Мой родовой перстень заложен в ломбард

Золотые погоны жалобно звякнули об асфальт.

— Задунайский, не спать! — донёсся весёлый голос препода. — Это тебе не дуэль в парке, гопник в подворотне расшаркиваться не будет!

— ДА Я УЖЕ ПРОЧУВСТВОВАЛ, СПАСИБО ЗА НАУКУ!

Железяка занесла свой рельс для контрольного в голову.

Я чудом откатился колбаской под бордюр.

Палаш с грохотом врубился в бетон, выбив сноп синих искр аккурат на том месте, где секунду назад лежали мои казённые кроссовки.

В башке тут же началась истерика:

— СМЕРТНЫЙ, СНИМИ ПЕЧАТЬ С МОИХ РУК! Я РАЗОРВУ ЭТОТ КУСОК ЧУГУНА НА АТОМЫ!

— Я тебе руки не передавал, дед! За самовольный каст нас обоих на рудники спишут!

— ОН ТЕБЯ СЕЙЧАС В КОНСЕРВУ ЗАКАТАЕТ!

— Да не ссы, железяка учебная!

В эту же секунду «учебная железяка» сделала короткий выпад и со всей дури ткнула меня тупым остриём прямо под плавающие рёбра.

Как выяснилось опытным путём, тупым ломом рёбра можно отбить так, что даже материться больно.

Я издал звук сдувающейся резиновой курицы и сложился пополам.

Из лёгких разом вышибло весь воздух вместе с завтраком и остатками кланового достоинства.

— Так, демон, заглохни! Старый, давай агрономию, пока нас не похоронили!

— Гони ци из нижнего даньтяня в перегной, бестолочь! — заорал китаец.

Я, пуская кровавые слюни из прокушенной губы, вслепую хлопнул пятернёй по мокрой жиже клумбы.

Под слоем гнилых листьев что-то хищно вздрогнуло.

Из чернозёма со звуком выдернутой пробки выстрелил жилистый корень можжевельника и змеёй метнулся к врагу.

Хрен там плавал — не хватило каких-то жалких тридцати сантиметров.

Голем уже поднимал свой дрын, чтобы вбить меня в грунт по самую шею.

Я, загребая носом землю, прополз на пузе ещё полметра, ободрав коленку об поребрик, и из последних сил продавил резерв.

Корень удлинился, со скрипом захлестнул ржавую щиколотку манекена и сработал на излом.

Железный ублюдок шагнул вперёд, чтобы добить...

Запнулся об собственную ногу и с оглушительным лязгом рухнул коленом в грязь.

Я вскочил на четвереньки, взвыл от боли в боку и дёрнул руку на себя.

Корень натянулся струной.

Несчастный куст можжевельника на клумбе жалобно хрустнул и вылез из земли до половины, обнажив грязное нутро.

Голем флегматично дёрнул ногой, порвал мою ботанику как гнилую нитку, поднялся во весь рост и снова занёс меч.

А у меня в животе бензин кончился окончательно — только пустой бак звякнул.

— ОТБОЙ! СТОП МАШИНА! — гаркнул Громобоев.

Окуляры голема погасли, палаш замер в полуметре от моего темечка.

Я так и остался стоять раком, вытянув трясущуюся руку в сторону кустов.

Тамагочи на запястье заливался предсмертным писком:

БАК ПУСТ. СОВСЕМ ПУСТ.

ПРОФИЛЬ МАГИИ: КОЛХОЗНО-ПРИКЛАДНОЙ.

ВЕРДИКТ СИСТЕМЫ: МЯСО ДЛЯ ШТРАФБАТА.

Ефим Лукич неспешно подошёл к месту побоища, заложив указку за спину.

Осмотрел мой драный казённый рукав.

Мою зелёную морду.

Полувыдернутый куст с комьями грязи на корнях.

— Двадцать три секунды, Задунайский.

— Ч-чего?.. — прохрипел я, держась за бок.

— Двадцать три секунды ты бегал от железяки второго класса и даже один раз поставил её на колени.

— Охуенный результат. Шёл учиться на благородного мага, а сдал норматив выживания бомжа против бульдозера.

Дед присел на корточки и потыкал указкой в порванный корень.

— Чего вдруг за кусты схватился?

— Так фаерболы в комплект к фамилии положить забыли.

— А к клумбе зачем заранее перебежал?

— Потому что из асфальта у нас в Омске только одуванчики и ямы растут, а ими от лома не отмашешься.

Препод крякнул и неожиданно кивнул.

— Мысль трезвая.

Я с надеждой разогнул спину.

— То есть зачёт в кармане?

— Размечтался! Два пропущенных в корпус, валяние в грязи в императорском мундире и вандализм в отношении казённой флоры. Но за то, что в панике не обосрался и нашёл чем связать врагу ноги — ставлю галочку за тактическую смекалку.

Он ткнул своей указкой в мой браслет.

СТАТУС СТУДЕНТА: ПУСТЬ ПОКА ЖИВЁТ (УСЛОВНО).

— А с кустом чего делать?

— Ручками обратно закопаешь и польёшь из лейки! Время пошло, до звонка пятнадцать минут!

Я тоскливо посмотрел на истерзанный можжевельник.

Можжевельник с немым упрёком покосился на меня.

Ну, насколько вообще может коситься облезлая ёлка с оторванной жопой.

— Шеф, ну это успех, я считаю, — заржал в голове Серёга. — Поступил в элитную академию, выхватил пиздюлей от тостера и пошёл работать таджиком на клумбу. Карьерный лифт ебашит без остановок!

Без двадцати час я выполз за ворота Цитадели Превосходства, прижимая локоть к отбитым рёбрам и вытирая чернозём об штаны. Зато голова пухла от бесценных академических знаний:

Во-первых, если на тебя бежит двухметровый шкаф с арматурой — строить ему глазки бесполезно, отпиздит.

Во-вторых, без грядки под боком я в честном бою стою примерно как пакет молока по акции.

И в-третьих, любая государственная клумба после драки чинится за счёт выжившего.

Я уже почти доковылял до автобусной остановки, когда за спиной взвыла турбина так, что с деревьев посыпались оглохшие воробьи.

Из-за угла, нагло перемахнув через бетонную полусферу, вылетел наглухо тонированный бронированный «Гелендваген» на эфирной подушке и с визгом вкопался прямо поперёк зебры, едва не проехавшись мне по клеёному носку.

Диски колёс слепили глаза багровыми рунами охлаждения.

На капоте вместо значка «Мерседеса» торчал литой из платины двуглавый петух.

А по верху лобовухи шла золотая готическая вязь:

«НЕ БИБИКАЙ, ЧЕЛЯДЬ. МОЙ БАТЯ КУПИЛ ЭТОТ АСФАЛЬТ ВМЕСТЕ С ТОБОЙ».

Передняя дверь пафосно уехала вверх, как крыло подбитого бомбардировщика.

На грешную землю ступил высокий хлыщ в отутюженном до бритвенной остроты чёрном кителе. Пшеничная чёлка лежала волосок к волоску — над ней явно каждое утро камлала бригада придворных стилистов с уровнем допуска к гостайне.

На лацкане сиял до боли знакомый фамильный перстень в обрамлении бриллиантов.

Тот самый клан Перстневых, который позавчера вечером выкатил мне досудебку на пять лямов за испорченный праздник жизни.

Мажор медленно смерил меня взглядом сверху вниз.

Задержался на моём рваном рукаве.

Плюнул глазами в кривую нашивку Задунайских.

И выдал эталонный академический прищур на все сто баллов:

— Ах ты выскочка!

Я остановился, почесав грязной пятернёй за ухом.

— Будем знакомы. Всеволод. Можно просто — твой ночной кошмар по коммуналке.

Княжич картинно шагнул вперёд.

С задних сидений синхронно высыпались два квадратных шкафа в штатском: один бережно нёс кожаную папку с тиснением, второй уже наводил на мою рожу казённый эфирный регистратор со штативом.

— Мои люди тебя закопают! — отчеканил блондин с интонацией автоответчика.

— Слышь, а у вас в родне все потомственные гробовщики, что ли? — поинтересовался я. — Позавчера ваши юристы грозились меня аннигилировать, сегодня ты с лопатой приехал. У вас там подряд на земляные работы в Омске горит?

У мажора от возмущения скрипнули виниры.

Он молча выхватил из кармана золотой айфон и сунул мне экран к самому носу.

Там во всей красе крутился позавчерашний ролик с нашего «расставания века» под заголовком: «Нищий бастард рубит бабло на слезах благородных дев!».

А прямо под видео горела жирная плашка спонсора показа: «Холдинг Перстневъ-Групп».

До меня наконец дошло.

— А-а, — протянул я. — Так это я позавчера вашей семейной прачечной всю малину обосрал? То-то ваши стряпчие так возбудились на пять миллионов.

Княжич яростно затыкал холёным пальцем в строчку судебного иска на экране.

Потом гордо постучал себя кулаком в грудь.

После чего махнул рукой в сторону золотых ворот Академии.

В голове восхищённо крякнул Серёга:

— Шеф, а клиент-то походу контуженый! У него словарный запас как у попугая на рынке, остальное чисто жестами через сурдопереводчика показывает! Классический папин пирожок: деньги есть, ума не надо!

Я с сочувствием оглядел хромированный танк за его спиной.

— Дай угадаю. Аркадий Перстнев, мамина радость?

Блондин задрал подбородок так высоко, что рисковал захлебнуться, если пойдёт дождь.

— Ах ты выскочка!

— Да это я уже законспектировал, не повторяйся. У тебя там на флешке другие треки записаны, или заело?

Физиономия Аркадия налилась нездоровым свекольным румянцем.

Он без слов выдернул из рук своего амбала гербовый бланк на плотной бумаге.

Приложил большой палец к золотому сканеру на папке.

По бумаге с шипением пробежала сургучная княжеская печать.

И эта горячая портянка тут же прилетела мне в грудь:

ОФИЦИАЛЬНЫЙ ВЫЗОВ НА БОЕВОЙ ПОЕДИНОК ЧЕСТИ И ДОСТОИНСТВА.

ИСТЕЦ С МЕЧОМ: КНЯЖИЧ ПЕРСТНЕВ АРКАДИЙ ГЛЕБОВИЧ.

ПОВОД ДЛЯ МОРДОБОЯ: ЦИНИЧНОЕ ПОПРАНИЕ БРЕНДА И ФАМИЛЬНОЙ ЧЕСТИ.

ЛОКАЦИЯ СЕЧИ: АСФАЛЬТИРОВАННЫЙ ПЯТАЧОК У МАГАЗИНА «ПЯТЁРОЧКА» (УЛ. ЛЕНИНА, 14).

ДАТА ПОХОРОН: ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ, В ЧЕТВЕРГ, 29 ОКТЯБРЯ.

Я дважды пробежал глазами по каллиграфическому шрифту.

Поднял взгляд на мстителя.

— Слышь, аристократ. А хули у «Пятёрочки»-то?

Аркадий с каменным лицом ткнул пальцем в приколотую скрепкой кадастровую схему.

На ней красным маркером был обведён разгрузочный пандус у мусорных баков с пометкой «Сертифицированная дуэльная зона класса С», а прямо через дорогу сияла вывеска «Выручай-карта: пельмени два по цене одного!».

— А ты хозяйственный, — уважительно оценил я. — Одобряю. Если меня там прирежут, хоть пацанам на поминки далеко за водярой бегать не придётся.

Княжич хищно оскалил фарфоровые зубы:

— Мои люди тебя закопают!

— Да блядь, опять двадцать пять! Вас там в детстве на стройке уронили, что ли?! Хоть бы раз предложили человеку шалаш построить, всё вам закапывать!

Аркадий попытался снова ткнуть мне бумажкой в лицо, но тут со стороны КПП раздался знакомый старческий рявк:

— Это ещё что за цыганский табор на проезжей части?!

Из калитки, помахивая суковатой указкой, выплыл Ефим Лукич.

Квадратный мордоворот с папкой тут же вытянулся во фрунт и молча протянул старику копию дуэльного бланка.

Громобоев нацепил свои одноглазые очки, изучил маляву, перевёл тяжёлый взгляд на пафосного блондина, а затем уставился на меня как на чудо природы.

— Задунайский, мать твою за ногу! Ты в академии ещё и дня не отучился, а уже умудрился забить стрелку наследнику клана Перстневых?!

— Да я вообще шёл себе на маршрутку, примус починял! Это он на меня из кустов выскочил!

— А какого хрена ты тогда без жилета посреди дороги стоишь?! Прыжок на бордюр, бегом!

Я послушно отскочил на тротуар от греха и от указки.

Аркадий продолжал сверлить меня своим коронным прищуром, явно гордясь произведённым эффектом.

Ефим Лукич повернулся к мажору.

— Значит так, Аркадий Глебович. Бумажка красивая, но пока её не проштампует дуэльный пристав — это просто грамота из сортира. До официального гонга тронете моего условного оболтуса хоть пальцем — пойдёте по статье за уличный гоп-стоп. И вообще, вы с директором «Пятёрочки» аренду парковки согласовали? Там по четвергам фуры с картошкой разгружаются!

Княжич с победным видом выудил из папки второй листок с синим штампом товароведа.

Препод вчитался и крякнул.

— Ишь ты. Даже за битые тележки аванс внесли. Основательный подход, уважаю.

Блондин самодовольно ухмыльнулся.

После чего картинно ткнул пальцем в мою грудь.

Провёл линию по моему порванному рукаву.

Указал на засохший ком чернозёма на моём плече.

И гордо выставил перед моим носом два пальца рогаткой.

— Это он мне сейчас моргалы выколоть обещает? — уточнил я у переводчика.

Ефим Лукич прищурил свой единственный глаз, расшифровывая пантомиму высшей знати.

— Говорит, чтобы ты искал себе двух секундантов с лопатами. Оружие и лимит по артефактам ваши представители утрясут у нотариуса.

— А слиться по болезни вообще вариант?

— Вариант, — легко согласился дед. — Пишешь явку с повинной, что ты ссыкло и тряпка, платишь неустойку за аренду парковки, и твоя фамилия в имперском реестре официально переводится в разряд половых ковриков. У тебя по закону троё суток на размышление, читай устав.

Я с тоской забрал горячий лист с печатью.

Аркадий удовлетворённо дёрнул подбородком, развернулся на каблуках так резко, что едва не сбил своего оператора, и зашагал к распахнутой двери танка.

У самой подножки он замер.

Медленно повернул ко мне холёный профиль.

И выдал на бис:

— Ах ты выскочка!

— И тебе не хворать, Цицерон. Береги голосовые связки, а то словарь перегрузишь.

Дверь захлопнулась, «Гелик» рявкнул прямотоком и ушёл в точку, щедро окатив меня на прощание вонючим выхлопом сгоревшего эфира и крошкой жжёной резины. За ним покатился низкий прицеп: на четырёх цепях там болтался парадный перстень Перстневых размером с тракторное колесо. На борту красовалось: «НЕГАБАРИТ. ВЕЛИЧИЕ НЕ КАНТОВАТЬ».

Я перевернул дуэльную повестку обратной стороной.

В самом низу страницы, шрифтом для особо дотошных, шла стандартная приписка от юристов торговой сети:

«Сторона, проигравшая поединок или склеившая ласты, обязуется в полном объёме возместить ущерб за разбитые витрины, помятые кредитные Солярисы покупателей, угнанные продуктовые тележки, контуженых голубей и испорченный асфальт согласно прейскуранту магазина».

Я поднял тоскливые глаза на Ефима Лукича.

— Лукич, вот только без пиздежа, как на духу. Он меня там размажет?

Старик задумчиво посмотрел на мои ободранные костяшки в налипшем чернозёме.

— У Перстнева-младшего мешок чакры как у племенного быка, обвес из артефактов по цене чугунного моста и репетиторы из императорской гвардии с пелёнок. Из твоих козырей я пока вижу только умение падать мордой в грядку и искать червяков.

— Охуительный расклад. Прям тотализатор открывай.

— Ага. Особенно если учесть, что парковку у «Пятёрочки» закатали в три слоя ГОСТовского асфальта ещё при прошлом мэре, и земли там нет от слова совсем. Так что шевели мозгами до четверга, агроном.

Громобоев развернулся и, постукивая указкой по голенищу сапога, зашагал обратно под сень золотого орла.

Я остался куковать на тротуаре в обнимку со смертным приговором.

В кармане требовательно звякнул смартфон.

Высветилось сообщение от Савелия:

«Молодой господин, чебуреки сдал без потерь. Как прошла акклиматизация в храме науки? Очень надеюсь, что вы там ничего казённого не сломали».

Я посмотрел на свой распоротый китель.

На синяк под рёбрами.

На гербовую бумажку с печатью супермаркета.

И одним пальцем натыкал ответ:

«Всё штатно. Зачислили. Научили грозно щуриться и пересаживать ёлки. В четверг меня будут официально убивать у мусорки за Пятёрочкой».

В чате повисла пауза: Савелий печатал, стирал и снова печатал.

Через пять секунд прилетела ответная эсэмэска:

«Убедительно прошу: если надумаете помирать, предварительно снимите казённый мундир и сложите в пакет. За испачканную кровью шерсть каптёрщик отдельный счёт выставит. А восемьсот рублей залога за браслет и так жалко».

Глава 5

Глава 5. Перстень с правом сноса

— ГРАЖДАНИН, ВЫ ЧЬИ МОЩИ В ЗАЛОГ ТАЩИТЕ?! СВОИХ РОДСТВЕННИКОВ ИЛИ С КЛАДБИЩА НАКОПАЛИ?!

Приёмщица ломбарда «Последний предок» орала через бронированное стекло на тощего остроухого эльфа, который с видом оскорблённого величия пытался впарить в скупку череп собственного прапрадеда.

Череп был богато выкрашен серебрянкой, в глазницах тускло блестели красные стекляшки от светофора, а из просверленного темечка бодро торчала телескопическая антенна от старого радиоприёмника.

— Да как вы смеете, женщина! Это мой законный первопредок по лесной линии! — тряс благородными патлами эльф. — Верховный Архимаг Седьмой Эпохи! Он этим темечком астральные бури разводил!

— По базе ЗАГСа ваш верховный архимаг бьётся как Сидоров Сергей Петрович, пятьдесят шестого года рождения, слесарь-сантехник третьего разряда из Нефтяников! — отрезала тётка.

— Это была его кармическая командировка в мир смертных!

— А это моя кармическая смена за двадцать пять тысяч в месяц! Не задерживайте очередь! Без гербового свидетельства о смерти и справки из КВД кости не принимаем, мало ли от чего ваш сантехник склеил ласты!

Я подпирал стенку за спиной у лесного принца, прижимая к пузу папку с батиными бумагами, и с каждой секундой всё отчётливее понимал: я наконец-то нашёл в Императорском Омске то самое место, где моя голубая кровь смотрелась максимально органично.

Ростовщическая контора гнездилась в сыром полуподвале аккурат между круглосуточной аптекой «Выживи назло» и похоронным дискаунтером «Воскреснете — пересчитаем по акции».

Над обшарпанным крыльцом гордо висела литая латунная вывеска:

ЛОМБАРД «ПОСЛЕДНИЙ ПРЕДОК».

Скупаем родовые реликвии, династические проклятия, ордена и золотые коронки.

Души несовершеннолетних в залог берутся строго в присутствии органов опеки.

За мутным пуленепробиваемым стеклом витрин покоилось былое величие омского дворянства, проигравшего неравный бой микрозаймам и алкоголизму.

На первой бархатной подушечке лежал легендарный Посох Испепеляющего Гнева. На жёлтом ценнике значилось: «Палка берёзовая, б/у, следы бытового поджога. 340 руб. (самовывоз)».

Чуть левее пылилась Корона Тысячелетнего Владыки, уценённая на семьдесят процентов, потому что предыдущий владелец выковырял из неё все стразы отвёрткой ещё до сдачи в кассу.

А на почётном месте под софитом красовался пожелтевший пергамент долговой расписки с личным автографом Его Императорского Величества:

НОМИНАЛ ДОЛГА: 1 000 000 ЧЕРВОНЦЕВ ЗОЛОТОМ.

ЦЕНА ПО АКЦИИ: 150 (ЗА РАМОЧКУ).

ПРИЧИНА УЦЕНКИ: ИМПЕРАТОР СКАЗАЛ «КОМУ Я ДОЛЖЕН — ВСЕМ ПРОЩАЮ».

— Ебать музей поле чудес, — шёпотом восхитился я. — Прям вся история государства в одной скупке.

— НЕ СМЕЙ ДЫШАТЬ ОДНИМ ВОЗДУХОМ С ЭТИМ КЛАДБИЩЕМ ЧЕСТИ! — тут же завёлся под черепом Патриарх. — ЗДЕСЬ ТОРГУЮТ ТРОФЕЯМИ ПАДШИХ ВЛАСТЕЛИНОВ!

— Не ори, дед, присматривай себе полочку. Вон, между чугунным утюгом и вставной челюстью графа Толстого как раз местечко под твой артикул КБ-01 пустует.

— Я ПУЩУ ЭТИХ МЕНЯЛ НА КРОВАВЫЙ ФАРШ!

— Ты сначала с крышкой от горчицы один на один выйди, мясник.

Остроухий тем временем сгрёб череп деда-сантехника в пакет из «Магнита» и гордо удалился, пообещав наслать на ломбард порчу и налоговую инспекцию.

Я придвинулся к амбразуре кассы.

— День добрый. Мне бы на фамильную гайку одним глазком взглянуть.

Кассирша устало подняла на меня тяжёлые веки.

— Залоговую квитанцию в лоток.

Я просунул батину бумажку.

Она пискнула сканером штрих-кода, вчиталась в монитор, нахмурилась и медленно перевела взгляд на мою небритую физиономию.

— Задунайский, что ли?

— Увы, медицина тут бессильна.

— Сигизмундович?

— Батя любил польские сериалы и крепкий портвейн.

— Рюрикович-Учиха?

— Экспортный вариант, сборка гаражная.

Тётка торжественно сняла очки на цепочке и подалась вперёд.

— Погодите. Так вы тот самый крендель из тиктока, которого три дня назад сорок невест во дворе хором послали?!

Я страдальчески закатил глаза к побеленному потолку.

— Господи иисусе, мне теперь эту массовку до гробовой доски припоминать будут?!

— На том свете тоже репостнут, не переживайте. Паспорт открывайте на прописке.

Она сверила мою унылую фотку с оригиналом и кивнула вглубь подвала.

— Лежит ваша цацка в сейфе. Для очной ставки с имуществом и пересчёта конских процентов топайте к старшему оценщику. Третья обитая дерматином дверь направо, головой о косяк не бейтесь, там балка низкая.

Я сгрёб документы.

— Слышьте, а вы сами этот перстень видели? Хоть солидный?

Кассирша флегматично пожала плечами.

— Ну, если в носок засунуть и в тёмном переулке махнуть — черепно-мозговая гарантирована. Проходите.

Кабинет оценщика напоминал бункер старого параноика. За монументальным дубовым столом, способным пережить прямое попадание фугаса, возвышались аптекарские весы, цейссовский микроскоп, терминал безналичной оплаты и крохотный серебряный колокольчик с гравировкой: «Позвонишь — откушу палец. Оценщик с похмелья».

Сам хозяин кабинета тянул лет на шестьдесят с хвостиком: череп отполирован до зеркального блеска, бородка подстрижена по линейке, на руках белоснежные нитяные перчатки, а на носу — сложная конструкция из очков с семью откидными лупами, как у часовщика-киборга.

На лацкане твидового пиджака висел бейдж:

ПРУЖИНИН АРКАДИЙ СЕМЁНОВИЧ.

ЭКСПЕРТ-ЛИКВИДАТОР V РАЗРЯДА.

В ПРОШЛОМ — УДЕЛЬНЫЙ КНЯЗЬ (НЕ СПРАШИВАТЬ).

— Падайте, молодой человек, — сухо кивнул он на табуретку, прикрученную к полу анкерами.

Я осторожно примостил задницу. Табуретка под моим весом издала такой тоскливый нищенский скрип, словно сразу признала во мне брата по разуму.

— Выкупать фамильное серебро намерены или чисто поплакать зашли?

— Зависит от того, сколько нулей вы мне сейчас нарисуете.

Пружинин щёлкнул тумблером и развернул ко мне пузатый монитор со счётами.

— Тело кредита, которое ваш покойный родитель унёс отсюда в зубах, составляло ровно сто двадцать тысяч полновесных рублей. Плюс набежавшие за месяц ростовщические проценты, аренда бронированной ячейки, страховка от разграбления гробниц и сбор за протирку бархатом — ещё тридцать косарей сверху.

На экране радостно замигала жирная строка:

ИТОГО К ВЫКУПУ ДО 18:00 22 НОЯБРЯ: 150 000 (БЕЗ СДАЧИ).

Я секунд десять просто моргал, пытаясь осознать масштаб батиного финансового гения.

— Аркадий Семёнович, я дико извиняюсь. А там гайка часом не из оружейного плутония отлита?

— Серебро восемьсот семьдесят пятой пробы, разбодяженное фамильным оловом. Камушек — чистейший советский корунд, выращенный в пробирке под Свердловском.

— И какого хера тогда кусок крашеного стекла в олове стоит сто пятьдесят кусков?!

— По весу лома оно тянет максимум на две шаурмы и проездной, — невозмутимо пояснил экс-князь. — Но вы выкупаете не металл, а долговое обязательство своего папеньки. Таковы условия залогового договора.

— А накинуть сверху за древнее величие предков?

— Величие в граммах не тарифицируется.

— А за девичью честь нашего рода?

— Судя по новостной ленте, её три дня назад во дворе уже оптом реализовали.

— Ладно, зайдём с козырей. А если я на вас вот так посмотрю?

Я собрал всю оставшуюся после академии волю в кулак и выдал в сторону оценщика свой лучший дворянский прищур, от которого на первой паре чуть не лопнул сосуд в глазу.

Пружинин посмотрел на мои конвульсии через три лупы сразу.

— Юноша, у меня астигматизм, глаукома и сорок лет стажа в микрозаймах. Я такими взглядами утром кефир открываю. Не насилуйте круговую мышцу глаза.

Я сдулся и потёр переносицу.

— Понял, вопрос снят. Когда дедлайн по выкупу?

— Двадцать второго ноября в восемнадцать ноль-ноль карета превратится в тыкву. То есть истечёт тридцатидневный льготный грейс-период, а в девятнадцать ноль-ноль того же дня начнутся открытые торги.

— И куда моя семейная реликвия поедет после шести?

— На открытый молотковый аукцион без права обратного отзыва. Ваш батюшка, царствие ему небесное, махнул не глядя подпись под пунктом о принудительном отчуждении залога в пользу третьих лиц.

Я мысленно положил на одну чашу весов сто пятьдесят тысяч рублей.

На вторую — сиротливые восемь тысяч четыреста двадцать целковых, которые прямо сейчас грели мою дебетовую карту.

Между этими суммами лежала бездна, в которую можно было без труда уронить весь Омск вместе с пригородами.

— Слышьте, а если я вам долг в рассрочку буду заносить? По графику?

— Заносить можете хоть по рублю в день, касса принимает любые пожертвования. Но само кольцо вы получите на руки только после того, как закроете всю котлету целиком до двадцать второго числа. Частичный взнос счётчик времени не тормозит.

— То есть если я вам прямо сейчас закину пятихатку...

— Мы пробьём вам чек на пятьсот рублей.

— А двадцать второго ноября вечером вы один хрен загоните мой перстень с молотка?

— Именно. Но пятихатку мы вам потом обязательно вернём за вычетом комиссии за банковский перевод в размере четырёхсот девяноста рублей.