Дом гнева

Магия окружила храм так плотно, что воздух вокруг невольно мерцал и потрескивал, стоило только приглядеться получше. Очертания обеих лун то и дело искажались, отбрасывая свет на прозрачный купол, надежно укрывающий самый крупный связующий узел между отдаленными регионами Мидании.

— Слишком тихо.

Брунер, затаившийся рядом, поддел края маски и смачно сплюнул на землю пережеванный табак. Он всегда любил занимать себе чем-нибудь рот, сидя в засаде. Раздражающая и не самая надежная привычка для того, кто, вообще-то не должен оставлять за собой следов. Но сегодня это было неважно. Сегодня он мог позволить себе некоторую небрежность, чтобы сбить напряжение. По крайней мере, его почти бесшумное чавканье раздражало куда меньше нервных тиков Стейна, бесконечных, тупых вопросов Ларка или молитв Вартейна.

— Тоже заметил? — усмехнулся я, растирая ладони.

Дебильная привычка Брунера вечно что-то жевать нивелировала потребность тела действовать особенно в моменты, когда все, что от него требовалось, — просто ждать. Его можно было понять, я ненавидел ждать, ненавидел высиживать в засаде, до боли в глазах вглядываясь вдаль в ожидании заветного сигнала.

Брунер крепче перехватил в руках винтовку и в который раз перепроверил затвор.

— Ведьмы, наверное, что-то подозревают, если усилили барьер тишины, — буркнул он, шмыгая носом. — Не надо было доверять работу мальчишке. Не удивлюсь, если этот придурок исхитрится запутаться в собственных ногах, пока будет распечатывать для нас границы.

Если бы не ночь, он бы наверняка разглядел, как закатываются в прорезях маски мои глаза. Самоуверенность Брунера могла посоревноваться разве что с его непробиваемой тупостью. Наверное, поэтому, будучи самым старшим и опытным бойцом в отряде, к своим годам он так и не сумел вскарабкаться по карьерной лестнице — мешала неусваиваемость авторитетов.

— Я ему не доверяю.

— А тебе и не требуется, — не особо утаивая раздражение, выплюнул я. — Не ты у нас мозг операции, Брунер. Слава Триаде.

Серебряная маска с безразличным выражением уставилась на меня, просверливая пустыми глазницами висок. Догадаться о том, какие эмоции бушевали под тонким слоем металла особого труда не составляло.

— Больно ты дерзким стал после повышения, Де Найт. Забыл, кто твоим лицом вспахивал песок на ристалище?

— Не припоминаю, — вырвалось в тон ему. — Зато прекрасно помню, как ты скулил из-за сломанного носа, когда в последний раз решил оспорить мой приказ.

Этот старый ублюдок невзлюбил меня с первого дня, как я попал в отряд. Все твердил с паскудной ухмылкой, что таким изнеженным ангелочкам с серебряной ложкой в заднице место в канцелярии среди бумаг, а не на поле боя. Каждый гребаный день, все повторял и повторял, чтобы я держался за спинами более опытных товарищей, иначе «ваше высокозадие рискует пострадать, что очень расстроит папочку». И делал это до тех пор, пока собственные слова не застряли глубоко в глотке вместе с двумя выбитыми зубами. Разумеется, спесь с него это не сбило, но с тех пор он хотя бы смирился с моим присутствием как с чем-то неизбежным.

— Побольше вежливости к тому, кто будет прикрывать тебе спину.

Из-под маски теплым облаком вырвалась усмешка. Будто мне надо ее прикрывать.

Сегодняшняя вылазка вообще не предполагала контактов с кем-либо, кроме крысы-послушника, чья лояльность была прямо пропорциональна количеству золота, уплаченному за мелкую трещину в защитном барьере храма. Затаившиеся по периметру Стейн, Ларк, Вартейн и Брунер нужны были для подстраховки, не более. Четыре стратегические точки с винтовками наготове на случай, если что-то пойдет не так.

На все телодвижения в стенах храма у меня было не больше часа. Ровно столько, чтобы хватило добраться до архива, упрятанного где-то в подвале, и раздобыть свежие сведения касательно передвижений миданской армии.

Никаких свидетелей. Никаких жертв. Будто меня там и не было.

На фоне каменной стены храма вдалеке показалась тонкая, словно волос, золотистая линия света. Каждая мышца в теле заныла в предвкушении так, что пришлось стиснуть зубы. Контроль и холодный рассудок — базовый минимум, чтобы выжить.

— Не вернусь через час…

— Да-да, — оборвал Брунер, упирая приклад в плечо. — Уберемся отсюда без шума и пыли.

Отчитывать его за дерзкий тон и нахальство времени не оставалось, что, впрочем, не мешало сделать это показательно перед всем отрядом после того, как вернемся в Новый Риад. Все мысли сконцентрировались на трещине в защитном куполе храма, вокруг которой вибрировал воздух.

— Удачи, Де Найт, — бросил Брунер, и на сей раз пожелал это вполне искренне.

— Она мне не понадобится.

Я бесшумно двинулся сквозь укрытие из низкорослых кустов вдоль границы леса на северо-восток. Проскользил вниз по крутому склону, дальше перебежками между деревьями. Короткий спринт до разлома — и я почти у цели.

Бедро до самого колена жгло острое лезвие меча. Руны, запечатанные в драгоценном сплаве, чуяли магию, нагреваясь. Рука выверенным движением обнажила клинок и всадила острие в тонкую линию разлома. Порой барьеры, ослабленные в достаточной степени, напоминали масло, сквозь которое меч проскальзывал мягко, почти не чувствуя сопротивления. Порой они были похожи на камень, о который срывалось лезвие, разбрызгивая по округе сноп искр. Этот барьер казался тончайшим шелком, рвущимся от одного неосторожного прикосновения. И его податливость серьезно настораживала.

«Слишком тихо. Ведьмы, наверное, что-то подозревают».

Мальчишка-послушник обещал приоткрыть завесу — оставить щелку для того, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. Но такое место не могли оставить под настолько ничтожным слоем защиты, что лезвие вообще не находило препятствий. Дерьмовому ведьмаку со слабым флером магии не под силу сделать трещину настолько податливой. Если только ему не помогали.

Сука. Только этого и не хватало. Проблем. Не то чтобы я их не ожидал, напротив: не возникни трудностей, появились бы закономерные вопросы. И все же до скрежета зубов не хотелось после трех месяцев тщательной подготовки оказаться в ситуации, в которой Брунер с его паранойей может быть прав. Старика точно хватит приступ от слишком бурной радости.

На последних сантиметрах под лезвием пролегла сеть золотистых трещин — трещин, которые с угрожающей быстротой змеями расползались в стороны. Так быть, мать вашу, не должно. Ненавязчивое гудение магии переросло в угрожающий хруст, словно храм поместили в стеклянный шар с волшебным снегом и что есть сил саданули его об пол.

В наметившемся разломе показалось перепуганное лицо мальчонки, такое же серое, как и мантия, наброшенная на плечи. При виде меня тот попятился и едва не заскулил. При любых других обстоятельствах эта реакция не отозвалась бы внутри чем-то большим, чем дежурным раздражением, но послушник, чтоб его, заранее знал о моем приходе.

— Какого хрена происходит? — защитная магия почти ласково мазнула по плечам, когда я пересек границу и ступил на землю храма, уже покрытую густой зеленью. — Что с куполом?

— Нас… они… — заблеял пацан, вжимаясь в каменную кладку стены с таким упорством, словно хотел в нее врасти, — уходите… Сейча…

Красная вспышка пролетела над плечом, врезаясь снопом искр в голову послушника. Раздалось ядовитое шипение. Белое лицо в буквальном смысле сползло с черепа, словно растаявший воск.

Сука. Гребаная кровавая магия.

Следующая вспышка полетела уже в меня. Рука среагировала быстрее: инстинктивно вскинула лезвие, отбивая атаку. Заклинание угодило в барьер, отчего по месту тут же разъехалась уродливая дыра.

— Ты.

Столько ненависти, столько ярости звучало в этом коротком слове. Жаркая смесь эмоций, что подстегивала крепче перехватывать в руке меч и усмехаться под непроницаемым забралом маски. Ведьмак в багровой мантии воздел руки, готовясь к атаке. За спиной послышались звуки выстрелов, угрожающе громкий треск защитного барьера и гулкие щелчки перебросов.

Видит Триада, я не хотел, чтобы эта ночь пропахла магией и кровью…

***

События при Энвердане в мельчайших деталях впечатались раскаленным клеймом в подкорку. Лежа там в сизых сумерках, среди сотен мертвых тел, вдыхая запах жженой плоти и крови, я, помнится, все никак не мог разглядеть за завесой дыма в маленьких прорезях оконных рам небо. Хотя бы тщедушный кусочек. Отчего-то это казалось мне важным — увидеть его напоследок, прежде чем закрыть глаза в последний раз.

Если бы не ведьмы… Если бы не эта Долбаная случайность… Возможно, легенда об энверданском мяснике не появилась бы в ту злополучную ночь на свет.

Очнулся я уже в госпитале. Спустя три месяца комы. Левая половина тела, стянутая бинтами, на любую попытку пошевелиться не отзывалась. Боли не было, ни капли, даже проклятого зуда или покалывания. Я не чувствовал вообще ничего. Только в голове змеей скользила мысль, что меня здесь быть не должно. Все закончилось в том храме, я умер. Определенно точно умер, я это чувствовал. Только душа почему-то отказывалась покинуть тело.

Еще месяц я провел в больничной палате, прежде чем смог вернуться домой на своих двоих. На пороге меня встретили слезы матери, такие редкие, такие искренние (едва ли я мог бы припомнить и пару раз, когда видел их), и разрастающееся чувство раздражения внутри от этой непрошенной жалости. Холодную отстраненность отца я принял с большей благодарностью.

В Новом Риаде, подальше от поля боя, с заботой, от которой становилось тошно, приходилось начинать заново. Потянулся долгий период восстановления: боль, изнуряющие упражнения, снова боль, злость, чувство беспомощности, ненависть к себе и чужому теперь телу, которое предательски подводило изо дня в день, отказываясь подчиняться. Скорбь на материнском лице, бесящее до последней поры сострадание в глазах окружающих. Драконий огонь медленно, но упорно начал зализывать раны: уродливые порезы стягивались в белые, неровные линии, мышцы крепли, кости уплотнялись, нервные соединения свободнее пропускали разряды. Каждый день тело неторопливо, по крупице восстанавливало утерянное.

В отдаленном уголке сознания забрезжила несмелая надежда вернуть однажды долг всем тем, кто так и не ушел в тот день из храма живым. Но стоило лишь озвучить за ужином неосторожную мысль, что я готов вернуться, как с лица матери отхлынула кровь, а выражение отцовского лица приобрело доселе незнакомую жесткость.

— Ты не вернешься, — безапелляционно заявила мать, — об этом мы позаботились.

— Как это понимать?

— Я получил приказ о твоем увольнении, — подхватил отец, швыряя эти слова, будто само собой разумеющееся. — В связи с тяжелым ранением, которое не позволяет тебе продолжить службу. Ты больше не Серебряная Маска.

За окном с силой громыхнуло. Начало осени обрушилось на столицу затяжными, хоть и теплыми дождями. В столовой, тем временем, за яркой вспышкой молнии последовала напряженная тишина.

— Что за бред?

Кажется, мой воинственный тон совсем не убедил ни мать, ни отца.

— Приказ уже отдан и заверен военным секретариатом.

От этих слов внутри с натугой затрещали едва зажившие кости. Как они смели скрыть это? Ведь оба прекрасно знали, что их попытки удержать меня в стенах дома обернутся только очередными скандалами и пустыми угрозами, от которых не было толку. Я бы все равно ушел, подвернись только повод.

Родительское предательство на вкус отдавало металлом. Совсем как кровь.

— Почему не сказал раньше? — едва контролируя закипающий внутри гнев, я с негодованием уставился на фигуру напротив.

— Знал, как ты отреагируешь, — спокойно ответил отец, срывая с вилки кусочек вяленого томата.

Зубы клацнули друг о друга, по телу от крепко стиснутых в кулак пальцев разошлась волна жара. И так из раза в раз. Они всегда и все знали наперед, о чем не считали нужным ставить в известность. И если подобное отношение раньше вызывало едва ощутимую неприязнь, сейчас это воспринималось, по меньшей мере, как ржавый, зазубренный нож в спину. Забавно, как из года в год у них все лучше получалось игнорировать мое мнение и упрямо действовать, исходя только из личных интересов.

— Я свяжусь с командованием и попрошу меня восстановить…

— Все уже решено, — вклинилась мать, — к тому же у нас на тебя другие планы.

Внутри обжигающе холодная волна гнева медленно пробиралась по сосудам, вызывая нервную дрожь. Ничего хорошего ее тон не сулил.

— Изволь поделиться.

— Брак, — обронил отец с таким бесстрастием, словно подобное предприятие было чем-то обыденным и мало удивительным.

Впрочем, в нашей семье так и было. Желание удачно сосватать мне одну из жеманных благородных девиц из уважаемой семьи преследовало родителей с тех самых пор, как я научился ходить. Моя семья по понятным причинам отличалась от многих крайней избирательностью и будущие союзы планировала тщательно и заранее. В какой-то момент за чередой бесперспективных вариантов наметился слабый луч надежды, что мне позволят определить спутницу самому, исходя из личных предпочтений. Но, как оказалось, луч этот был слишком тонким, чтобы на что-то повлиять. Новости о браке не удивляли, но умудрялись каким-то образом дергать внутри невидимые нити, выводя из равновесия. На теле едва затянулись последние раны, в столице еще не отгремели новости о моем, чтоб его, «громком подвиге», а родители уже готовы были с головой броситься в новую авантюру.

Разогретые злостью пальцы крепче стиснули серебряную вилку, отчего та принялась раскаляться. Я поднял глаза на отца и, стараясь придать голосу как можно больше безразличия, спросил:

— Что, нашлась подходящая кандидатка?

— Да, но боюсь, все не так просто, — отец упер локти в поверхность стола и, прежде чем продолжить, задумчиво нахмурился. — Союз, о котором пойдет речь, не вполне законен.

Дальнейшие его слова принялись методично закручивать внутри тугие гайки, норовя вот-вот сорвать резьбу. Вся тщательно выстроенная линия обороны, все напускное спокойствие мигом затрещали по швам. Несчастная вилка под действием жара жалко покосилась и начала таять прямо на глазах, шлепаясь на каменную столешницу серебряными каплями. В серьезность сказанного не получалось поверить, ведь больше все это походило на какую-то жестокую, неладно сложенную шутку. Тон отца, однако, не оставлял места сомнениям, как и непроницаемое лицо матери, лишенное какого-либо намека на улыбку.

— Вы, блядь, серьезно?! — наплевав на остатки приличий, выкрикнул я.

— Вполне. И изволь выбирать выражения.

Звон в ушах перебил все прочие звуки, даже уверенный голос отца, который продолжал с упоением вещать что-то про грандиозные перспективы для всей семьи.

Твою мать!

Брак с гребаной кровавой ведьмой. С настоящей, блядь, ведьмой! С существом, меньше всего подходящим для планирования семьи. С жестоким, отвратительным созданием, которому абсолютно чужда жалость и сострадание. Я видел своими глазами, на что способна их порода на поле боя. Видел, как под напором магии рвется в клочья плоть, как раскалывается на части сознание, вынуждая солдат нападать на товарищей, как медленно выедают жизнь из тела проклятия. Мысль о том, чтобы связать себя браком с этой тварью… о том, чтобы зачать ребенка…

Тяжесть новостей весом с поездной состав расплющила внутренности. Слова, что крутились на языке, готовы были выплеснуться наружу вместе с языками пламени. Непередаваемое ощущение, словно с жадностью хлебнул керосина.

— Это госизмена, — с трудом выдавил я, едва открывая рот, — и ересь высшего порядка. Вы хоть понимаете, что собираетесь сделать?

— А ты понимаешь, какой статус приобретет наша семья, если родится ребенок с пробужденной драконьей сутью? Сколько веков мы пытались, искали варианты, прибегали к чудовищным вещам, чтобы разжечь пламя, и тщетно. Мы испробовали практически все… — отец тяжело, на выдохе выдавил, — кроме кровавой магии. Знаю, это рискованно, незаконно, но… Если все получится, наша семья…

Приобретет практически священный статус в империи. Никто не посмеет оспаривать нашу власть. Никто не покусится на силу, приближенную к божественной.

Твою мать! В каком же отчаянии они находились, если готовы были рискнуть переступить через несколько веков непрекращающейся вражды ради призрачной надежды на возрождение истинных драконов? Особенно таким изуверским способом.

— Речь о древнем клане… Очень древнем, — голос отца сохранял поразительное спокойствие, — ведьмы, практикующие магию крови, нынче встречаются крайне редко, не говоря уже о ведьмах с такой богатой родословной.

Ну, конечно. Родословная, чистота крови и прочее дерьмо…

Кажется, стоило приложить немного усилий, и взгляд, метнувшись к отцу, оставил бы глубокие борозды на каменной столешнице.

— И что это меняет? — вырвалось наружу со злостью. — При любых обстоятельствах это преступление. Будь она хоть самой Матерью Ночью или кому эти твари поклоняются. Если все так, как ты говоришь, если и есть эта… надежда, — выплюнул я, — зачем нужен брак? Это же небезопасно.

— Потому что брак, заключаемый по ведьмовским обычаям, подразумевает объединение крови и энергии, а наш создает особую форму связи между партнерами. В теории, объединение двух ритуалов в один позволит создать союз, при котором разные формы магии друг друга не подавляют, — ответила вместо него мать. — А это значительно повышает шансы на успех.

— В теории, — повторил я ее же слова, — хорошая база для эксперимента.

— Если верить сохранившимся записям, именно так браки раньше и заключались, — возразила мать. — Один общий ритуал. Для каждого вида. Разделение произошло после первой войны. Сам подумай, это нерушимый магический союз, один из самых могущественных, который не сможет оспорить даже кровавая клятва…

Она еще продолжала говорить что-то о древних традициях, о том, как наши виды сосуществовали тысячелетия назад в мире и гармонии, о том, как сильно исказились за сотни лет вражды многие понятия, а в голове все это время яростным эхо по стенкам било одно слово — нерушимый… Это навсегда. Это, мать вашу, навсегда. На всю гребаную жизнь.

— Что будет с нашей семьей, если об этом узнают, а? — оборвал я, массируя саднящие виски. — Что будет со мной?!

Карьера, чины, репутация — все эти жертвы так незначительны в сравнении с тем, что за подобный брак можно лишиться и жизни. А, как теперь выяснилось, жизнью я крайне дорожил. Если не сдох тогда, на поле боя, как герой, с чего бы мне жаждать сделать это теперь, в кощунственном союзе с ведьмой, как предатель?

А в ответ изводящее молчание. Я знал, что за ним последует, хорошо знал.

— Ты же не думал, что мы позволим тебе жениться на той простушке из торгового квартала? — с нескрываемым раздражением вступилась мать. — Я с самого начала говорила тебе: ты волен поступать как тебе угодно — гулять с ней, играть в любовь, даже спать. Но не смей делать двух вещей: предложение и ребенка.

— Не ты ли говорила, что она прекрасный вариант?

— Да, но не для тебя. Не с ее родословной. У бродячей собаки намешано меньше кровей, чем у нее.

Кулак с такой силой грохнул по столешнице, что посуда невольно отозвалась жалобным звоном.

— Довольно!

Затапливающая злость так и подмывала вскочить с места, мигом разгоняя по венам закипающую кровь. На мать этот жест не произвел ровным счетом никакого впечатления и выражение ее лица оставалось непоколебимым.

— Прекратите, — ледяной, не терпящий пререканий тон отца разрезал напряженную тишину. — Вы оба. Все уже решено, Корвин. Хочешь ты или нет, брак состоится.

Стул со скрежетом отодвинулся в сторону, а на стол отлетели расплавленные ошметки вилки.

— Ты не притронулся к еде, — спокойно заметила мать.

— Разговоры о селекции отбили аппетит, — выплюнул я с раздражением. — Прошу простить.

Из столовой я вылетел прямиком под проливной дождь и двинулся хорошо знакомым маршрутом в восточную часть города — торговый квартал. Тогда лучшим выходом для себя я видел паскудное и крайне трусливое бегство. Пускай лишь на время, пока не уляжется буря.

В небольшом зажиточном домишке, тесно зажатом между такими же непримечательными двухэтажными постройками, горел теплый свет. На торопливый стук в дверь ответили почти сразу же, будто неведомым образом знали заранее, что я появлюсь. В проеме возникла облаченная в простое домашнее платье девушка с длинной косой и удивительно большими зелеными глазами.

— Корвин, что ты тут…

Беата, такая раняще красивая и чуть растрепанная от работы. При виде нее под каркасом ребер против воли заскрежетало.

— Во имя всех Опаленных, что с тобой случилось? — Ее глаза широко распахнулись в изумлении. — Ты весь дрожишь!

Плечи беспощадно пробивали холодные капли дождя. Жар, нахлынувший во время разговора с матерью и отцом, еще бурлил в крови, отчего тело опутывали ленты пара.

— Надо поговорить.

В крохотном коридоре пахло пряными травами и пылью. В узком пространстве стены невольно давили на сознание так, что начинало ломить виски.

— В чем дело? Что-то случилось?

Воздух в доме казался тяжелым и сухим. Сколько бы ни пытался вдохнуть, как бы ни старался ослабить давление в груди, кислорода упрямо не хватало.

Что я должен был ей сказать? Правду? Что родительское тщеславие вынудит меня взять в жены гребаную ведьму? Что все мои пылкие признания в любви и обещания связать нас однажды узами брака оказались пустой брехней?

— Я… — слова в глотке резали больнее осколков стекла, — нам надо расстаться.

— На время? Ты снова отправишься на задание?

Наивная. Хотелось с досадой усмехнуться на такой невинный вопрос. Она слишком мне доверяла, чтобы подозревать худшее, и от этого говорить становилось только сложнее.

— Нет, навсегда. Я… просто я должен.

Беата и впрямь не отличалась знатным происхождением или высоким положением в обществе. Дочь торговца вращалась совершенно в других кругах и, казалось, вообще не должна была попасться на моем пути.

Родители не верили во взаимную искренность. На любую жаркую речь о том, что любовь между нами самая настоящая, закатывали глаза и обвиняли в беспечности. Брак, не представляющий большей ценности, чем простые и искренние чувства, в роде Де Найтов ценился меньше куска хозяйственного мыла.

— Слушай… — Беата сделала шаг в мою сторону, протянула руку и тут же осеклась. — Я понимаю. Я правда понимаю, и не виню тебя.

— А должна бы, — с горькой иронией вырвалось в ответ.

Беата всегда отличалась от многих той тихой кротостью, какой недоставало ни одному члену моей ненормальной семьи. Она редко спорила и еще реже ввязывалась в конфликты. Порой такая пассивность и неспособность отстаивать свою позицию по-настоящему раздражала. Как сейчас, например.

— Мы ведь знали, что это не продлится долго, знали… Что нам не позволят быть вместе. — Ее голос дрогнул, длинные ресницы отбросили тень на щеки.

— Мы могли бы уйти, — вырвалось раньше, чем я успел это как следует обдумать.

— Что?

— Да, мы могли бы уйти, — повторил я тверже, бросая на нее отчаянный взгляд, — прямо сейчас.

— Но куда?

— Да какая разница? Куда угодно. Мы могли бы пожениться и без чужого одобрения.

Мир открыт в любом направлении, если есть деньги, а в них я уж точно не нуждался. Плевать, что подумают родители. Они смирятся. Однажды смирятся.

— Корвин, — проронила Беата с тихой грустью, — я не могу.

Это ее спокойствие, ее безропотная готовность принять происходящее как данность, не сопротивляясь. Будто все, что было до этого, представлялось чем-то неважным и малозначительным. Прагматичный, бездушный подход. Слова Беаты полосовали скальпелем по едва свежим шрамам, только вызывали они не боль, а оглушающую до звона ярость.

— И все? — Прозвучало глухо и зло. — То есть ты просто примешь это?

— А что еще мне остается? — Она беспомощно вжалась в угол и обхватила себя руками, не в силах даже посмотреть на меня. — Сбежать с тобой на край света и жить по воле Триады? Я ни за что не брошу отца. Да и, если быть до конца честной… — Беата втянула ртом воздух и выпалила вдруг: — С твоим уходом я потеряю куда меньше, чем если пойду за тобой. Так будет лучше для нас обоих. Поверь.

Внутри с треском оборвалась невидимая нить. Что-то важное, что-то, чем я по собственной глупости дорожил, сорвалось и безвозвратно кануло в бездну.

— Я понял.

— Корвин…

— Я, блядь, понял.

Ноги шаг за шагом потянули тело к двери, каждый новый все тверже и напористее. Уйти. Быстрее. Навстречу холодной улице и темноте. Туда, где будет легче дышаться, где гул в ушах перебьется грохотом грома и боем капель о каменные мостовые.

— Корвин, я правда люблю тебя, — вонзилось острым шилом в спину, — но не могу…

Остаток фразы утонул в нарастающем шуме дождя.

***

Наши дни