотые слева на груди, — и на каждом было одно слово. Илья читал их на ходу, как вывески в незнакомом городе, и каждое слово попадало куда-то не туда.

«ГНЕВ» — огромный, широкоплечий мужик с бородой, похожий на грузчика, стоял у крыльца и бережно, двумя пальцами, поправлял шарф на шее у крошечной старушки, которая что-то ему выговаривала. Он кивал, поправлял, снова кивал, и лицо у него было виноватое и нежное.

«СКУКА» — девушка лет восемнадцати сидела на ступеньках с книгой и с таким жаром спорила с подругой о какой-то главе, что размахивала книгой, как флагом. Подруга была «ВОСТОРГ» и слушала её с выражением смертельной тоски.

«ЛЮБОПЫТСТВО» — пожилой мужчина в кресле у открытой двери дремал, сложив руки на животе, и не открыл глаз, когда мимо прошёл человек в глине с банкой.

— Это что, — тихо сказал Дима, — у всех неправильные?

— Не знаю. — Илья смотрел на мальчишку с обручем. На мальчишке было написано «ТРЕВОГА», и он смеялся, запрокинув голову, и гнал обруч по камням с такой беззаботностью, какой Илья не видел ни у одного ребёнка. — Может, это не имена. Может, это… работа.

— Как у Страха.

— Она-то как раз правильная.

— Она — да, — согласился Дима. — Может, на таможне проверяют.

На них смотрели. Не пялились — смотрели, как на туриста с большим рюкзаком: с интересом, коротко, без удивления. Женщина с корзиной яблок скользнула глазами по банке, по Диме внутри и сказала подруге: «Маленький какой», — и подруга ответила: «Бывает», — и они пошли дальше. Илья обернулся им вслед. Бывает. Человек ростом с палец в литровой банке. Бывает.

— «Бывает», — повторил Дима из банки. — Ты слышал? Бывает.

— Слышал.

— Я хочу знать, где именно бывает. Я хочу адрес. Я хочу поговорить с руководством того места, где бывает.

По улице тянулись гирлянды. Не электрические — бумажные флажки, красные, жёлтые, зелёные, натянутые между балконами. На стенах висели плакаты, нарисованные от руки, яркими красками. На одном было написано: «ЗАВТРА — ПРАЗДНИК БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЙ!» На другом: «ЖИТЬ СТАНЕТ ЛЕГЧЕ!» На третьем была нарисована улыбающаяся рожица и крупно: «НЕ БОЙСЯ!» — и кто-то пририсовал рожице усы.

А между плакатами работали люди. Илья не сразу понял, что они делают. Двое мужчин на стремянке откручивали от стены эмалированную табличку, и Илья успел прочитать на ней «ОСТОРОЖНО, СКОЛЬЗКО», прежде чем табличку сняли и бросили в тачку, где уже лежали другие: «НЕ ВЛЕЗАЙ», «БЕРЕГИ ГОЛОВУ», «ВЫСОКИЙ ПОРОГ», «ЗЛАЯ СОБАКА». Дальше по улице женщина с ножовкой пилила перила у лестницы, которая вела вниз, к какой-то воде, и перила падали на камни с сухим деревянным стуком. На фонарных столбах висели фонари — не обычные, а маленькие, с красными стёклами, как сигнальные, — и их тоже снимали, по одному, и складывали в ящик.

— Они всё снимают, — сказал Илья.

— Праздник без предупреждений, — сказал Дима. — Логично. Нет знаков — нет предупреждений.

— Это не логично.

— Я не говорил, что это умно. Я сказал, что логично.

Илья остановился. Бедро болело, ладонь горела, и он не знал, куда идёт. Он понял, что ему нужно сесть. Что ему нужно, чтобы Дима был где-нибудь, где не льёт, не качается и не плещется. Что ему нужно поесть. Что ему нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что делать, — и что он не знает, кого спросить, потому что каждый встречный носил на груди слово, которое ничего не значило.

Мальчишка с обручем пронёсся мимо, развернулся, затормозил пяткой и посмотрел на банку. Посмотрел внимательно, с интересом, наклонив голову, и Илья вдруг увидел, что у мальчишки на лбу шишка, а на локте ссадина — свежая, в зелёнке.

— У вас стекло грязное, — сказал мальчишка. — Вам к Осторожности надо.

— К кому? — спросил Илья.

— К Осторожности. У неё мастерская. Она всё чинит. — Мальчишка махнул рукой вверх по улице. — Там, у канала, где фонари. Только быстрее, — добавил он. — Завтра её уже не будет.

— Почему?

— Так праздник же, — сказал мальчишка и укатил, стуча обручем по камням.

Мастерская стояла в самом конце улицы, там, где город упирался в канал. Канал был узкий, с каменными берегами, и через него были перекинуты мостки, а над ним, высоко, выше крыш, между двумя самыми высокими домами висела галерея — длинный деревянный мост на тросах, лёгкий, ажурный, с верёвочными перилами. Илья задрал голову. Галерея была красивая. По ней шли люди, крошечные на такой высоте, и она чуть заметно покачивалась.

Сама мастерская была узкой, в два этажа, с деревянным первым этажом и каменным вторым, и над дверью у неё висела вывеска, вырезанная из жести: «ФОНАРИ. ПЕРИЛА. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ». Окна светились тёплым светом. Из трубы на крыше поднимался дымок. А у стены, аккуратно сложенные в штабель, стояли фонари — те самые, с красными стёклами, снятые с улицы, — и штабель был высотой почти в человеческий рост.

Илья постучал.

— Открыто, — сказали изнутри. — Дверь придержите, петля скрипит.

Петля скрипнула, когда он открыл дверь, — пронзительно, громко, так, что он вздрогнул. Он придержал дверь, и она закрылась за ним мягко, без хлопка.

Внутри пахло машинным маслом, горячим стеклом и чаем. Мастерская была тесной, заставленной до потолка: вдоль стен на стеллажах стояли фонари всех размеров, от крошечных, с напёрсток, до огромных, в человеческий рост; висели мотки верёвки и троса; лежали колокольчики, свистки, эмалированные таблички, стопки жести, куски цветного стекла. В углу гудела маленькая печь, и на ней стоял чайник. Посередине комнаты тянулся длинный верстак, заваленный инструментами, и над верстаком горела лампа на гнущейся ножке.

За верстаком сидела женщина.

Ей было за шестьдесят. Седые волосы собраны в пучок на затылке, на носу очки, ещё одни, другие, висят на цепочке на груди. Холщовый фартук в масляных пятнах. Руки — крупные, спокойные, с короткими ногтями, с пятнами старых ожогов на пальцах. Она держала в руках фонарь с разбитым стеклом и выковыривала из рамки осколки тонким пинцетом. Когда Илья вошёл, она подняла глаза, посмотрела на него поверх очков — и продолжила выковыривать осколки.

Бейдж на её фартуке говорил: «ОСТОРОЖНОСТЬ».

Илья стоял у двери и смотрел на бейдж. Он не знал, чего ждал. Чего-то другого. Кого-то другого. Суетливого, в оранжевом жилете, со свистком на шее. Или бледного, с поджатыми губами, который на каждом шагу хватает за рукав. Кого угодно, но не эту женщину с пинцетом, похожую на учительницу химии, которая вот-вот выйдет на пенсию и знает об этом, и нисколько не огорчена.

— А где каска? — спросил Дима из банки.

Женщина подняла глаза. Посмотрела на банку. Сняла очки для работы, надела те, что висели на цепочке, и посмотрела ещё раз.

— А вы думали — каска и свисток? — сказала она. Голос у неё был ровный, низкий, без всякого выражения, как у диктора, читающего прогноз погоды. — Ставьте на верстак. Сюда, на тряпку. Нет, не туда, там край. Сюда.

Илья поставил банку на тряпку. Женщина отложила фонарь, придвинула лампу на гнущейся ножке и наклонила её так, что свет упал на банку сбоку, косо, почти вдоль стекла. Стекло засветилось, и на нём проступили все разводы, все потёки глины, все пятна.

— Я не могу отпустить, — сказал Илья.

Он и сам не понял, почему это сказал. Он держал банку двумя руками, на тряпке, на верстаке, и не разжимал пальцы. Женщина посмотрела на его руки.

— Я не заберу, — сказала она. — Мне надо посмотреть стекло. Руки можете не убирать. Только уберите вот этот палец, он мне свет закрывает.

Илья убрал палец. Потом, через секунду, остальные. Руки легли на верстак по обе стороны от банки, рядом, в сантиметре.

Женщина наклонилась к стеклу и стала поворачивать банку на тряпке, по кругу, так, чтобы свет прошёл по каждому сантиметру. Дима внутри держался за стенку и поворачивался вместе с банкой. Женщина смотрела. Поворачивала. Смотрела.

— Вот тут, — сказала она. — На плече, под горлышком. Трещина.

У Ильи что-то оборвалось внутри. Он наклонился. На стекле, чуть ниже горлышка, там, где банка сужалась, была тонкая яркая линия, короткая, сантиметра в два. Он смотрел на неё и видел овраг, корень, удар плечом о глиняную стену. Он не удержал. Он думал, что удержал, а он…

Женщина повернула банку ещё на градус. Линия погасла. Повернула обратно. Линия вспыхнула. Повернула снова. Погасла.

— Нет, — сказала она. — Блик. Отражение от лампы. Ошиблась. Трещины нет.

Она выпрямилась, сняла очки и потёрла переносицу. Илья выдохнул так, что у него заболели рёбра.

— Вы нас напугали, — сказал Дима.

— Бывает, — сказала женщина и повернула банку ещё раз, до конца, до начала круга. — Стекло целое. Горлышко целое. Дно целое. Грязное всё. Вымоем.

Она вымыла. Илья смотрел, как она это делает, и не мог отвести глаз, потому что это было похоже на какую-то хирургическую операцию. Она поставила банку в широкий медный таз, взяла чайник с печи, разбавила кипяток холодной водой из ведра, попробовала пальцем, разбавила ещё, снова попробовала. Потом положила на горлышко банки мелкое латунное ситечко, как для чая, и тонкой струйкой стала лить воду сквозь ситечко внутрь, по стенке. Вода стекала вниз, смывая глину. Дима стоял внутри, раскинув руки, как под душем, и отфыркивался.

— Горячо? — спросила женщина.

— Нормально, — сказал Дима. — Даже хорошо. — Он помолчал. — Очень хорошо, на самом деле.

Потом она придержала ситечко пальцем и наклонила банку, и вода вылилась сквозь ситечко в таз, рыжая, мутная, а Дима остался внутри, прижатый к сетке, мокрый, но чистый. Потом снова налила. Потом снова вылила. Потом протёрла стекло снаружи мягкой тряпкой. Потом вынула из ящика стола кусок сухой фланели, свернула в плотную маленькую подушку и опустила на дно банки пинцетом, так, чтобы Диме было на чём сидеть не в воде.




— Спасибо, — сказал Дима. Он сел на фланель, прислонившись спиной к стеклу, и закрыл глаза.

— Теперь вы, — сказала женщина Илье. — Руку покажите.

Он показал. Она промыла ему ладонь — тем же точным движением, — намазала чем-то жгучим, от чего он зашипел сквозь зубы, и забинтовала полоской чистой ткани. Посмотрела на царапину выше запястья, сказала «ерунда», намазала и её. Спросила, почему он хромает. Он сказал про корень. Она велела показать бедро, он замялся, и она сказала «ладно, потом» и налила ему чаю.

Чай был крепкий, горячий, с чем-то травяным. Илья пил и чувствовал, как тепло спускается по горлу в живот и дальше, в ноги, и как ноги перестают дрожать. Женщина поставила перед ним тарелку: хлеб, толстый ломоть, с тёмной корочкой, кусок сыра, яблоко. Он съел хлеб в четыре укуса, не почувствовав вкуса, и только потом понял, что забыл про Диму. Он отломил от корки крошку, самую маленькую, какую смог, и опустил в банку. Крошка упала рядом с Димой, на фланель, и была размером с его голову.

— Спасибо, — сказал Дима, посмотрев на крошку. — Я съем её к четвергу.

Женщина взяла напёрсток — настоящий латунный напёрсток — налила в него чаю из своей чашки, остудила, подула и опустила в банку пинцетом. Дима обхватил напёрсток обеими руками, как ведро, наклонил и отпил. Закрыл глаза.

— Господи, — сказал он. — Чай.

— Как вас зовут? — спросил он женщину. — На самом деле. Не… — Он показал на бейдж.

Женщина посмотрела на него поверх очков.

— Это и есть на самом деле, — сказала она.

— Но вы же не… Вы совсем не суетитесь.

— А осторожность должна суетиться?

Илья не нашёлся, что ответить.

— Осторожность должна быть точной, — сказала она, взяла со стола разбитый фонарь и снова стала выковыривать осколки.

Она работала молча. Илья пил чай. Дима в банке ел крошку, отламывая от неё кусочки, и жевал с закрытыми глазами. В печи трещали дрова. Где-то за окном, на улице, стучал молоток и кто-то смеялся.

— Мальчишка сказал, что завтра вас не будет, — сказал Илья. — Почему?

Женщина не подняла головы от фонаря.

— Завтра меня лишают права предупреждать, — сказала она так же ровно, как говорила про трещину на стекле. — Решение совета. Праздник как раз по этому поводу.

— Вас лишают… права?

— Предупреждать публично. Вешать фонари, ставить знаки, кричать на улице. Я смогу чинить. Смогу говорить, если спросят. Но сама — нет.

— За что?

Она положила пинцет.

— Месяц назад я была на галерее. — Она кивнула на окно, и Илья понял, что она имеет в виду тот висячий мост высоко над каналом. — Я увидела, что трос повреждён. Главный, несущий. Несколько прядей лопнули. Там шли люди, много людей, был базарный день. Я закричала, чтобы все уходили с галереи. Все побежали. Была давка. В давке сломали перила, и мальчик упал. Не с галереи — на настил, но сломал руку. — Она помолчала. — Совет решил, что паника была от моего крика. Что, если бы я не кричала, все бы спокойно прошли и никто бы не упал.

— А трос? — спросил Дима.

— Трос повреждён.

— До сих пор?

— До сих пор. Его никто не чинил. Смелость хотел, — она сказала это так, будто Смелость был её соседом по лестничной клетке, и Илья понял, что, наверное, так и есть, — но ему сказали, что сначала надо снять все знаки к празднику. Знаки важнее.

bannerbanner