Воспоминания феминистки

Теперь на очереди – бег по утрам. Для занятий я заприметила узенькую полоску пешеходной аллеи вдоль береговой линии. Дальность маршрута мне пока неизвестна, но я буду полагаться на свои силы и прислушиваться к своему телу – оно само подскажет мне нужный темп и расстояние.

Сегодня, в первый день забега, я осилила три километра неспешного бега трусцой – так показал мой шагомер. Утреннее солнце не такое палящее, особенно под тентом из пальм, и я ощутила бодрящий прилив сил после пробежки. Интересно, на сколько хватит меня на этот раз?

Мой сын уже занимался с няней, поэтому наскоро приняв уличный душ и переодевшись, я отправилась на работу, попутно прихватив с собой любимый кокос с трубочкой. После физической тренировки это живительное молочко становится еще слаще и вкуснее!

Сегодняшний рабочий график вновь открывала новая клиентка, моя землячка. И снова лимфодренаж… Не назову этот вид массажа популярным, но он уже набирает свои очки по частоте.

- На дренаж приходят девочки без проблем с бедрами и без намека на целлюлит, - иронично констатировала я парадоксальный факт, рассматривая и ощупывая предложенное мне тело молодой красавицы. – Вы у меня такая упругая уже вторая, а это уже статистика!

Не дождавшись ответа от хозяйки этого прелестного тела, я перевела тему, озабоченно всматриваясь в явные гематомы на ее бедре и под ребром:

- Боже, какой же криворукий мастер делал вам массаж! Ведь вы сказали, что недавно были у другого массажиста, верно?

- Да, я только начала курс, - сконфуженно произнесла клиентка.

- На скольких сеансах вы были?

- На двух.

- Видите ли, обычно от лимфодренажа мелкие синячки рассеяны по всей площади, а у вас два обширных кровоподтека.

- Думаю, виноват не мастер, - поспешила оправдаться девушка. – Это моя кожа так отреагировала…

Я призадумалась. Что-то не похоже на правду то, что она говорит. Но будем думать, что и вправду мастер был криворук.

- Зачем вам массаж? – я принялась разогревать тело клиентки, вмазывая в него крем. – У вас практически нет целлюлита.

- Вы сами сказали: практически, - подловила меня она. – Значит, он есть!

- В той или иной степени он есть у всех женщин. Это генетика. У вас он в зародыше. И как только вы его разглядели?

- Не я, а муж, - поправила меня девушка. – Муж разглядел.

- Хотите сказать, это он вас послал на массаж?

- Нет… Я сама…

То, что она говорила, показалось мне странным. Видимо, я на дух не переношу мужчин, которые цепляются за невидимые недостатки у партнерши. Здесь явно не обошлось без этого. Я сделала попытку нежно помассировать ее кровоподтек на бедре, но она напряглась и взвыла, сжав зубы и стараясь этим добиться более глухого звука. Мне пришлось отдернуть руки и обходить эту болезненную зону стороной.

- Вы слишком напряжены, - я максимально смягчила тон голоса, чтобы она доверилась мне и поддалась. – Поделитесь со мной тем, что вас беспокоит. Это поможет вам расслабиться. Расслабление – важное условие массажа. Сделайтесь пластилиновой.

- Ничего не беспокоит…

- Я же вижу, - ее напряжение мешало моей работе. Мои чуткие руки улавливали любые спазмы мышц. – Расскажите!

Пока я плавно усиливала воздействие своих рук на ее тело, она, казалось, замешкалась, не решаясь поделиться со мной причиной своего деревянного тонуса. Было что-то, что распирало ее изнутри, переполняло ее, но она словно не была уверена, стоит ли это предавать огласке. Я уже хотела отказаться от своей идеи выудить у нее что-то личное и даже извиниться за неуместное любопытство и бестактность, но она перебила мое намерение:

- Муж – любитель адреналина. Скалолазание, прыжки с тарзанки, а сейчас вот привез меня сюда для дайвинга… Возьмет экипировку напрокат… Я терпеть не могу экстрим, боюсь всех этих штучек, но он настаивает на том, чтобы я ныряла вместе с ним…

- Вот оно что! – меня все больше настораживала эта история. – А сказать ему «нет» не пробовали?

Пока моя клиентка соображала, что бы такое ответить на столь каверзный вопрос, который явно застал ее врасплох, дверь моего кабинета резко распахнулась, и внутрь влетел мужчина с хищным ищущим взглядом. Между всеми нами ненадолго повисла неловкая пауза. По встречному испуганному взгляду девушки на моем рабочем столе я поняла, что это и есть тот самый муж, о котором мы только что беседовали.

- Пришел проверить, как ты здесь, - буркнул он, оценивая бегающими глазками обустройство моего кабинета, меня саму и, конечно же, положение своей жены на массажном столе.

- Ты же видишь, все в порядке, - пролепетала моя клиентка и еще больше напряглась.

Он напоминал мне ревнивого горе-супруга, готовившегося застать жену здесь с любовником, но с досадой убедившегося, что он ошибся. Я ни на секунду не прерывала работу, своим невозмутимым видом давая понять нерадивому ревнивцу, что его присутствие здесь неуместно.

- Снаряжение уже внизу, - напомнил он. – Жду тебя, дорогая.

Моя клиентка напряглась еще сильнее. Мои руки ощущали эту непробиваемую компрессию ее мышц, улавливали ее настроение по импульсам ее тела. Это была настоящая реакция сопротивления, которую, может быть, она и пыталась незаметно скрыть, но безуспешно. Мне стало жаль ее. Я посчитала своим долгом внести свою лепту в эти явно нездоровые отношения:

- Постойте! – обратилась я к ее мужу. – Мне кажется, ваша жена не изъявляет желания лезть с вами в воду!

Девушка по-прежнему скованно молчала, а ее муж одарил меня таким уничтожающим взором, будто хотел впрыснуть в меня смертельную дозу яда, чтобы убить сию секунду. Но меня это нисколько не испугало, а скорее прояснило суть этой нехорошей ситуации, что еще больше подзадорило к отстаиванию своей точки зрения.

- Это она вам сказала? – изрыгнул он драконьим пламенем.

- Нет, - я смело решила отстоять права девушки, явно попавшей в переплет. – Это видно и так.

- А вы не вмешивайтесь! Ваше дело – массаж, - властно попытался он поставить меня на место.

- Я рекомендую вам дорожить вашей супругой, ведь при экстремальных условиях вы можете потерять ее, - я решила надавить на его больное место, догадываясь, что подобные личности обычно боятся утратить контроль над своей жертвой, а то и саму жертву. – А риски несчастного случая возрастают, когда человека силой заставляют совершать то, чего он не хочет или боится.

Но мои слова произвели на него мало эффекта – слишком силен оказался деспот.

- Я плачу деньги, и я решаю, как мы отдыхаем, - поставил он точку в нашем диалоге и скрылся, хлопнув дверью.

Теперь мне стало окончательно ясно, в чем его сила – в деньгах! Это действительно мощный метод воздействия и шантажа, если жертва не обладает равнозначным козырем. Теперь понятно, почему ей так сложно дать отпор. Мне вновь захотелось вмешаться:

- Ваш муж – абьюзер! Разве вы сами не видите?

- Нет, он очень хороший и чуткий! – спешила оправдаться она. – Я не представляю, что бы со мной было, если бы не он! Однажды он спас меня!..

- И после этого вообразил, что имеет над вами пожизненную власть? Бегите от него!

- Я не могу без него! Я люблю его!

Я еще раз обдала взглядом ее тело, жирно намазанное кремом и ожидавшее массажа, который в любом случае не имел уже никакого смысла. Мы обе знали об этом.

- Не думайте, что я поверила в то, что гематомы на вашем теле – результат массажа. Если вам нужна помощь, можете обратиться ко мне, - прибавила я, самозабвенно готовая встать на защиту ее женских прав как истая феминистка и человек с открытым и чутким сердцем.

- Все хорошо, уверяю вас, - она поднялась со стола и принялась поспешно одеваться, хотя сеанс был еще в самом разгаре. Она пристыженно отвернулась и в тысячный раз приняла свою судьбу. – У нас все хорошо. Мне пора. Он ждет. Простите за мою откровенность.

Я с сожалением проводила ее глазами. Спасение утопающего не совершено руками самого утопающего. Если жертва не хочет быть спасенной, значит, я вынуждена бессильно опустить руки и не лезть в чужое дело.

Только что передо мной была разыграна сцена созависимых отношений. А точнее, не разыграна, а прожита в ярчайшем ее проявлении. Жена, которая не в силах уйти от мужа-тирана, потому что ввиду ее ментальной незрелости не может обходиться без «опекуна», подвергшего ее психологической и финансовой зависимости, лишившего всякой воли к самостоятельности и отнявшего базовые права на самоопределение, а также внушившего ее шаткому разуму умопоглощающую идею, что кроме него она больше никому не нужна и вовсе ничего не стоит, что она – лишь жалкое ничтожество, чей удел – беспрекословно служить своему господину и благодетелю. На основании святой веры в такого бога-самца зреет религия слепой покорности, всецелого принадлежания и больной любви.

Муж, не способный лишиться лакомого объекта – подлинно любящей овечки, упивающийся своим величием и самореализующийся в своей ипостаси идола, диктующий свою религию подчинения. Абьюзер, сошедший с ума от властолюбия и вседозволенности, в рукавах которого полно козырей на любой промах, в то же время ревнивый и до жути боящийся упустить жертву из поля влияния, при этом обнажив свое трусливое нарциссическое нутро и опухолеобразный комплекс неполноценности, за которым, как правило, скрываются пустота и бессилие.

И оба этих несчастных типа зависят друг от друга, только один остается в профиците, подпитываясь энергией другого и выстраивая из этого свою подлую личность, а второй живет в вечном дефиците моральных сил, скованный капканом по рукам и ногам и не верящий в вероятность достойной жизни для такого заморыша, как он сам. Как подобает в таких случаях, эти оба любят друг друга, либо же верят, что любят. Больная любовь – неплохое прикрытие для поддержания таких отношений и отмазка для тех, кто ненароком упрекнет их в ненормальности или покусится на их ненатуральность, ибо, почуяв неладное, все можно списать на любовь.

Всякий раз во мне отдается болью лицезрение подобных ситуаций, где мне всегда хочется защитить жертву и отомстить обидчику. Несправедливо, когда кто-то, возомнивший себя богом, подавляет волю другого, чтобы самоутвердиться или потворствовать своим извращенным наклонностям, при этом не неся за это наказания. Нехорошо и жертве пассивно позволять собой манипулировать и не пытаться противостоять насильнику, не принимать сторонней помощи и не искать лазейку из создавшегося хаоса.

Я не выношу насилия как по отношению к себе самой, так и к другим. Вся моя сущность восстает при малейшем проявлении угнетения личности, я стараюсь немедленно в зародыше гасить искорку чьего-то ярого преобладания над кем-то, чтобы успеть затушить диктат, пока он еще не разгорелся смертоносным пламенем и его уже было не остановить. Я берегу свою личность от влияния чужой воли и стремлюсь приходить на помощь тем, кто слеп перед враждебными чарами, чья судьба украдена злоумышленником и навязана новая система мышления и образа жизни, чуждые этому влекомому поглотителю лживых внушений.

Но так было не всегда…

Я была очень податливой и уязвимой, когда мне было двадцать пять. Год заката юности, веха заживления родничка наивности в девичьей головке. Хорошо, когда он зарастает естественным путем в здоровых условиях, а еще лучше, когда он затвердевает, как защитный панцирь, и в дальнейшем служит надежным щитом против ошибок судьбы. К сожалению, у меня не было этих здоровых условий, и для скорейшего зарастания родничка наивности судьбе потребовалось как следует набить на нем шишек.

Для гармоничного развития девочке в детстве требуется воспитание отца. Именно воспитание, а не просто присутствие. У меня не было ни того, ни другого. Недостаток мужского воспитания послужил очень плодородной почвой для опрометчивых ошибок юности. Отсутствие отца было моей главной детской травмой. Может быть, нищета в детстве не казалась бы настолько угнетающей, если бы рядом был папа. Я не спотыкалась бы бесчисленное количество раз о множество недостойных мужчин и все-таки вышла бы замуж за любимого человека, если бы рядом был папа.

В том, что у меня не было отца, нет вины моей матери. Он сам отказался от нас, выставил нас за дверь ни с чем, после чего мы вынуждены были скитаться и начинать жизнь с нуля. Он не знал, насколько мне его не хватало, не думал о том, что я могу испытывать потребность в нем как в родителе, ведь мать, какой бы хорошей она ни была, не сможет заменить отца. Мое детство с перекосом в воспитании заложило неблагоприятную основу для взрослой жизни, а каждый мой последующий просчет напоминал мне о предательстве отца, ведь если бы он был рядом, я бы точно не вляпалась в очередную историю. Я испытывала двойственные чувства по отношению к отцу: потребность в нем и ненависть к нему. Я ненавидела его за это предательство. Когда он отказался от меня, он словно стер меня с лица земли. Я была уязвима и ранима, долго считая себя недостойной и ничтожной, раз от меня так просто можно было взять и отказаться. Он меня бросил, а мне пришлось годами поднимать самооценку и заявлять о себе как о человеке, который тоже имеет право на жизнь.

В двадцать пять лет я все еще работала в курьерской службе. Наше предприятие ставило на нас, рядовых работниках, эксперименты и внедряло новшества, тестируя на нас результаты работы. Вскоре мы стали самым настоящим магазином на колесах и затмили собой похожих конкурентов. Мой маршрут был самым прибыльным и масштабным по длительности пути и объему работы, моя зарплата стала самой высокой среди зарплат моих коллег-женщин, а я была на хорошем счету у руководства. Именно поэтому мне в пару приставили бывалого и опытного напарника – шофера, который знал дело и понимал меня с полуслова. Мы самозабвенно и слаженно трудились в тандеме и знали специфику работы как свои пять пальцев.

Поначалу я с удовольствием ходила на работу, подпитываясь словесными поощрениями и дополнительными премиями за расширенный характер экспериментального труда. Всегда приятно, когда тебя ценят и считают незаменимым работником. Это ценная пища для честолюбия, которое первое время даже затмевает собой все еще скудную зарплату. Востребованность тебя как рабочей единицы неимоверно льстит и временно зажигает рабочий азарт, особенно если ты добился всего усердием и желанием преуспеть.

Часто бывает так, что если двое проводят большую часть светового дня вместе, если их цели направлены в одно русло, если они оказывают друг другу взаимопомощь и имеют какие-либо общие интересы, то между ними возникает что-то, что можно назвать родством душ. Так произошло у нас с коллегой. Мы сроднились друг с другом спустя несколько недель совместной работы и стали друг другу ближе, чем рядовые сослуживцы или приятели. Мой напарник был вдвое старше меня и годился мне в отцы, поэтому моя истосковавшаяся душа нашла в нем подходящего претендента на его роль. Я инстинктивно испытывала к нему дочерние чувства. Всю жизнь мне так не хватало отцовского тепла и покровительства, защиты и любви, а все эти качества так заботливо и умело восполнял мой напарник… Я разглядела в нем «папочку» и подсознательно льнула к нему, ища душевной поддержки, как голодный и слепой котенок, пригревшийся у ног тигра.

В свою очередь мой коллега тоже воспылал ко мне чувством, как мне показалось, отцовским. Он помогал мне в работе, кормил меня своим обедом, если видел, что я голодна, включал в машине печку, когда я дрожала от холода, застегивал пуговицы на моей куртке, если я о них забывала, переживал, что я заболею, если моя шапка была недостаточно прочна. Он трогательно и вовлеченно ухаживал за мной, будто я его дочь – самый родной человек на земле. Ему нравилось, что я охотно принимала подобные ухаживания, оказывая ему этим большую честь. В то же время я успевала насладиться обществом новоприобретенного отца.

Несмотря на то, что у него уже была своя настоящая дочь, его все равно тянуло ко мне. Видимо, он нашел в моем лице вторую дочь. Мне показалось это немного странным, ведь здесь мы были не на равных: его отцовские чувства были утолены, тогда как мои дочерние – нет. Если бы у него не было детей, то я бы приняла его тягу ко мне за родительский инстинкт, прорвавшийся наружу и излившийся нерастраченной любовью. Но он уже являлся отцом, а значит, его чувство явно целиком зародилось благодаря общей работе, сплотившей нас. Мы были слишком близки, чтобы продолжать оставаться чужими. Так или иначе, людей роднит общее дело. Вот только некоторых оно роднит через край…

Вскоре мы стали близкими не только в рабочее время. Мой напарник не был женат, поэтому доступ в его дом был открыт для меня круглосуточно. С его дочерью, которая была на три года моложе меня, мы стали подругами. На выходных мы собирались всей компанией и проводили время вместе, идя в кино или кафе. Иногда он заглядывал ко мне на обед или ужин и был между делом даже представлен моей матери. Мы были на связи в любое время дня и ночи, а однажды, когда он лежал в больнице после сердечного приступа, я каждый день навещала его. Он возил мне фрукты в клинику, когда я восстанавливалась после операции на глазах. Мы принимали участие во всех аспектах жизни друг друга, и все постепенно перестало быть тайной для нас обоих. Не было больше ничего, чего бы мы не знали друг о друге. Мы слушали одинаковую музыку, даже несмотря на разность поколений (я жутко любила ретро и диско); мы любили одинаковую еду, не сговариваясь о вкусах; мы были друзьями, и даже больше – астральными родственниками, кармическими отцом и дочерью. Меня это радовало и одновременно пугало, особенно, когда он обмолвился, что любит меня больше, чем родную дочь…

И все же когда рядом с седовласым, но еще не старым мужчиной так часто мелькает молодая и привлекательная девушка, а его задремавшее, но не умершее мужское естество давно заскучало по женской ласке, задорному смеху и милой улыбке, происходит то, что неминуемо произошло и у нас… Его волосы поседели, его фигура обрюзгла и располнела, одевался он по-стариковски, ведь он был стандартным мужичком за пятьдесят, от которого лет двадцать назад ушла жена, и за все это время у него не было женщины. Он давно перестал следить за собой и забыл, как ухаживать за девушками. Он давно привык жить один, никому не нужный, ведь молодость уже далеко позади, а взрослая дочь уже построила свою семью.

И вот судьба сталкивает его со мной. Первое время он думал, что испытывает ко мне знакомые отцовские чувства, стыдясь признаться и мне, и даже самому себе, что это чувства совсем иного рода. Моя молодость, мое лоснящееся на солнце тело, моя упругая кожа, мои живые глаза, мой еще детский смех, мой звонкий голос, мое умение смачно хрустеть яблоками – все это очаровало и покорило его, оживило и заставило воскреснуть из пут наседающей старости. Он вдруг осознал, что вовсе не стар и еще способен радоваться жизни. Вдохновленный моей юной свежестью, он ожил заново и поверил в то, что достоин быть счастливым.

Каждый день я замечала в нем изменения: его шутки становились острее, его гардероб пополнялся модными штучками, его прежняя угрюмость сменилась постоянным бравым настроем, его обувь стала чище и опрятнее, его нафталиновый прогорклый амбре сменился едва ощутимым, ненавязчивым парфюмом, в его речах ненароком проскакивал молодежный сленг, тон его голоса стал более глубоким и деловитым, его беспорядочная щетина обрела брутальное обрамление, на его шее теперь красовалась золотая цепочка, а в обществе коллег он вел себя раскованнее и круче, стараясь быть наравне с молодым поколением. Порой я стала забывать, сколько ему лет, и принимать его за ровесника.

Меня удивляла эта трансформация. Я отказывалась верить своим догадкам, гнала прочь мысли о том, что он просто пытается мне понравиться. Я списывала это на положительный эффект от заразительного влияния моей молодости, надеясь, что просто поднимаю потухшему человеку настроение, боевой дух. В то, что я могу всерьез нравиться ему как женщина и будить в нем страстные желания, я отказывалась верить. Он годится мне в отцы, он не имеет права претендовать на меня, не имеет привилегии испытывать ко мне недозволенные, нескромные чувства. В конце концов, если в нем есть хоть какое-то понятие о приличиях и совести, он должен держать себя в руках и не забывать о том, кто он и кто я.

Вскоре очевидные изменения не остались незамеченными и в рабочем коллективе. Стоя в сторонке, я слышала собственными ушами, какими недвусмысленными комплиментами его одаривали коллеги. Его похвалили за то, что он помолодел, посвежел и выглядит как огурчик. На вопрос, что послужило причиной столь разительной метаморфозы, он уклончиво переводил тему и загадочно улыбался. Но не трудно было догадаться, что или кто заставлял его лететь на службу на крыльях любви, которые уже вырисовывались за спиной. Только слепой не заметил бы его пылкие взгляды в мою сторону.

Он не решался признаться мне в очевидном, а я до последнего надеялась, что мне и всем остальным только кажется, что он влюблен. Может, мы все преувеличили? Это выглядело невероятным и даже противоестественным. А я не представляла, что буду делать с этой любовью, если он все же признается мне в ней.

И он признался. Внезапно. В разгаре рабочего дня, когда моя голова была забита делами:

- Я не решался тебе сказать… Но я подумал, а чем я хуже? Да, ты молода. Если бы ты родилась лет на десять раньше, то мне бы не пришлось сейчас так краснеть… Но меня уже не пугает твой возраст, я к нему привык. Я хочу сказать, что люблю тебя! И делай с этим, что хочешь!

Его признание легло на мои плечи тяжким грузом. Черт, он все изгадил… Его любовь была здесь совсем не к месту. Лучше бы он молчал…

- Хочешь сказать, что если бы мне было тридцать пять, то ты был бы смелее?

- Да. Но теперь мне даже нравится твой возраст… Сначала меня это напугало, но я передумал… Для меня возраст не имеет значения!

- Зато для меня имеет! – я была огорошена. – Извини, я правда не хочу портить нашу дружбу, но я к тебе отношусь как к отцу. Если ты ищешь взаимности, то я тебя разочарую.

- Я так и знал, - он заметно приуныл. – Я все понимаю… Это ты прости меня, старика. Я схожу с ума…

- Забудем этот разговор.

Казалось, что в этом курьезе была поставлена точка, но на самом деле все только начиналось. Своим отказом я разожгла огонь его страсти вдвое.

Напрасно я питала надежду, что после его неловкого признания все встанет на свои места: мы, как и прежде, будем сплоченными напарниками и, несмотря на глупость, проскочившую невзначай, мы сохраним дистанцию между нами и договоримся больше не переступать допустимую черту. Но с того дня все пошло наперекосяк. Мой напарник был категорически не согласен упускать свой мифический шанс. Более того, он самовольно решил играть по своим безумным правилам…

Уже назавтра, явившись на работу, я ловила на себе многозначительные взгляды коллег. Я была в центре внимания, но не совсем понимала, по какой же причине. Об этом мне пришлось разузнать у своего напарника, который необычайно цвел и благоухал и даже, как мне показалось, принимал поздравления.

Оказалось, он объявил всем, будто мы встречаемся и любим друг друга.

- Какого черта ты это придумал? – зашипела я, когда мы оказались наедине.

- Я устал от всех скрывать.

- Что скрывать? Между нами ничего нет!

- Пока нет, но будет. Я верю, что у нас все получится. Ты сказала, что у тебя чувство как к отцу, но мне так не кажется. Признайся: ты в меня тоже влюбилась!

- Что? – я не верила своим ушам. – Это не так. Не выдумывай!

- Ты сама себя не понимаешь, но я-то вижу!

- Я прошу тебя все это прекратить! Я не влюбилась в тебя, и ничего у нас не получится! И перестань всем об этом рассказывать!

- Я хоть и старше тебя, но я еще в расцвете сил. Присмотрись ко мне! У нас обязательно все получится. Я влюбился так сильно первый раз и не упущу свою женщину! – от волнения и сердечной немощи его голос превратился в старческий хрип, а запах из зловонного рта говорил о том, что ему пора бы принять валидол.

Когда я поняла, что веду беседу с умалишенным, я смолкла. Бесполезно было что-либо говорить. Мой верный напарник оказался больным на голову старым подлецом, а я ощутила себя в западне. Что же делать? Любые доводы в противовес его убежденности не работали и даже будили в нем внутреннего беса.

С этих пор он стал опасен для меня. Проявилась его доселе незнакомая сущность, раздвоилась личность, которую, как я думала, я изучила вдоль и поперек. Больше не было того добренького дяденьки, заботливо опекавшего меня и сдувавшего с меня каждую пылинку. Ему на замену пришел неумолимо нацеленный старый извращенец с комплексом нереализованного, не обласканного мужлана, который почуял в себе буйную тупую мощь и пьяный кураж.

Очень важной частью его одиночной игры была публичность. Он уперто решил, что о том, что бес ударил ему в ребро и он встретил любовь всей жизни, должны были знать абсолютно все. Чем больше свидетелей, тем больше спеси, лоска, гордыни и хвастовства. Нужно было, чтобы все были в курсе этого необычайного феномена: простой шофер был покорен красотой и молодостью девушки и влюбился, вновь став мальчишкой на шестом десятке. Нужно было, чтобы все ему завидовали: старый лысеющий холостяк купается во взаимной любви молоденькой нимфы, которая непременно без ума от своего возрастного Орфея.