Мой родовой перстень заложен в ломбард

— Блядь.

— Очень точный финансовый термин, но в договоре оферты мы обычно пишем «непреодолимые обстоятельства».

Я запустил пятерню в волосы.

— Аркадий Семёнович, ну вот чисто по-человечески... Нахрена батя вообще взял сто двадцать косарей под этот кусок сантехнического припоя? Куда он их вбухал?!

Оценщик лениво покрутил колёсико мыши.

— Согласно анкете заёмщика, целевое назначение кредита — «Триумфальное возрождение былого величия дома Задунайских».

— Охуенный бизнес-план. А по чекам что проходит?

— К анкете подколот акт выполненных работ от ивент-агентства.

— Дай угадаю: цыгане, кокаин и заказной дирижабль с куртизанками?

— Берите выше. «Аренда императорского церемониального шатра из парчи на пятьсот персон».

Я медленно уронил лицо в ладони.

— Сто двадцать штук за палатку на один вечер?!

— С подогревом и красной дорожкой, — уточнил Пружинин.

— Он туда хоть кого-нибудь заманил?!

— Если верить протоколу клининговой службы, ни один из пятисот приглашённых аристократов не явился. Ваш батюшка в гордом одиночестве выпил три бутылки казённого сидра, поджёг край дорожки окурком и уснул в гардеробе. Задаток сгорел полностью.

У меня в черепе Серёга издал звук крайнего потрясения:

— Шеф, я беру свои слова назад. Твой батя не просто мажор, он, сука, эталонный сказочный долбоёб! Да я бы за сто двадцать кусков в Люберцах такой фестиваль закатил — у нас бы мэр три дня на люстре качался!

— НЕ СМЕЙ СУДИТЬ ПОСТУПКИ ВЕЛИКИХ! — взвился Патриарх. — ИСТИННЫЙ ВЛАДЫКА ПИРУЕТ ДАЖЕ В ПУСТОМ ЧЕРТОГЕ!

— Вот он и попировал, дед! Так славно посидел в палатке, что мы теперь всей коммуналкой лапу сосём без соли!

Пружинин со стуком захлопнул папку на экране.

— На экспонат смотреть будете, или сразу перейдём к прощанию?

Я мрачно выпрямился.

— Несите. За сто пятьдесят косарей я хотя бы должен плюнуть на него через стекло.

Фамильное достояние внесли в кабинет на бархатной подушке, накрытой сверху бронированным колпаком из плексигласа, каким в музеях обычно прикрывают метеориты или радиоактивные отходы.

Первым делом в глаза бросался булыжник.

Огромный, мутно-бордовый, с жирной трещиной по диагонали, он до боли напоминал осколок битого стоп-сигнала от троллейбуса.

Сама шинка перстня была отлита из почерневшего от тоски серебра с примесью чего-то явно выкопанного на свалке цветмета.

С боков камень подпирали две ощипанные двухголовые курицы, которые изо всех сил держали в кривых лапах фамильный щит с гордо выбитым на нём разливным половником.

Черпак половника был слегка замят с правого бока — видимо, батя когда-то пытался открыть родовой святыней «Жигулёвское».

Даже металл в этой семье выглядел так, будто мечтает поскорее переплавиться в ложки и забыть всё как страшный сон.

— Ебать красота неземная, — благоговейно выдохнул я.

В моей башке наступила такая звенящая тишина, что было слышно, как у чайника Xiaomi остывает спираль. Даже древний демон прикусил язык от такого дизайнерского величия.

Пружинин щёлкнул тумблером нижней подсветки.

— Изделие кустарной работы конца девятнадцатого века, предположительно артель инвалидов под Тулой. В советское время варварски паялось паяльной лампой. Рубин — чистейшая синтетика с часового завода. Зато геральдический половник внесён в государственный кадастр без единой ошибки.

— А от клана Учиха там хоть один пиксель припаяли?

— На внутренней стороне ободка имеется инall-гравировка.

Он покрутил подставку за колёсико.

Под увеличительным стеклом колпака проступили три кривых, набитых зубилом иероглифа.

Я ткнулся носом почти в самое оргстекло.

— И как это переводится с древнешинобского? «Кровь, боль и вечное пламя»?

— Наш штатный востоковед перевёл это как «Кустарный цех 4, провинция Хэйлунцзян. Не кантовать».

Я медленно отлепил лоб от витрины.

— Сука... Батя даже родовое проклятие на «Алиэкспрессе» по скидке заказал.

— Не наговаривайте на родителя, молодой человек. Зато механический секрет в перстне — чистокровный советский ГОСТ.

— Какой ещё, нахрен, секрет? Там что, отделение для цианида?

Эксперт провернул колпак ещё на девяносто градусов.

Из внутренней стороны шинки, аккурат под площадкой с мутным булыжником, торчал странный стальной шпенёк.

С одного торца он смахивал на заточенный под крестовую отвёртку зуб, а с другого — на крохотную шестерёнку с тремя сточенными гранями.

А прямо под ним по серебру шло чёткое заводское клеймо, выбитое явно не ювелиром, а слесарем шестого разряда:

ЗР-84/К-17.

— Это ещё что за деталь от трактора? — удивился я.

— Сертифицированный механический ключ-пломба от промышленного спецобъекта, — со знанием дела пояснил Пружинин. — По первичной дефектовке — индивидуальный допуск к запорной арматуре высокого давления советского образца.

— От какого конкретно крана?

— В техпаспорте залога не указано. Из-за этого шпенька мы и провели ваше фамильное сокровище по графе «ювелирный лом с невыясненным сантехническим функционалом».

Я оперся обеими руками о дубовую столешницу, чувствуя, как начинает подгорать в районе темечка.

— Стоп. Вы мне сейчас на полном серьёзе заявляете, что главная реликвия рода Задунайских-Рюриковичей-Учиха — это, блядь, ключ для разводного крана в котельной?!

— Наука не исключает такой вероятности.

— А как же тайная печать девятихвостого демона?!

— Отсутствует.

— А вековое проклятие на понос всем врагам рода?!

— Эфирный фон стерилен, как в операционной.

— Там что, даже завалящего призрака внутри не прописано?!

— Полный вакуум.

— Да им хоть пиво открывать можно, или металл погнётся?!

— Только если пробка соответствует стандарту ГОСТ восемьдесят четвёртого года.

В черепной коробке Патриарх издал такой протяжный, полный вселенской боли вой, словно его повторно распяли на ржавых граблях:

— О, ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ НЕБЕС! Я ВСЕЛИЛСЯ В НАСЛЕДНИКА КОЛХОЗНЫХ АССЕНИЗАТОРОВ! МОЙ ВЕЛИКИЙ СОСУД ХРАНИТ В СЕЙФЕ ЗАТЫЧКУ ОТ СОРТИРА!

— Завали калитку, дед! На твоих девяти тысячах небес хоть один нормальный сантехник был?!

— Я ЛИЧНО СКОРМИЛ ИХ ГИДРАМ ХАОСА В ПЕРВУЮ ЭПОХУ!

— Оно и видно! Теперь сидите там по уши в астральном говне без горячей воды!

Аркадий Семёнович деликатно сдвинул свои семь луп на лоб.

— Вы закончили совещание с внутренним голосом, юноша? У меня следующий клиент с фамильным самоваром через десять минут.

Я не слушал — я как заворожённый пялился на кривые цифры заводского штампа.

ЗР.

Восемьдесят четыре.

Семнадцатый индекс.

В голове со скрипом начали сходиться ржавые шестерёнки позавчерашнего прихода в МФЦ.

Призрачный председатель Матвей Кузьмич в восьмиклинке.

Чугунный коллектор восемьдесят четвёртого года, который сдали без госприёмки.

Совхоз «Заря».

Я судорожно выдернул из кармана смартфон, открыл позавчерашнюю фотку латунной совхозной печати и ткнул экран к самому носу оценщика.

— Аркадий Семёнович, гляньте профессиональным глазом! Тут шрифт с набивкой на кольце часом не из одной кузницы?!

Пружинин опустил две лупы и вгляделся в пиксели.

— Любопытно. Угол засечек на четвёрке идентичен. Для суда нужна трасологическая экспертиза, но навскидку — били одним и тем же казённым клеймом.

Он развернул изображение двумя пальцами.

— Совхоз «Заря», год восемьдесят четвёртый. А индекс «К-17» по советской номенклатуре обычно присваивали узловым распределительным камерам. Только без синьки генплана вы эту камеру в чистом поле до второго пришествия искать будете.

Я медленно перевёл взгляд обратно на мутный стеклянный камень под колпаком.

Кажется, мой покойный батя был не просто алкоголиком-затейником, а человеком с очень интересным приданным.

— Между прочим, — вскользь бросил оценщик, накрывая колпак бархатной тряпочкой. — Вашей сантехнической реликвией сегодня с утра уже плотно интересовались серьёзные люди.

Меня будто холодной водой из ведра окатили.

— Какие ещё люди?

— Юридическое лицо с большим уставным капиталом. Предлагали перекупить у нашего ломбарда закладную вашего батюшки со всеми потрохами и песнями.

— В смысле — перекупить мой долг и отжать гайку?

— Напрямую отжать до двадцать второго ноября им закон не позволит — пока тикает льготный месяц, право первой ночи на выкуп священно и принадлежит только наследнику. Но вот после шести вечера двадцать второго числа, на открытых торгах...

Я нервно покрутил телефон в потных пальцах.

— И как фамилия у этого благотворителя?

— Коммерческая тайна вкладов, молодой человек. За разглашение у нас лишают лицензии и отрубают мизинец.

И тут прямо от входной двери раздался вежливый, хорошо поставленный баритон, от которого пахло дорогим парфюмом и свежей могильной землёй:

— Не стоит жертвовать пальцами, Аркадий Семёнович. Я сам представлюсь.

Я крутанулся на привинченной табуретке так, что она жалобно взвизгнула.

У косяка, аккуратно пригнув голову под низкой балкой, стоял представительный мужик лет сорока в идеально сидящем мышином пальто.

Никаких тебе золотых погон, фамильных двуручников за спиной и ручных василисков на поводке.

В руке — потёртый кожаный дипломат с кодовым замком, на ногах — скромные оксфорды по цене моей почки, на запястье — швейцарская механика без кукушки.

Зато на лацкане пальто скромно поблёскивал крохотный серебряный значок в виде перстня.

— Ратников Борис Викторович, — он слегка наклонил голову. — Старший партнёр департамента проблемных активов концерна «Перстневъ-Групп».

Я рефлекторно прикрыл папку с бумагами локтем.

— О, какие люди в нашем подвале. А я вашим коллегам три дня назад вечером в личный кабинет официальное предложение сходить нахуй отправил. Не дошло ещё?

— Отчего же, дошло в лучшем виде, — тонкие губы юриста тронула вежливая улыбка крокодила. — Скриншот вашей резолюции уже подшит к досудебному делу о патентной претензии на пять миллионов рублей. Но это епархия судебного отдела, а я сегодня здесь чисто по линии выкупа безнадёжных долгов населения.

Он без спроса поставил дипломат на край стола и присел на стул для посетителей.

— У вас там в холдинге что, тотализатор открыли — какой департамент быстрее пустит меня по миру без штанов?

— Никаких эмоций, Всеволод Сигизмундович, чистый комплаенс. То, что младший наследник нашего учредителя решил в четверг публично нашинковать вас на парковке супермаркета — это его личное дворянское хобби. Бизнес-процессы компании от уличного мордобоя не зависят.

Я покосился на Пружинина. Старый ростовщик тут же сделал лицо глухонемого буддийского монаха и углубился в протирку микроскопа.

Ратников щёлкнул замками кейса.

— Давайте будем реалистами. Ваша кредитная история напоминает некролог, а на счетах гуляет ветер. Наш концерн готов выкупить у ломбарда право требования на сто пятьдесят тысяч по договору вашего покойного батюшки, а вам лично на руки выплатить подъёмные за письменное обязательство не пользоваться правом выкупа данной безделушки. Саму вещь после истечения срока всё равно придётся приобретать на открытых торгах.

— Огласите курс совести. Сколько даёте на лапу?

— Десять тысяч рублей. Наличными, без удержания НДФЛ.

Я дважды моргнул, проверяя, не послышалось ли мне.

— Погодите. Вы хотите, чтобы я сам отказался выкупать цацку за сто пятьдесят косарей, а вам за эту щедрость отсыпали сраную десятку?!

— Вы путаете активы с пассивами, юноша. Сто пятьдесят тысяч — это не рыночная цена кольца, это яма, которую вырыл ваш родитель. Мы предлагаем вам больше не копать эту яму своими руками и сверху даём десять тысяч на белые тапочки к четверговой дуэли.

— То есть вы на торгах скупаете гайку, а мне — билет на трамвай и чупа-чупс?

— Вы мыслите категориями ларька.

— Уж извините, академии финансов не заканчивали, нам лапшу на уши обычно бесплатно вешают!

Юрист даже не поморщился.

— Наше дело предложить вам цивилизованный выход из кабалы. Ваше полное право — гордо пойти ко дну вместе с семейным половником.

Я перевёл взгляд на накрытый тряпочкой колпак.

Вспомнил свои восемь тысяч четыреста двадцать рублей на карте.

Десятка сверху чистым налом прямо сейчас спасла бы меня от голодной смерти и гнева домкома Раисы Никаноровны минимум на две недели.

Вот только зубчатый шпенёк с клеймом «ЗР-84» на внутренней стороне кольца жёг мне мозг почище паяльника.

— Слышьте, Борис Викторович. А на кой хер вашему миллиардному холдингу сдался ржавый ключ от колхозного вентиля? У вас в офисе батареи прорвало?

Взгляд Ратникова на одну десятую секунды зацепился за бархатный чехол.

— Концерн «Перстневъ» ведёт масштабную реновацию ветхих коммунальных сетей города. Нам важно, чтобы посторонние лица не совали нестандартные ключи в старые советские задвижки. Мало ли, рванёт ещё.

— Ага. То есть батя мне по наследству не просто гайку оставил, а рубильник от вашего свечного заводика?

— Я бы на вашем месте не строил конспирологических теорий на голодный желудок.

— А я бы на вашем не предлагал нищему студенту десятку за кусок олова, если под ним не зарыт миллиард!

Ратников спокойно защёлкнул замки дипломата.

— Моё предложение действует ровно до вашего выхода на парковку «Пятёрочки». После четверга, боюсь, договариваться нам придётся уже с нотариусом и вашими прочими наследниками.

Он аккуратно положил на край дубового стола тиснёную визитку цвета слоновой кости.

Никакого тебе дворянского прищура, никаких воплей про закопаем в лесу и призрачных драконов под потолком.

Просто вежливый мужик в сером пальто, который уже мысленно списал меня в графу «непредвиденные накладные расходы».

От такого делового подхода внутри похолодело сильнее, чем от двуручника на полигоне.

— И чисто дружеский совет напоследок, Всеволод Сигизмундович, — он уже взялся за дверную ручку. — Попросите уважаемого оценщика распечатать вам пояснительную записку к технической экспертизе кольца. Очень познавательное чтиво для человека с голой задницей и долговой квитанцией.

Дверь за ним мягко щёлкнула.

Я с минуту тупо пялился в обитый дерматином косяк.

— Аркадий Семёнович... Он мне сейчас вежливо черную метку выдал или просто послал по-умному?

— В протоколе переговоров это называется «информирование контрагента о рисках», — дипломатично заметил Пружинин, возвращая лупы на нос. — Но бумажки к экспертизе я бы на вашем месте действительно полистал. Как законный наследник залогодателя имеете полное право.

Он развернул ко мне монитор и кликнул по папке «Приложения БТИ и кадастра».

На экране посыпались сканы: спектрограмма сплава, кривая фотография шпенька в макросъёмке, формула расчёта пени и... здоровенная топографическая простыня с пометкой «Техническая выписка для сторон залогового договора».

Я сначала вообще не врубился, каким боком к ювелирному изделию пришили генплан спального района.

— Это ещё что за контурные карты за шестой класс?

— Справка из градостроительного архива, — пояснил старик. — Когда наш техник нашёл на кольце заводской индекс «К-17», он по инструкции отправил запрос в водоканал, чтобы понять, не краденый ли это спецключ с режимного объекта. Ему в ответ прислали выкопировку квартала, где встречается данная серия пломб, с приложенным предварительным градостроительным прогнозом.

Я прищурился, разглядывая паутину синих и красных линий поверх знакомых до боли кварталов.

Кривая трамвайная ветка.

Пивной ларёк «У Ашота».

Ряд кооперативных гаражей, за которыми мы в седьмом классе курили за гаражами.

И посреди всего этого великолепия — наша родная пятиэтажная хрущёвка с облупленным фасадом.

Которая на этой карте была целиком, от фундамента до голубятен на крыше, закатана в густую кроваво-красную штриховку.

— Эй, стопэ...

Я чуть носом монитор не пробил.

— Так это же мой дом! Вон тут на углу у Раисы Никаноровны герань на подоконнике стоит!

— Очень рад за ботанические успехи вашей соседки, но в легенде карты про герань ничего нет.

Я перевёл взгляд в правый нижний угол чертежа, где в рамочке красовался штамп проектного института:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ЗОНА ПЛАНИРУЕМОЙ САНАЦИИ И ВОЗМОЖНОГО ДЕМОНТАЖА.

ШИФР ОБЪЕКТА: САНТЕХУЗЕЛ 17 (ВЕТХИЙ ФОНД).

СТАТУС ПРОЕКТА: ПОДГОТОВКА СМЕТЫ НА БУЛЬДОЗЕРЫ, СОГЛАСОВАНИЕ НЕ ЗАВЕРШЕНО.

ПРЕДЛАГАЕМАЯ ДАТА НАЧАЛА РАБОТ: 23 НОЯБРЯ 2026 ГОДА (С 08:00 УТРА).

У меня в горле пересохло так, будто я ложку цемента проглотил.

Двадцать второго ноября в шесть вечера сгорает мой срок выкупа батиного перстня.

А двадцать третьего в восемь утра к нашему подъезду, судя по этому проекту, уже собираются пригнать экскаваторы с шаром-бабой на тросе.

Вот тебе и непонятная строчка про «санацию» из позавчерашнего терминала в МФЦ.

— Аркадий Семёнович, — севшим голосом произнёс я. — Я чего-то в этой жизни не догоняю. Какая, блядь, блядина собралась пустить мою единственную однушку на щебёнку для дачной дороги?!

Оценщик флегматично поправил пенсне.

— Передо мной только техническое приложение к залогу, юноша. Ордеров на снос ломбард не выписывает. Кто конкретно проплатил расчистку квартала — в этой выписке скромно замазано чёрным маркером.

— А какого рожна тогда план сноса моей хрущёвки вообще делает в папке с батиной гайкой?!

— Потому что по архивным привязкам восемьдесят четвёртого года механическая пломба ЗР-84/К-17 могла относиться к законсервированному распределительному узлу возле вашего квартала. Точное расположение без старой схемы не установить. А ломать защитный кожух без штатного ключа технадзор запрещает.

Я судорожно покрутил колёсико масштаба.

В районе нашей хрущёвки, где позавчера шабашник за шесть косарей варил гнилой стояк, на схеме жирной синей пунктирной кишкой шла какая-то забытая богом магистраль.

Возле нашего квартала линия обрывалась слепым пятном с перечёркнутым кружком задвижки.

Рядом стоял знак вопроса и приписка карандашом: «Акт консервации утерян в 1991 г.».

— То есть вот этот крестик на пузе моего дома...

— Это условное обозначение запорного шибера, — кивнул Пружинин.

— И открывается он моим половником за сто пятьдесят кусков?

— Если номер совпадёт и резьба за сорок лет не сгнила к чертям собачьим — вполне вероятно.

В башке начала складываться неприятная догадка: и пять миллионов досудебной претензии от Перстневых, и внезапный княжич на «Гелике» с дуэлью насмерть, и вежливый юрист с десяткой на белые тапочки.

Может, им и правда было похуй на мою жалкую жизнь? Может, им, сука, позарез нужно было до двадцать третьего ноября залезть с лопатами под наш подвал?

— Распечатать эту красоту с вашей гербовой печатью можно? — глухо спросил я.

— Как прямому наследнику залогодателя — обязаны выдать по первому требованию.

— Почём лист тонера для сирот?

— Первая заверенная копия из архива дела выдаётся безвозмездно.

Я так резко подался назад, что привинченная табуретка под моей задницей жалобно хрустнула сваркой.

— В смысле — на халяву?! Вообще без госпошлины?!

— Закон о ломбардной деятельности, статья двенадцатая, — сухо отрезал экс-князь.

— Аркадий Семёнович, у вас точно инсульта нет? Давайте я вам скорую вызову, мне уже страшно, когда в этом городе с меня денег не берут!

Вместо ответа Пружинин ткнул пальцем в кнопку матричного принтера.

Аппарат с визгом зажевал бумагу и со скрежетом выплюнул четыре тёплых листа, пахнущих озоном и грядущим пиздецом.

На последнем красовался синий оттиск «Копия верна» и личная закорючка эксперта.

Я трижды сверил адрес нашего дома.

Проверил дату приезда бульдозеров.

Потрогал пальцем красную штриховку поверх своей родной кухни.

И бережно, как мину замедленного действия, уложил распечатку в папку к свидетельству о многодушном общежитии.

— Слышьте, шеф... то есть Аркадий Семёнович. Мне бы тут ещё один следственный эксперимент провести. Не отходя от кассы.

— Какого рода?

— Надо предъявить этот ваш заводской номер одному узкому специалисту по советским задвижкам.

— В кабинет посторонних не пускаю. Пусть ждёт на улице.

— Он на улице не может, он уже лет тридцать как на кладбище прогулы ставит.

Пружинин медленно стянул с носа всю свою оптическую батарею.

— Некромантия в помещении кассы категорически воспрещена пожарной инспекцией. Если очень приспичило пообщаться с покойниками — идите в общий зал к окошку номер два, там вытяжка работает и пол бетонный. И бога ради, не вздумайте случайно поднять нашего позапрошлого счетовода — он в двадцать втором году подавился сушкой за отчётом, до сих пор по ночам из стены лезет и требует квартальную премию.

Через пять минут я уже сидел на железном стуле в углу клиентского зала, отгороженном от очереди драной бархатной ширмой.

Прямо на коленях у меня примостился давешний рассадный ящик с помятым в МФЦ луком. Савелий утром чуть костьми в дверях не лёг, умоляя оставить грядку дома, но моя жопа чуяла, что без совхозного председателя мы сегодня в этом квесте не разберёмся.

Бронированный колпак с перстнем Пружинин милостиво разрешил выставить на соседний прилавок под прицелом двух камер и охранника с берданкой.

Трогать залог руками мне никто не дал, но с метра шрифт читался отлично.

— Старый, — мысленно постучал я по куполу Лао Пэну. — Поможешь прикурить деда на полставки?

— Твои меридианы после вчерашнего избиения кустами похожи на рваный шланг, бестолочь! — проворчал культиватор. — Выжмешь досуха — сляжешь с кровавым поносом прямо здесь!

— Мне буквально на две минуты, чисто маркировку сличить!

— Две минуты! И ни секундой больше, иначе я сам тебе кислород перекрою!

— Замётано.

Я поглубже зарыл латунную печать в сырой перегной, зажмурился и с тоской толкнул из-под пупка последнюю заначку тёплой энергии.

Под ложечкой тут же противно засосало, будто я проглотил холодный утюг.

Перья лука хищно встали дыбом.

Из чернозёма со свистом повалил густой махорочный перегар, и прямо перед моим носом материализовалась недовольная харя в кепке-восьмиклинке.

— ДА ВЫ ЧТО ТАМ НАВЕРХУ, ОХУЕЛИ В КРАЙ?! — сходу заорал Лопухов так, что у меня в ушах зазвенело. — У МЕНЯ ТИХИЙ ЧАС В ГРОБУ ИЛИ ПРОХОДНОЙ ДВОР?! ГДЕ ПУТЕВОЙ ЛИСТ НА ВЫЗОВ?!

Я сплюнул вязкую слюну.

— И вам не кашлять, Матвей Кузьмич.

— А, опять этот недоросль с дефицитом массы тела! Нашёл мою синьку с трубами, расхититель социалистической собственности?!

— Чертёж пока в розыске, но я вам запчасть от него принёс.

— Какую ещё, к лешему, запчасть?!

Я молча кивнул на бронированный колпак с половником.

— Вон, под стеклом лежит. Гляньте маркировку на ободке.

Председатель подозрительно сощурил призрачные зенки и поплыл грудью вперёд над столом.

На середине пути его призрачную задницу резко натянуло, как бобика на коротком поводке, а козырёк кепки пошёл мелкой рябью.

— Кузьмич, за буйки не заплывай! — просипел я, удерживая связь зубами. — У меня радиус раздачи вайфая три метра от лука, дальше тебя в астрал засосёт!

Покойник ругнулся сквозь зубы, завис в полуметре от плексигласа и уставился на стальной шпенёк.

Секунду читал.

Вторую.

И тут случилось страшное: советский председатель на целых пять секунд перестал крыть окружающую действительность матом.

По меркам отечественного сельского хозяйства это тянуло на клиническую смерть второй степени.

— ЗР-восемьдесят четыре... — глухо пробормотал призрак, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на трепет перед гостайной. — Наша штамповка. Механический цех номер два. Лично у главного инженера в сейфе под сургучом лежала...

Я подался вперёд так, что ящик на коленях хрустнул.

— А «К-семнадцать» — это что за зверь?!

— Похоже на номер спецколодца по закрытой ведомости! Чтоб меня черти вилами щекотали, откуда эта пломба вообще на боярской печатке взялась?!

— Да хрен с ней, с печаткой! Что в этом семнадцатом колодце зарыто?!

— А я тебе что, справочное бюро Госплана, чтоб каждую задвижку по памяти помнить?! — снова взвился дед. — У меня таких номеров по району три десятка было! Разверни проектную экспликацию, я тебе скажу!

Я дрожащими руками распахнул на столе свежую распечатку из ломбарда и придавил край телефоном, чтобы не скручивалась.

Лопухов завис над современной картой и брезгливо сплюнул сквозь стол:

— Это ещё что за туалетная бумага?!

— Выкопировка из имперского кадастра за этот год!

— Руки бы оторвать по самую жопу вашим землемерам! Где дренажная ветка?! Где резервный отстойник третьей категории?! Это кто чертил, жертвы аборта по переписке?!