Дом гнева

При всей той злости, что огнем облизывала щеки и шею, от этого тяжелого взгляда вниз по позвоночнику прокатился мороз. Глаза не могли теперь отыскать точку, на которой смогли бы зафиксироваться, ведь смотреть ему в лицо казалось ничуть не легче, чем на ту часть, что находилась ниже шеи, лишенная одежды. По взмокшему натренированному телу скользил пот, огибая выступы крепких мышц и неровности шрамов, и соскальзывал куда-то к кромке черных спортивных штанов — куда-то, куда взгляд опасался опускаться вовсе.

— Господин, простите, она настаивала, — сбивчиво затараторил мальчишка из-за плеча.

Казалось, он был готов просто толкнуть меня в ноги хозяину в качестве приманки, чтобы выгадать время для бегства. И я бы ничуть не удивилась, если бы так он и поступил, продолжи Корвин тянуть минорную ноту.

— Можешь идти, — просто и без лишних изысков бросил он, кивая на выход.

Дважды повторять не пришлось. Мальчишка, едва откланявшись, метнулся к выходу и послушно притворил за собой дверь. Иных раздражителей для Корвина в зале не осталось, и все его драгоценное внимание вдруг обратилось на меня. Долгий, оценивающий взгляд прошелся по мне от макушки до края подола, обдавая открытые участки кожи презрением.

— Чем обязан?

Злость, что так упрямо искала выхода все это время, с готовностью вырвалась наружу:

— Я не позволю призывать меня к ноге, как собачонку, всякий раз, как тебе вздумается поговорить.

По лицу Корвина скользнуло раздражение. Он не спешил с ответом. Вместо этого медленно, с садистской неторопливостью стянул с рук тугие повязки и пригладил растрепанные после интенсивной тренировки волосы, выравнивая дыхание.

— И, тем не менее, ты здесь, — вздохнул он, глядя куда-то мимо.

Долбаный позер.

— Что тебе нужно? — спросила я.

Говорить с ним, смотреть на него, быть рядом… Тело что есть силы сопротивлялось воле и рассудку. Ноги в любой момент готовы были унести меня прочь и оборвать диалог ни на чем, как есть. Руки в бессилии чуть дрожали, отчего пришлось завести их за спину и крепко стиснуть в кулаки.

— Мне передали, что ты отказываешься принимать предписанные Редриджем снадобья.

Было бы даже странно, если бы Уна сохранила эту неприятную правду в тайне. Ожидать от нее такой лояльности, даже после того откровенного разговора, я не могла. Слишком большая роскошь в моем незавидном положении.

— Я не знаю их состава и понятия не имею, какой эффект они оказывают на организм, — наружу вырвались набившие оскомину оправдания. — Не собираюсь вливать в себя дрянь, о которой слышу впервые.

— Он врач и довольно хороший. В отличие от тебя. — Последние слова Корвин выплюнул с особой издевкой. — Ему лучше знать. Так что по-хорошему прошу, пей, что тебе велено. Не то прикажу вливать лекарство тебе в глотку силой.

Должно быть, сейчас он наслаждался моим положением, сладко смакуя унижение, через которое приходилось проходить. Хотела того или нет, я зависела от его доброй воли и ничего иного, кроме как подчиняться, позволить себе не могла. Сомнений не было, он точно это сделает, если буду упрямиться. Но даже его угрозы сегодня особо не впечатляли.

— Что-то еще? — процедила я холодно.

— Перестань расхаживать по поместью ночью. Это нервирует прислугу.

В зале сохранялось почти летнее тепло. Вот только его источником было не солнце, льющееся через стекло, оно шло от разгорячённого тела напротив — импульсами, едва ощутимой вибрацией, колыхающей воздух.

— О, так теперь я ограничена не только в пространстве, но еще и во времени. Проще уж сразу запереть меня в комнате.

— Продолжишь в том же духе — так и поступлю.

Внезапно он сделал несколько шагов навстречу. В ответ на это тело сковало в нахлынувшей панике. События предшествующей ночи еще отзывались в крови остатками холода и омерзения. И, кажется, он это учуял, ведь шаги резко оборвались, а Корвин так и замер на середине пути, пряча руки в карманы штанов.

— Если не спится, займи себя чтением, — хмыкнул он безразлично. — Будет хоть какая-то польза.

— Так верни мне книги, которые забрал.

— Тебе хватит и тех, что есть в библиотеке. Если хватит мозгов разобраться в наших «сложных» глаголах с сотней исключений.

— Ваасс’а ан архшс.

От сказанного щеки заполыхали в стыде. Это было явно лишнее. Когда я, отыскав фразу на страницах книги, попросила Уну объяснить ее значение, та едва не лопнула от накатившего смущения. Если уж браться за перевод, то на моем языке она звучала как пожелание любить себя до смерти, стоя на голове. Забавно, что во фразе фигурировал один из самых ярких глаголов в их длинном списке исключений.

В ответ на неслыханную грубость от Корвина я ожидала чего угодно — от не менее заковыристого ругательства до требования больше не озвучивать подобное в стенах дома. Вместо этого он сухо усмехнулся и бросил только:

— Хотя бы ругаться ты научилась грамотно.

Подступающая ярость придала смелости сделать шаг ему навстречу, а затем еще один, и еще, пока между нашими телами не осталось ничего, кроме тонкой полоски воздуха.

— Что, трахать образованных тебе нравится больше?

Имей слова физическую силу, пробили бы тело насквозь. Но его они даже не ранили, скорее позабавили, дергая уголки губ в усмешке.

— Трахать тебя мне не доставляет ни малейшего удовольствия при любом раскладе.

Ответный укол не заставил себя ждать. И от него кровь мигом зашипела в трубках вен.

— Будто я в восторге от твоих потуг.

Новый выпад. Кажется, в этот раз он угодил прямо в цель. Под бледной, покрытой испариной кожей заходили в негодовании мышцы, даже на лице маска напускного безразличия дала трещину. Если уж мне и суждено было погибнуть под лавиной его гнева, пускай. Хотя бы умру с чувством мрачного удовлетворения от понимания, что под конец поймала его на крючок.

— Проваливай.

Каких же сил ему стоило выдавить это из себя, загоняя оставшихся демонов в клетки.

— Так что, ужин отменяется?

— Даже не мечтай, ведьма.

Под кожей нервно заелозила мысль, что он непременно постарается отыграться, взять реванш. Просто простить мою дерзость Корвину не позволит воспаленная гордость. И уж он найдет ту особую точку, в которую без жалости ударит, сомнений не было. Вот только я буду к этому готова.

С нарочитым изяществом я распростерла руки и глубоко склонилась в издевательском реверансе. Чего бы ни пожелал хозяин. Поток магии с грохотом распахнул двери зала, буквально выталкивая мое тело прочь. За спиной раздался утробный рык, за которым последовал громкий, яростный удар по боксерской груше. Ему вторил жалобный лязг цепочки, стремительно срывающейся с крюка.

Глава 9

Визит Редриджа несколько дней спустя оставил после себя чувство облегчения и… горечи. Никаких признаков беременности. А это значило, что у меня еще было время, чтобы что-то предпринять или, по крайней мере, смириться. Но еще это значило, что встречи под покровом ночи в моей спальне повторятся и далеко не раз.

Что, впрочем, и случилось четыре недели спустя.

Более приятным процесс так и не стал: чувство стыда и отвращения к тому, как тело реагировало на вынужденное вторжение, никуда не делось. Только теперь зелья и снадобья Редриджа, которые приходилось без особого выбора глотать, поселили внизу живота непроходящую тяжесть. По ощущениям тело теперь напоминало кожаный бурдюк, который распирало от избытка жидкости внутри: пропала болезненная впалость щек, черты лица заметно округлились, как и бедра, как и потяжелевшая грудь. Последняя, кажется, вообще забыла о временах, когда прикосновения к ней не отзывались болью.

А еще в довесок к этому добавилась скука. Да, именно скука. Раздражающая необходимость лежать без движения на спине, глядя в потолок несколько невыносимо долгих минут, отзывалась внутри нарастающим чувством уныния. Абстрагироваться от неприятных ощущений не так уж и сложно, а вот занять себя чем-то интересным в процессе куда сложнее. Насколько все могло бы оказаться терпимее, если бы мне просто позволили переносить эти унизительные минуты за чтением книги. Корвину не требовалась верхняя половина тела для того, чтобы исполнять супружеский долг. Хотя в воображении живо рисовалась картина, как перекосит его лицо, если однажды наберусь смелости озвучить мысли вслух.

За пределами спальни мы по негласному договору старались друг друга избегать. Старались до того упрямо, что неожиданные столкновения как бы между делом в библиотеке стали будто назло случаться все чаще. Отсутствие других дел и банальная скука загоняли туда в поисках подходящей литературы, но моих ежедневных уроков риаданской грамматики все еще не хватало, чтобы осилить хотя бы пару абзацев. Все справочники по медицине и травологии представлялись набором слов, которых я не знала, и порой перевод трех несчастных строчек занимал не меньше пары часов. А это выматывало похлеще затяжных прогулок вокруг поместья.

Какие дела раз за разом заводили в библиотеку Корвина, я не знала, но, кажется, начинала догадываться. Завидев меня однажды со словарем, он не сдержал усмешки, такой едкой и злорадной, что захотелось швырнуть в него проклятие, чтобы стереть ее с этого идеального лица. Довольно быстро он вычислил уязвимое место, куда можно уколоть так, чтобы было особенно невыносимо, и пристрастился делать это с завидным постоянством. А началось все с идиотских заметок по переводу в моем журнале.

«Лживая плоть???» — мостилась приписка на миданском поверх незнакомого словосочетания.

Я подперла голову рукой и нервно забарабанила ногтями по кремовой странице, пытаясь разгадать, что на самом деле значит это выражение. В параграфе говорилось что-то о быстрой регенерации кожи у драконов, но при чем здесь вообще ложь? Бредятина какая-то. Напряженные размышления затянули так глубоко в себя, что я совсем упустила момент, когда на лопатки начало навязчиво давить чужое присутствие.

— Ложное заживление тканей.

Я подпрыгнула от неожиданности и с удивлением воззрилась на Корвина, нависшего над моим плечом с гадкой, снисходительной улыбкой.

— Термин, который ты безуспешно пытаешься перевести, — пояснил он на риаданском, кивая на мои записи, а затем ткнул пальцем в абзац, зачитывая его на моем родном языке без единой запинки: — «…Состояние, при котором верхние слои эпидермиса восстанавливаются быстрее, чем заживают мышечные волокна. Оно нередко сопровождается отсроченной болью и повторным разрывом тканей».

Странно, что он еще не лопнул от того количества самодовольства, которое культивировал всякий раз, как удавалось поймать меня на ошибке. Пальцы проехались по гладкой столешнице и сжались в кулаки.

— И как я посмела забыть, что ты безупречно владеешь миданским, — процедила я и едко отвесила: — Сходи промой рот с мылом после использования.

Одна рука Корвина сжимала спинку моего кресла, вторая небрежно опиралась на столешницу. Чужое присутствие в такой опасной близости раздражало магические каналы, заставляя те искриться в желании отшвырнуть его от себя мощным заклинанием. И, будто издеваясь, Корвин склонился еще ниже, так что наши лица оказались вдруг на одном уровне, вынуждая заглядывать ему в глаза.

— За меня не переживай, — с холодной усмешкой парировал он. — Побеспокойся лучше о том, что не справляешься даже со словарями.

— Если так хорошо владеешь нашим языком, уверена, переведешь и это: проваливай, ты меня нервируешь.

Но что толку? Его мои слова только позабавили. Тепло, окружающее тело Корвина невидимой броней, мешалось с естественным, сильным флером, от которого начинала болеть голова. Будто меня посадили под стеклянную колбу и выставили на подоконник в солнечный день. И ко всему этому примешивался сладковато-кислый запах чего-то хорошо знакомого, свежего, чего-то, что я никак не могла опознать.

— «Судорога возмездия», — медленно прочитал Корвин, упрямо не желая замечать, как с каждой секундой воздух вокруг меня все сильнее закипал от злости. — Звучит угрожающе.

— Уронить на тебя стеллаж, чтобы лучше дошло?

Он хмыкнул и нахально перелистнул страницу журнала так, чтобы в глаза отчетливо бросился браслет.

— Можешь попытаться.

Интересно, если я и впрямь попробую, брачная клятва воспримет это за нападение или за самооборону? Вряд ли магия защитит эту рептилию от летящих с полок книг. Некоторые из них были достаточно тяжелыми, чтобы как следует огреть его по голове. Сладкое видение возмездия даже остудило на несколько градусов злость, хоть и не избавило от нее полностью.

— Так было написано в словаре, — нехотя отозвалась я, возвращаясь к пометкам.

— В медицинском контексте это слово значит «рефлекторный». Рефлекторный спазм.

Как жаль, что меня, в отличие от некоторых, не обучали вражескому языку с пеленок, чтобы позже я могла кичиться своим превосходством перед окружающими. Он даже говорил, будь оно все неладно, без акцента, будто прожил всю жизнь бок о бок с ведьмами. Немудрено. Для того, кто охотился на моих сородичей, это был весьма полезный навык.

— Все сказал? — Повернулась я к Корвину с раздраженным вздохом.

По лицу прошелся взгляд, полный ехидства, будто ему неведомым образом доставляло массу удовольствия снова и снова тыкать меня в очевидные прорехи в знаниях. Разумеется, он не простил тот дерзкий выпад в спортивном зале, хоть и пытался сделать вид, что мои слова его совсем не задели. В ответ на мое негодование он лишь усмехнулся и опустил взгляд обратно в справочник:

— «При повреждении магического канала окружающие его мышечные волокна могут войти в стойкий рефлекторный спазм, сохраняющийся даже после полного восстановления тканей и препятствующий свободному движению энергии».

Зачем он вообще сюда явился? Уж явно не для того, чтобы провести ликбез. Для того, кто в любой другой день с большой охотой делал вид, что меня не существует, Корвин удивительно настойчиво выводил теперь из себя своими снисходительными попытками помочь мне с переводом.

— Не благодари, — милостиво бросил он.

— И не собиралась.

Каждая новая встреча всегда заканчивалась обменом любезностями, после которых дело легко могло бы перерасти в настоящую драку. Едва ли, наноси слова ощутимый физический урон, Корвин хоть в малой степени пострадал бы. Вероятнее всего, они прошли бы навылет, не задев сердца. Ведь нельзя ранить то, чего у тебя нет.

Он так и продолжил навязчиво нависать над моим плечом, вчитываясь в исписанные листы, и указывать на очевидные неточности в переводе. Раз за разом, в каждую непреднамеренную встречу. Проклятое упрямство не позволяло просто трусливо бежать с этого поля боя, заставляя сквозь скрежет зубов терпеть и не упускать шанса ужалить в ответ, что удавалось, к несчастью, крайне редко.

В один из дней взгляд случайно зацепился за сборник редких заклинаний, который, по моим скромным предположениям, мог содержать в себе хотя бы схемы, которые получится понять без словаря под рукой. Вот только сама книга стояла на недостижимой высоте, а лестницы под рукой, как назло, не оказалось. Решение пришло на ум моментально. Протянув руку, я почти успела воззвать к магии и выдернуть нужный экземпляр с полки, когда по помещению с грохотом прокатилось ледяное:

— И думать забудь.

Язык солью разъели ругательства. Пальцы, словно ошпарившись об воздух, дрогнули и рассыпали крохотные алые искры. Ведь Корвин не мог по чистой случайности угадать, в какой момент я попытаюсь использовать магию, не мог этого почуять.

— Следишь за мной? — с ядом поинтересовалась я, оглядываясь.

— Много чести, — выплюнул Корвин с отвращением.

Полагаю, я должна была поверить, что он просто проходил мимо в самый подходящий момент. И вовсе не задавался целью уличить меня за чем-то постыдным и запрещенным вроде нелепых левитационных чар.

— Мне нужна эта книга.

Богиня, отчего я вообще перед ним оправдывалась? Это ему стоило бы объясниться, отчего он так навязчиво крутится рядом, когда в его распоряжении имеется весь особняк. Комнат, куда можно было бы забиться и воображать, что меня во время свадебной церемонии прибило насмерть рухнувшим потолком, у Корвина было в избытке. Но, конечно, куда больше его развлекала возможность наказывать меня за нарушение правил.

Он обогнул мое тело по широкой дуге и навалился на стеллаж, скрещивая руки на груди.

— Если она тебе так нужна, можешь просто попросить.

— Тебя? Я скорее сверну себе шею, спасибо.

Унижаться настолько ради одной несчастной книги мне не позволила бы гордость, да и высота была не такой уж пугающей. Каких-то четыре полки — и я у цели. Корвин выжидающе замер, глядя на меня тем самым взглядом, в котором отчетливо читалось насмешливое «у тебя не хватит духу».

Хватит. Еще как.

Я сбросила туфли и взгромоздилась на первую полку, цепляясь рукой за край стеллажа. Со стороны Корвина тут же донесся тяжелый вздох:

— Похоже, я недооценил твою глупость.

Он мог бы просто стянуть меня на пол силой, если бы и впрямь считал затею слишком опасной, но вместо этого только задрал голову и стал с ленивым интересом созерцать мои попытки добраться до нужного экземпляра. Без феерически бесполезных комментариев, разумеется, тоже не обошлось:

— Ты упадешь.

Я фыркнула и дотянулась до следующей полки.

— Не рыдай слишком громко, если я сорвусь.

Как-то в детстве мы с Сагой поспорили на сладкое, что я заберусь на дуб, растущий в нашем саду, быстрее нее. Конечно, тогда я была намного младше и здравого смысла мне и впрямь сильно недоставало, но своего я в итоге добилась. Пока отец, ругаясь на чем свет держится, обрабатывал нам содранные в мясо колени и руки, я рассасывала пластинку шоколада, почти не ощущая боли. С тех пор торжество на вкус ощущалось именно таким — сладким, но не приторным, как конфета.

Пальцы не без труда вытащили небольшой томик с полки и прижали его к груди. «Не так уж и сложно», — усмехнулась я. Но стоило только обернуться и оценить высоту, на которой оказалась, как очертания комнаты вдруг начали искажаться, а пол, который еще мгновение назад находился в обманчивой близости, резко нырнул на глубину в несколько метров. Рука инстинктивно крепче впилась в край полки, едва показалось, что весь стеллаж опасно заходил ходуном от неправильного распределения веса. Начало не в шутку чудиться, что он и впрямь намеревался вот-вот перевернуться и заживо похоронить меня под тяжестью своего содержимого.

— И что дальше? — поинтересовался Корвин.

«Собираюсь швырнуть пару увесистых томов тебе в лицо, чтобы ты заткнулся и перестал препарировать меня этим надменным взглядом», — так и подмывало бросить со злостью в ответ. Нет, проклятье, нет! Я не стану паниковать, не доставлю ему такую радость.

У судьбы и чувства равновесия, однако, были другие планы. Оказывается, спускаться по узким выступам полок, удерживая не самую легкую книгу, может быть чуть сложнее, чем карабкаться наверх с пустыми руками. На первой же попытке перехватиться поудобнее пальцы предательски соскользнули, а центр тяжести сместился куда-то к позвоночнику и потянул всю конструкцию тела на пол.

Ожидаемого удара так и не последовало. Я и вскрикнуть не успела, как оказалась на руках у Корвина, так и продолжая прижимать проклятую книгу к груди. Внезапный контакт искрами тока ужалил сквозь кожу и заставил сердце сокращаться чаще. Понимание пришло чуть позже, когда к охваченному паникой сознанию пробились новые, совсем непривычные ощущения — его горячих ладоней под лопатками и на сгибе коленей, напряженных мышц, натягивающих ткань белой рубашки, и размеренного, словно океанский прибой, дыхания где-то под ухом.

Богиня, зачем он вообще это сделал? Мог бы просто остаться в стороне и проучить за необдуманные решения, сказать изводящим до зубного скрежета нравоучительным тоном «а я говорил». Боль — лучшее лекарство от глупости, разве не так?

— Тебе вроде должно быть наплевать, покалечусь я или нет, — вырвалось наружу вместо благодарности.

Отбитый копчик и пара синяков едва ли нанесли бы мне много вреда. По крайней мере, на основную функцию, которая ему требовалась, ушибы никак не повлияли бы.

— Не заставляй своей неловкостью тратить время на поиски новой ведьмы. — Корвин, опомнившись, стряхнул с себя оцепенение и опустил меня на пол, а затем в привычной манере швырнул в лицо безразличное: — Но если ты и впрямь решила наложить на себя руки, в следующий раз хотя бы залезь повыше. Чтоб наверняка.

Как же сильно хотелось ответить чем-то не менее ядовитым, напомнить, что именно из-за его идиотских запретов и панического страха перед любой магией я едва не навернулась со стеллажа. Остатки самообладания позволили удержать злость под контролем и ответить ему предельно равнодушным тоном:

— Я бы подумала, что так проявляет себя забота, но вряд ли ты на нее способен.

Потому, наверное, на все известия о том, что ему в очередной раз пришлось отлучиться по важным делам на несколько дней, наружу едва не вырывались стоны облегчения. В отсутствие тяжелой тени Корвина, расстилающейся по всему поместью, дышать становилось значительно легче. Словно с груди снимали булыжник, но лишь на время, чтобы вскоре его вернуть.

Кажется, если бы не Уна, я бы вообще позабыла, как звучат диалоги, не присыпанные острым сарказмом. Прислуга все продолжала шарахаться от меня, словно от прокаженной, опускала глаза в пол и молча проносилась мимо. По крайней мере, больше они не пытались меня задеть и все просьбы исполняли, не задавая лишних вопросов. Приложил ли к этому руку Корвин, оставалось только догадываться.

Серость унылых будней скрашивали разве что письма сестре. После того послания от матери родителям я не отвечала. Сказать им мне было нечего. Для Саги же я выстроила далекую от реального положения дел картину того, как мне неплохо живется вдали от дома. Ложь, сплошная ложь сочилась из каждой строчки, заставляя и саму верить, что это к лучшему. Ведь и писала я это не сестре, а тому, кто непременно вскроет письмо перед отправкой и со знакомой усмешкой примется смаковать мою ничтожную выдумку. А Сага… возможно, хорошие новости просто успокоят ее, и это лучшее из того, что я могла бы сделать для нее в своем положении — дать знать, что я в порядке, пускай это и было далеко от правды.

Так в бесконечной праздности прошел еще месяц.

Под вечер, окончив очередное увесистое послание, я отложила ручку и принялась крутить в руках флакон доктора Редриджа. За время безуспешных попыток зачать дитя тот опустел на треть. Несмотря на первое впечатление от его использования, отказаться принимать его я так и не смогла. Эликсир неплохо справлялся с нуждами тела, вот только легкая волна возбуждения почти целиком сходила на нет, едва я укладывалась на лопатки и безропотно принимала Корвина. И если раньше причиной тому было волнение, со временем оно превратилось в раздражающее, томительное ожидание. Но, по крайней мере, благодаря зелью, процесс проходил без боли.

В голове снова и снова всплывал тот разговор в спортивном зале. Кажется, он, подобно проклятию, попросту застрял где-то между извилинами и теперь каждый раз назойливо напоминал о себе, стоило только руке схватиться за склянку. Едва в воду упала первая капля, как перед глазами замаячило взбешенное лицо Корвина.

«Будто я в восторге от твоих потуг».

На нем тогда было вполовину меньше одежды, чем следовало бы. И ее отсутствие постыдно обнажало карту шрамов, безжалостно испещряющих натренированное тело. Большинство из них, вполне возможно, нанесли те, чья жизнь оборвалась в следующее же мгновение. И от этих мыслей рука нервно вздрогнула, роняя в стакан еще несколько бирюзовых капель.

Матерь Ночь, сколько их теперь в воде? Три? Пять?

— Проклятье.

Я сбилась со счета. Впрочем, думать о последствиях времени не оставалось, где-то в конце коридора раздались знакомые тяжелые шаги. Содержимое стакана все так же не отличалось вкусом, и значительной разницы в эффекте первое время я не чувствовала. Все как в первый раз. Сознание блаженно плавало в самообмане, что ничего страшного не произошло, пока привычная тяжесть внизу живота не начала простреливать до горла болезненными разрядами.

Надсадно громыхающее сердце разнесло по телу тепло, наливая щеки пунцовым румянцем. Кожа на висках и шее взмокла, отчего к ней теперь так и норовили прилипнуть распущенные, тяжелые волосы. Дыхание сбилось, и сколько бы ни пыталась вздохнуть, свежего воздуха в комнате не хватало. Перед глазами затанцевали полупрозрачные тени.

Богиня, помилуй, что я натворила?

Сквозняк, пущенный по анфиладе комнат, не остужал разрастающегося внутри пожара. Напротив, делал все только мучительнее, мягко касаясь воспаленной кожи. По внутренней стороне бедра щекотно скользнула капля влаги. Казалось, стоит только опустить туда руку, дотронуться — и мир взорвется перед глазами яркой вспышкой.