Дом гнева

— Меня задержали, — голос Корвина хлестнул по спине так неожиданно, что я оторопела. — Мы стали уделять слишком много времени обсуждению предстоящего дня рождения императора.

Обычно мы старались не говорить, не тратить время на лишние прелюдии. И при всем том, что меня в нем раздражало, за это я была по-настоящему благодарна. Но, кажется, именно сегодня я отдала бы что угодно за одну лишь возможность с ним поговорить — долго, обстоятельно, с интересом хватаясь за каждое слово. Что угодно, лишь бы ослабить эффект зелья. Я бы покорно слушала его хоть всю проклятую ночь. Но даже от одного звука его голоса жар с горящих щек мигом сползал вниз к плотно сведенным ногам.

— Что с тобой?

Как ни старалась, а скрыть напряжение от его внимательного взгляда не могла. Воздух вязкой субстанцией лез сквозь ноздри в легкие так мучительно тяжело, что кружилась голова.

— Да… Я… все в порядке. — Ватный язык с трудом ворочался во рту, и эти проклятые шипящие звуки все никак не получилось выговорить правильно. — Просто очень душно.

Его настороженный взгляд прошелся по моему телу. И от него из глубин пробилась волнительная дрожь. Богиня, надеюсь, он не догадался... Усилием воли я отвернулась от Корвина, прикусывая со всей силы язык. Проклятое зелье! Оно и правда заставляло меня желать собственного мужа… Не желать — жаждать на грани помешательства. Отчаяние, однако, жестокая вещь, стоит только ему поддаться, и можно закончить вот так — истекая соками по тому, кто в любой другой день вызывал одно лишь раздражение.

За спиной раздались шаги, послышался щелчок и скрип оконных створок. В комнату ворвался свежий, морозный воздух. Я с благодарностью вздохнула и принялась поправлять волосы, жадно налипшие на лоб.

— Так что с императором?

Обернувшись, я заметила, как он неторопливо расстегивает пуговицы на манжетах и с той же ленивой неспешностью закатывает рукава по локоть. Приглушенный свет очерчивал рельеф сильных рук: каждый бледный шрам, каждую вену, проглядывающую под белой, алебастровой кожей.

— Это… — Корвин запнулся, будто осознав, что позволил себе лишнего. — Сейчас это неважно.

Я насухо сглотнула ком, вставший поперек горла. Стоило ему только приблизиться, как по коже сошла волна мурашек.

— Готова?

Немало сил пришлось приложить, чтобы кивнуть в ответ. Тепло его тела, эта интимная, удушающая близость… Нервный импульс пробил низ живота. Богиня, просто дай мне воли это вытерпеть. Пятки уперлись в изножье кровати, спина утонула в мягком матрасе, а перед глазами возник приевшийся до боли балдахин. Как бы ни пытались мысли привычным путем выбраться из тела, накатившее желание заперло их внутри, не позволяя вырваться.

Все, о чем удавалось думать — и о чем думать совсем не хотелось, — так это о том, как чужие пальцы забираются под сорочку и поднимают подол к животу. Как осторожные, невольные прикосновения к коже расходятся искрящимися разрядами по всей поверхности тела. И как трудно не концентрироваться на ощущениях внизу, когда стенки лона начинают чувствовать знакомое давление.

Пальцы до треска впились в ткань покрывала. Не из чувства омерзения, нет… Чтобы не выдать возбуждения, затопившего с такой силой, что наружу едва не вырвался паскудный, предательский стон.

Едва он вошел в меня, тело с готовностью выгнулось навстречу. Я захлебнулась от неожиданности нахлынувших чувств и на мгновение перестала дышать. Он не должен был узнать. Не должен увидеть. Сильнее желания горло сдавливал только страх. Страх, что он заметит, как от похоти я теряю рассудок. Сейчас даже мысль о том, как мне все это ненавистно, как отвратителен этот брак и то, что мы вынуждены делать, только больше подстегивала.

Я закусила губу и нервно выдохнула. Зажмурилась, сильно, до разноцветных пятен, чтобы не видеть лица напротив — этих чувственных, пухлых губ, колкого льда в глазах, золотых, чуть вьющихся волос, небрежно ниспадающих на лоб.

Я не хотела своего мужа. Я не хотела… И это было взаимно. Ведь иначе и быть не может.

Но будь то влияние проклятого эликсира или бред помутившегося рассудка, толчки навстречу чувствовались совсем не так, как прежде. Они были сильнее, увереннее, настойчивее. Привычная отстраненность и механические, лишенные эмоций, действия уступали чему-то другому, доселе мне неизвестному. И я почти убедила себя в том, что это лишь нездоровая фантазия, спровоцированная дикой, изводящей похотью. Но бедро вдруг окатило волной тепла. Широкая ладонь накрыла усыпанную мурашками кожу, сжала собственнически, жадно притягивая ближе.

Прежде он никогда не позволял себе прикасаться ко мне, особенно так. Я распахнула глаза и тут же беспомощно провалилась в голубую, бездонную топь. В его взгляде не осталось и следа былой надменности, отвращения или холода — только жестокое, безумное желание, поверить в которое я никак не могла.

Едва встретившись взглядами, мы оба угодили в ловушку. Жар внизу усилился, хотя казалось, что больше я просто не вынесу — сгорю заживо быстрее спички. С губ сорвался беззвучный стон. Бедра подались навстречу упругим, изнуряющим толчкам. Его горячие пальцы крепче впились в кожу на ноге.

Воздуха не хватало, даже невзирая на распахнутое окно. Мороз приносил только временное облегчение, но вместе с тем кожа только острее реагировала на прикосновения. Рука сама потянулась к подолу ночнушки, стиснула ее в кулак, потянула чуть выше, оголяя напряженный живот. Иссушающие, резкие толчки только усилились, выбивая из головы остатки мыслей. Послышался треск. Свободной рукой Корвин впился в резную балку кровати, сжав с такой силой, что древесина жалобно застонала.

Перед глазами чернильными пятнами растекалась тьма, напряжение внутри готово было вот-вот рвануть. Совсем немного… Еще чуть-чуть…

Его пульсация внутри на последних толчках сбила наваждение. Корвин, взмокший и растрепанный, отстранился с такой резкостью, что я едва не соскользнула с кровати вслед за ним. Рубашка жадно прилипала к сильному телу, бесстыдно очерчивая напряженные мышцы груди и пресса. Влажные, золотые пряди пристали ко лбу и вискам. Он тяжело втягивал распахнутым ртом холодный воздух и все никак не мог надышаться. Молчание между нами отдавало горькой недосказанностью. Но Корвин ничего не говорил, только смотрел на меня долго и напряженно, пока грудь продолжала тяжело вздыматься.

Когда за ним закрылась дверь, я повалилась на кровать. Его образ еще стоял перед глазами, а напряжение внутри все никак не могло отыскать выход. Рука торопливо скользнула под подол и надавила на пульсирующую точку. От неправильного, уродливого наслаждения мир расплылся жидкой акварелью. Долгий, протяжный стон утонул в пуховой подушке. Морок рассеялся, и вслед за ним пришло пугающее понимание того, что сейчас произошло.

***

Как легко оказалось усугубить все напряжение, скопившееся за прошедшие месяцы, всего за одну ночь. То хрупкое подобие нейтралитета, что с таким трудом установилось между нами, после случившегося разошлось уродливыми трещинами. Корвин скрылся в дальней части дома и через слуг ясно дал понять, что вход туда для меня закрыт. Под любым предлогом. Впрочем, я и сама не горела желанием сталкиваться с ним, выдерживать на себе его пристальный взгляд. Уж лучше так, подальше друг от друга. В конце концов, молчание — не самый плохой вариант побега от реальности.

Пузырек с эликсиром я в ту же ночь едва не швырнула в камин, уверенная, что проблема заключена именно в нем. Но рука отчего-то не поднялась. Чем отчаяннее были попытки убедить себя, что все дело исключительно в химических соединениях и простой физиологии, тем яростнее концентрировалась в висках пульсирующая боль. Как же мы умудрились потерять контроль? Ведь все в поведении Корвина буквально вопило о том, насколько я ему отвратительна. И уверенность в том, что это чувство взаимно, не оставляла ни на мгновение.

В мыслях за последние несколько дней воцарился полнейший хаос, спасение от которого я нашла в оранжерее.

Весна медленными, уверенными шагами подбиралась к поместью. В бесконечной серости над головой наметились бреши, сквозь которые отчетливо просматривалось голубое небо. Снега кругом было еще предостаточно, но с каждым новым днем он становился все тяжелее, охотнее хрустел и проминался под ногами.

В оранжерее — огромном стеклянном куполе, связанном с основным домом узким коридором, — приход весны уже пробуждал почки и свежие побеги. Елена, мать Корвина, приложила немало усилий, чтобы собрать в одном месте самые редкие экземпляры. От плотоядных некталисов с бархатными красными ловушками и ядовитых стигифлоров с крошечными белыми цветами до исчезающих золотых мемеров и речных радисов.

В небольшом прудике в центре помещения на поверхности воды колыхались спящие нимфеи, к которым клонила длинные косы карликовая ива. В глубине вальяжно курсировали из стороны в сторону разноцветные карпы. На них я приходила любоваться в особенно невыносимые дни. Здесь одиночество не давило с такой силой, что хотелось порой завыть.

В оранжерее таился лишь один существенный изъян: близкое соседство некоторых видов провоцировало вражду. Некталис, к примеру, любил жить в тесноте: опутывал побегами стволы деревьев и укрывал под широкими листьями цветы помельче. А золотые мемеры нуждались в тепле и солнце и потому беспомощно чахли в прохладной тени. Сильнее всего досталось Звездной Ночи — редкому папоротнику иссиня-черного цвета, чьи листья обычно с возрастом покрывались белыми крапинками, похожими на россыпь звезд. Неторопливо вбирая неяркий свет днем, ночами точки принимались красиво мерцать. В наших верованиях папоротник считался подарком самой Богини. То, как теперь он влачил жалкое существование под обжигающими прямыми лучами, больно царапало по сердцу. Но трогать растения, которыми так дорожила госпожа Де Найт, мне строго-настрого запретили.

И я честно старалась следовать правилам — смотрела, держалась на приличном расстоянии, — но настал день, когда терпение закончилось. Весна непременно добьет папоротник, если его не пересадить. Свернувшиеся в трубочки листья без сил лежали на сухой земле. Пара дней под палящими лучами — и его будет не спасти.

Убедившись, что поблизости никого нет, я выхватила с верстака лопатку и уверенным шагом двинулась к несчастному растению. Под густыми ветвями ивы неподалеку от пруда нашлось отличное место. Его я заприметила уже давно, не одну неделю изнывая от желания укрыть папоротник в тени. Возня в грязи удивительным образом отвлекала от шума в голове. Пока руки были заняты делом, думать о более насущных проблемах не оставалось времени. Все внимание сконцентрировалось на попытках не повредить истонченные корни.

Земля щедро набилась под ногти, измазала подол светлого платья и даже умудрилась насыпаться в вырез на груди. Хотя меня это не особо волновало. Куда больше беспокоило плачевное состояние папоротника, которому явно не помешала бы дополнительная помощь. Для полноценных песен плодородия время еще не пришло — в земле не хватало магии, но, возможно, скромных запасов вполне хватило бы на маленький куст. Я примяла почву под едва пересаженным папоротником, сложила на нее раскрытые ладони и беззвучно зашептала хорошо знакомое заклинание. Сила потянулась к корням из земли. Свернувшиеся в трубочку листья несмело расправились и потянулись в разные стороны.

Порадоваться моменту так и не получилось: едва на папоротнике проступили заветные белые точки, как вдалеке послышался звук открывающейся двери. Я торопливо выбралась из-под ивы и принялась стряхивать с рук остатки земли, чтобы скрыть следы преступления. Но без толку. Неряшливый внешний вид выдавал меня наперед.

Кажется, все-таки придется оправдываться. Осталось только понять, перед кем.

Раздражение разрядом тока прокатилось по телу, едва из-за кустов показалась знакомая золотая шевелюра. Вместо извинений с губ сорвалось беззвучное ругательство. Мой муж словно коршун, учуявший добычу с расстояния в несколько лиг, летел на свежую кровь.

— Ты колдовала?

Каким образом он узнал об этом так быстро, оставалось только гадать. Должно быть, слуги послушно донесли.

— Я всего лишь позаботилась о растении. — На оправдание это мало тянуло, но и я не собиралась рассыпаться перед ним в раскаянии.

— Не смей осквернять своей магией оранжерею моей матери.

Бежать из моей спальни, словно ошпаренный, играть несколько дней в молчанку и прятаться за толстыми стенами особняка, а после снизойти до диалога, начав его с глупой претензии? Богиня, до чего же хотелось отрезвить его пощечиной.

Я шагнула в сторону Корвина и прошипела сквозь зубы:

— Тогда научись заботиться о цветах, чтобы мне не пришлось к ней прибегать. Звездная Ночь не переносит прямых солнечных лучей и растет в тени среди мхов, которые удерживают влагу в почве. Ты бы это знал, если бы проявил хоть немного заинтересованности в том, что тащишь к себе домой с завоеванных земель.

Может, это и было лишним, но его требовательный, капризный тон поднимал из самых глубин настоящую злость, подобную той, что я ощущала тогда в спортзале.

— Я же ясно сказал. — Он навис надо мной тяжелой тенью. — Никакой магии.

Если не сдержаться и на сей раз, от оранжереи останется один лишь металлический остов, а слугам до самого лета придется с осторожностью выискивать осколки по саду. Дыхание Корвина касалось щек и подбородка, так близко он позволил себе склониться. С этого расстояния я даже видела, как голубую радужку глаз обрамляет серое кольцо — темное, как грозовое небо.

В ответ просилось что-то колкое, обидное, оно зудело на небе и корне языка, пекло губы и толкало подобраться к Корвину еще ближе, едва не упираясь кончиком носа в его.

— Знаешь что, — протолкнула я в его распахнутые губы, — почему бы тебе не описать все свое негодование в письме? Раз уж ты такой поклонник эпистолярного жанра.

Казалось, вот оно! Сейчас терпение кончится — и его пальцы лягут мне на горло, сдавят со всей силы и вырвут наружу испуганный хрип. Я знала, какая мощь таится в его руках, знала, с какой легкостью он мог бы переломить мне хребет, и я видела, как горят глаза желанием это сделать.

— Господин.

За спиной Корвина возник запыхавшийся слуга.

— Что еще? — отпечаталось на моей коже с раздражением.

— К вам гость.

Судя по тому, как вытянулось его лицо, Корвин уже знал, кто будет ожидать его в гостиной. Он отстранился, умножил расстояние между нами и повернулся наконец к слуге.

— Он пожелал видеть вас обоих.

Я рассеянно моргнула. Нас обоих? Но кто? С моего прибытия гости в поместье не появлялись ни разу. Насколько я могла судить. Да и кому бы могло понадобиться мое присутствие?

— Мы скоро подойдем, — сдержанно отозвался Корвин и обернулся ко мне, бросая оценивающий взор. — У тебя на платье земля.

И снова это пренебрежение. В ответ на него руки подхватили подол и от всей души тряхнули, поднимая в воздух грязное, коричневое облако. Так обычно служанки вытряхивали входные коврики на улице.

— Готово, — с деланой улыбкой ответила я, огибая напряженное тело.

Всю дорогу до злополучной гостиной приходилось терпеть раздраженный взгляд, прожигающий спину. Наверняка из-за истории с папоротником те крупицы доверия, что Корвин успел скопить, рассыпались по полу оранжереи. Теперь он начнет подозревать, выискивать доказательства своей правоты, принюхиваться, не окружают ли меня остаточные разряды магии. И это злило, очень злило. Так сильно, что почти перебивало тревогу от встречи с загадочным посетителем.

За радушно распахнутой двустворчатой дверью, вальяжно развалившись в кресле, с лукавой улыбкой на нас смо