Дом гнева

Поместье семьи Де Найт

Воздух в легких сгорел до последней капли. Ноги оттолкнулись от каменного дна, а тело взмыло к поверхности. С новым глотком кислорода в мир вернулись звуки и запахи, но чувство отвращения никуда не делось. Оно так и застряло где-то в пищеводе и теперь невольно отзывалось на любую неосторожную мысль о том, что завтра вечером все повторится. А затем послезавтра, и день спустя, и так до тех пор, пока насилие не войдет в привычку.

Утро встретило угрюмой серостью за окном. За ночь снег окончательно скрыл сад и все прилегающие территории под белыми чехлами. Ветер одиноко стенал в каминных трубах и от скуки сбрасывал колкие снежинки с верхушек кипарисов. Дерьмовое начало дерьмового дня. Пришлось насильно вытащить себя из кровати, а затем и из комнаты и хорошенько постараться, чтобы пространство в голове оказалось при этом забито насущными делами, а не мыслями о том, что произошло накануне. Необходимость тратить время на решение домашних вопросов меня отнюдь не радовала, скорее вгоняла в еще большее уныние. И все же приходилось нехотя плестись на кухню и ловить на себе удивленные взгляды прислуги. Еще бы. Когда у меня в последний раз вообще возникала острая нужда сюда приходить?

— Доброе утро, господин!

Перед глазами возникло круглое, раскрасневшееся лицо кухарки. Она учтиво поклонилась и поспешила обтереть руки фартуком. На столе рядом с плитой уже стоял заготовленный поднос, укрытый серебряной крышкой. Кажется, момент, чтобы появиться здесь, был выбран правильно.

— Что под блюдом? — кивнул я с интересом.

— Еда для госпожи.

— Вы позволите?

Я приподнял крышку и взглянул на содержимое: вылинявшие от варки овощи и зажаренное до коричневой корочки мясо. На вид не слишком аппетитно. Рука потянулась за вилкой и подцепила кусочек цветной капусты. Та оказалась настолько разваренной, что едва не соскользнула с зубцов. Вкуса у нее и вовсе не было. Как и сказала гребаная ведьма.

— Маловато соли, не находите? — заключил я, глядя, как с красноватого лица медленно сползает краска. — В смысле, ее здесь вообще нет.

— Прошу простить, господин, я, должно быть, забыла.

— И не вспоминали о ее существовании целых полтора месяца?

Отвратительно неубедительный ответ, над которым она не размышляла и лишней секунды. А могла бы постараться. Ведь как-то же хватило ее фантазии на то, чтобы решиться намеренно нарушить все порядки таким, блядь, находчивым образом.

Кухарка принялась суетливо и абсолютно бестолково крутиться в поисках злополучной солонки. За спиной стих рабочий гул. Кухню накрыла напряженная тишина, которая с каждой затянувшейся секундой становилась все тяжелее. Я лопатками чувствовал, как остальная часть прислуги замирает в оцепенении, не решаясь лишний раз вздохнуть. И, кажется, вести о моем приходе даже успели долететь до главной экономки. В дверном проеме бесшумно возникла знакомая фигура, при виде которой на кухне и вовсе воцарилась гробовая тишина.

— Я... — кухарка запнулась. — Я сейчас все исправлю, господин...

Внутри закипало раздражение, остатки самообладания уходили на то, чтобы удерживать на лице безразличие. И ведь это даже не казалось смешным или хоть немного забавным. Мало того, что под крышей дома теперь сновала одна не в меру строптивая кровавая ведьма, отрицающая любые авторитеты, так теперь еще и прислуга возомнила себя в праве вершить личную вендетту за моей спиной. И если своеволие девчонки я еще мог списать на банальное отсутствие воспитания и личную неприязнь, прощать его прислуге я не собирался. Не хватало еще, чтобы хозяйский авторитет подрывала долбаная кухарка.

— Не утруждайтесь, вы свободны, — проронил я ровным тоном и обратился к экономке: — госпожа Мартейн, позаботьтесь о том, чтобы найти более компетентную замену. По крайней мере, того, кто знает, как пользоваться солонкой. — А затем повернулся к притихшим слугам и медленно, чтобы смысл сказанного дошел до каждого, отчеканил: — от вас не требуют личных симпатий, только хорошо выполнять свою работу. Если с таким положением дел вы не согласны, я вас не задерживаю.

Каждый из них принес кровавую клятву сохранять этот проклятый брак и само существование ведьмы в тайне. Переживать о том, что грязные секреты отправятся во внешний мир вместе с кем-то из них, не приходилось. И этого вполне хватало, чтобы не испытывать сильных угрызений совести за каждого покинувшего дом. Тем более за тех, кто посчитал, что может от моего имени указывать ведьме на ее место. Такая прерогатива имелась лишь у меня.

***

Работа сегодня не задалась с самого начала. Бесконечный поток сообщений пестрил тревожными сведениями о том, как неумолимо с каждым днем сдвигается линия фронта. Пускай стычки с ведьмами в последнее время практически сошли на нет, второй, куда более опасный враг, методично и вероломно откусывал все больше и больше территорий. Недавний взрыв корабля в Порт-Марии только лишнее тому подтверждение. И пока кто-то прямо сейчас отстаивал наши границы ценой собственной жизни, я, чтоб его, не мог даже сосредоточиться на несчастных бумагах. Мысли то и дело норовили ускользнуть в другое русло, к менее насущным темам. К ожиданию вечера и новой встречи в терзающей тишине, к тому, как после этого, мы собирались смотреть друг другу в глаза.

В конечном счете, попытки заполнить бреши делами закончились бестолковым созерцанием свинцово-серой гряды облаков, накрывающей поместье. Пальцы безотчетно скользили по холодному металлу браслета. Сегодня он безмолвствовал, по крайней мере, пока. Стоит думать, к окончанию вечера изводящая вибрация начнет вновь пробивать руку до кости. Будто, мать вашу, и без нее не было очевидно, в каких настроениях пребывала ведьма после всего случившегося.

Тревожить браслет могла любая сильная реакция, будь то боль, злость или страх, но быть тому причиной приятного мало. Да и себя теперь приходилось чрезмерно контролировать, чтобы ненароком не передать истинных эмоций через проклятую связующую нить.

Внимание привлекла стопка конвертов с надломленной печатью. Письма из Мидании от семейства Эшворт, несмотря на вполне четкую просьбу от них воздержаться, с завидной регулярностью продолжали приходить. Стоило бы сдержать обещание и просто отдать их адресату, однако… Едва ли содержание этих злосчастных писем поднимет ее дух. Скорее, напротив, только усугубит и без того упаднические настроения. Мысли о том, что оставят после себя послания от семьи, почти отозвались в душе жалостью. На ней я себя и одернул. Не хватало только пропитываться сочувствием к долбаной ведьме. Отдам письма, как только закончится отведенный Редриджем срок для зачатия.

Чтоб меня… Ребенок от кровавой ведьмы… Уж лучше бы я сдох в том поганом храме среди ее сородичей.

Сморгнув остатки наваждения, я потянулся за отброшенным ранее отчетом.

Так за чередой важных и не особо дел день плавно перетек в вечер, а вечер стремительно и неумолимо сменялся ночью. Часы отбили половину одиннадцатого, когда с бумагами на столе было покончено. Спина от бесконечного сидения натруженно гудела, глаза жгло от сухости, а ноги уже не могли найти удобную позицию, чтобы не затекать. На рабочем столе не осталось ни единой причины задержаться еще ненадолго и оттянуть момент.

Руки потянулись к верхнему ящику. Из глубины молча с осуждением на меня смотрела серебряная маска. Эхо выдающегося прошлого. То, кем я когда-то был, до всего этого… Подушечки пальцев холодила рельефная, отполированная до блеска поверхность. Рядом с маской покоился пузырек с бледно-голубой жидкостью. Мое печальное, постыдное настоящее.

«На всякий случай», дипломатично обозначил доктор Редридж. Три капли — чтобы вызвать возбуждение, пять — чтобы от желания потерять рассудок. Принимать это все равно что расписываться в собственном бессилии. Первый порыв, что возник при виде пузырька — швырнуть его в стену. Второй — выпить сверх меры, чтобы отключить воющее под кожей чувство отвращения.

Судя по тому, как все прошло вчера, такой же пузырек Редридж оставил в ее покоях. Она была напряженной, скованной и вместе с тем влажной… Податливой, готовой меня принять. Я зажмурился, что есть силы, пытаясь отогнать наваждение. Во имя Триады и всех Опаленных! Неужели так будет всегда? Ежемесячный торг с собственным телом, которое до последнего волоска не желало эту проклятую ведьму.

Под носом уже стоял запотевший стакан воды. Три бирюзовые капли растворились без остатка. Залпом я осушил стакан и поднялся с места, ощущая, как по напрягшимся мышцам пресса пробирается тепло. На руке едва заметно завибрировал в волнении браслет. Зубы глухо клацнули друг о друга. Стиснув челюсти как можно крепче, я вышел из кабинета. Весь путь к западному крылу и заветной спальне в конце коридора напоминал поход к плахе.

Глава 8

Ода

Он приходил еще три раза. Три мучительных раза. И в каждый из них пропасть между нами расширялась, обнажая новые, доселе неизведанные глубины. Мы не говорили, не тратили на это время, не смотрели друг на друга, и лишний раз старались не соприкасаться. Мысли приноровились взмывать под потолок, едва тело ощущало толчок навстречу. Они отрешенно плавали в складках балдахина, обрисовывая и запоминая каждую деталь. Взору открывались тайные, едва заметные изъяны: царапины и мелкие трещины на деревянных перекладинах, нарушенная симметрия узора на полупрозрачной ткани, серый налет пыли на резном орнаменте балок.

Долго это не длилось, если верить часам, хоть порою миг казался вечностью. И каждый раз все проходило по одному сценарию: скрип двери, шорох одежды, влажные звуки столкновения двух тел и тяжелая поступь удаляющихся прочь шагов. А затем тишина — громкая и одинокая.

— Вы совсем не притронулись к еде.

Уна едва различимым светлым пятном порхала по комнате, доводя строгий порядок до идеального. Несколько платьев, которые я отказалась сегодня надевать, она с дотошностью разглаживала на вешалке, прежде чем убрать обратно в гардеробную.

— Нет аппетита.

— За четыре дня вы почти ничего не съели, не говоря уже о том, что ещё ни разу не выпили снадобья доктора Редриджа. Так нельзя. Вам нужны силы.

Как раз их на ответ у меня и не хватало.

После того непредвиденного эффекта, что я получила от склянки с бледно-голубой жидкостью, притрагиваться к другим флаконам не возникало ни малейшего желания. И даже если Уна на свой страх и риск пыталась подлить что-то из запасов Редриджа мне в еду или напитки тайком, успехом ее предприятие не оборачивалось.

Хоть еда после того разговора с Корвином и стала вдруг на порядок вкуснее, убедить организм в том, что ему жизненно необходима пища, никак не удавалось. Кажется, за прошедшие дни он попросту сдался. От одного запаха мяса язык приставал к небу, а мышцы живота сжимались, выталкивая содержимое желудка обратно. И, благослови Богиня, если так проявляла себя заветная беременность. Хоть по всем известным мне правилам для подобных симптомов прошло слишком мало времени.

С прошлой ночи от Корвина не было никаких вестей. Если не считать дрожи в железном браслете, что оставалась после каждого его ухода. Разверзшаяся за эти дни пропасть отбивала всякое желание видеть его, слышать о нем или хоть как-то вспоминать. Возможно, новый порядок общения в виде обязательных встреч раз в месяц не так уж и плохо ложился на наш брак.

Но стоило только аккуратно коснуться этих мыслей, как голос Уны развеял мираж:

— Вам письмо. От вашей сестры.

Все, как он и обещал — через пару недель. Этот полный великодушия жест больше походил на откуп, поощрение за прилежное поведение в постели, отчего становилось откровенно гадко. Но даже невзирая на грязную подноготную, рука уже тянулась в ожидании заветного письма.

— Я отдам вам его, как только вы съедите завтрак.

Я удивленно воззрилась на служанку.

— Это что, шантаж?

Ей с большим трудом удавалось держать себя в руках и притворяться, будто голосок не дребезжит в напряжении. Похвальная храбрость для маленькой ящерки.

— Если только так можно убедить вас поесть, — кивнула она. — Вы сами не оставляете мне выбора.

Говорила она на полном серьезе и подкрепляла слова воинственной позой, важно уперев руки в бока. Похоже, спорить с ней было и правда бесполезно.

— Что ж…

Я окинула взором поднос с завтраком, выискивая в бурном разнообразии еды что-то, на что не пришлось бы тратить слишком много времени. В рот уместилось два вареных яйца. Жевать пришлось всухую и без особого аппетита, проталкивая их в себя при помощи стакана воды.

— Довольна? — С набитым ртом говорить едва получалось.

— За месяц вам пришло несколько писем, если быть до конца откровенной. Просто пообещайте, что, если я отдам вам все сразу, вы не будете отказываться от еды. И от снадобий.

— Я не стану заталкивать в себя эликсиры и не думай меня заставлять, — ответила я с возмущением, но, поумерив пыл, решила, что проще будет пойти на компромисс. — Давай договоримся. Я обещаю съедать все, что ты принесешь. Но не до конца. На моей родине у коней порции меньше, чем ваши…

— Все из-за огня внутри.

Да, разумеется, драконий метаболизм. Немалое количество энергии уходило на поддержание той жаркой субстанции, что текла по их венам, врачевала раны и делала их такими выносливыми. Должно быть, на их фоне я казалась крохотной птахой, которой для насыщения хватает и несколько зерен в день.

Как и следовало ожидать, насильно утрамбованный завтрак отзывался теперь легким чувством тошноты. Но для Уны я постаралась выдавить как можно более убедительную улыбку, чтобы та сподобилась, наконец, отдать мне заветные письма.

— Я вернусь через пару часов, — ответила она, выуживая из глубокого кармана стопку, перехваченную атласной лентой, и один сложенный вдвое листок, — помогу подготовиться к прогулке, если вы не передумаете. Сегодня на улице очень морозно.

Будь за окном даже смертельный холод, от которого в полете разбиваются птицы, я бы все равно пошла. Хотя бы потому, что брожение по заснеженному саду хоть немного развеивало чувство скуки. В моем нынешнем положении существовало не так уж и много дел, которыми можно было забить часы свободного времени: занятия языком, попытки перевести книги по медицине и прогулки.

От скупого однообразия начинало мутить, хотя, быть может, все дело в беременности. Наверняка мог сказать только Редридж, чей визит был запланирован на эти выходные.

Нетерпение толкало подхватывать и вытаскивать письма из вскрытых конвертов раньше, чем за Уной успела закрыться дверь. Разумеется, до меня их уже читали, выискивали стратегически важную информацию или тайный ведьмовской шифр. Один лишь тот факт, что этим Корвин лишал меня остатков чего-то личного, проталкивал по венам густую, ядовитую субстанцию из гнева и негодования.

Из первого конверта хлынул запах мяты, мелиссы и зверобоя, запах дома, от которого сердце со скрежетом пропустило удар.

«Милая Ода,

Не беспокойся о произошедшем, все мы живы и вполне здоровы. Нам удалось выбраться без серьезных последствий».

Под кожей прокатилось чувство облегчения. Я даже выдохнула, на миг прикрывая глаза. Красивый почерк сестры, такой уверенный и такой родной, невольно растягивал губы в широкой улыбке. Кажется, то была первая искренняя, счастливая улыбка за прошедший месяц.

«Понимаю, что в такое неспокойное время не стоит надеяться на то, что мы сможем полноценно поддерживать связь, и все же хочется верить, что у тебя получится в скором времени найти возможность нас навестить. Я очень скучаю по тебе».

— И я по тебе, — тихо сорвалось с губ.

В стесненном положении, которое вынуждало тщательно выбирать слова, сестра рассказывала обо всех, даже самых незначительных событиях, которые не подвергали нас опасности быть уличенными в страшном предательстве. О капризных цветах в нашем саду, не желающих вовремя уходить в спячку, о погоде, о самочувствии родителей и прислуги, о празднике начала зимы, который впервые в жизни я пропустила. О последнем она вообще отзывалась крайне сдержанно, будто пытаясь пощадить мои чувства.

В окончании письма Сага отдельным абзацем вывела в качестве прощания:

«Обстоятельства не позволяют рассказывать мне о многом, и я не вправе требовать того же от тебя, но дай знать в ответном письме, что с тобой все в порядке и ты пребываешь в здравии».

Уголки глаз защипало от слез.

Моя семья дома, в безопасности, в привычной обыденной суете занималась привычными обыденными делами. Отец, застегиваясь на все пуговицы, уходил ранним утром в госпиталь, мать хлопотала со старыми служанками по дому, Сага сидела до обеда за учебниками, а после шла помогать отцу. Вечером они собирались в уютной, крохотной столовой за ужином и обсуждали прошедший день. Все вместе. Без меня.

За рутину, которая раньше казалась до боли унылой, сейчас я бы отдала все, что у меня было. Что угодно, лишь бы не сидеть в этой несуразно огромной комнате изо дня в день, ожидая, когда Матерь Ночь сжалится надо мной и благословит несчастным ребенком.

Смахнув со щеки предательскую соленую дорожку, я принялась за следующее письмо. Его содержание мало чем отличалось от первого: обстоятельные и долгие описания будней сменялись рассказами о погоде и редкими заметками о самочувствии каждого члена семьи. Последнее сообщение из дома, однако, изрядно отличалось от остальных. Вместо убористого почерка сестры меня встретили витиеватые, выверенные буквы, написанные рукой матери.

«Дорогая Одилия!

Мы пребываем в полном здравии.

Пишу, чтобы сообщить новости. Отец получил неожиданное предложение из столицы, и мы сочли его слишком выгодным, чтобы отказываться. В Ренсе мы присмотрели вполне приличный особняк в тихом районе, не чета нашему старому, тесному домишке. Сага уже обжилась: у нее теперь отдельная гостиная, ванная и своя гардеробная.

Отцу предложили место в городской больнице, но он решил воплотить давнюю мечту и открыть частную клинику. Спрос на хороших врачей в столице огромный, так что дела идут прекрасно. К нему уже записываются некоторые особы из знатных семей. Он наконец-то стал получать признание, которого заслуживал все эти годы.

Я, как ты и сама прекрасно понимаешь, теперь целиком погружена в обустройство дома и светскую жизнь. Внезапно навалилось столько обязанностей, что порой не хватает лишней пары часов в сутках. Сага тоже не скучает — она помогает отцу в клинике. Говорят, у нее настоящий талант к врачеванию. Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь.

Надеюсь, ты не в обиде, что мы не известили тебя о переезде заранее. Все случилось так быстро, а лишняя огласка нам ни к чему — мы все прекрасно осознаем всю щепетильность нового положения. Соседям мы без подробностей сообщили, что ты вышла замуж и перебралась жить в дом супруга на юге, дабы избежать неудобных вопросов.

Будет лучше, если ты продолжишь писать на старый адрес в Вилльеран, оттуда письма будут пересылать нам раз в месяц вместе с остальной почтой. Так спокойнее для всех.

Береги себя. Дай знать, если случится что-то действительно важное.

Мама»

По мышце, качающей кровь в груди, словно беспощадно проехались острой бритвой. Холодным, официальным тоном матери в пору было остужать ярко полыхающие камины. Понимала ли она вообще, сколько злобы и жестокости таили ее слова?

Она же буквально вычеркнула меня из новой, счастливой жизни. Жизни в достатке и процветании, о которых так страстно грезила. Жизни, в которой не оказалось места для старшей дочери, ведь та уже успешно отыграла роль племенной кобылы. В отличие от Де Найтов моя семья ничем не рисковала, сделка выгоднее некуда: необъятный запас золота, кровавая клятва, обещающая защиту от преследований, и возможность обезопасить себя всего лишь одной простой фразой «она вышла замуж и уехала от нас».

«Возможно, именно она продолжит дело семьи, раз уж ты выбрала иной путь»...

Глаза зажмурились с такой силой, что под веками начали расплываться разноцветные кляксы. Я выбрала… Я выбрала этот путь? Я решила, что поступление в академию и карьера целителя для меня более не приоритетны. Я захотела вступить в кощунственный брак с нашим врагом и терпеть эти молчаливые, унизительные случки каждый месяц до тех пор, пока мое чрево не наполнится жизнью. Я, а не родители!

«Дай знать, если случится что-то действительноважное».

— Проклятье!

В треске магии, стремительно расползающейся по комнате, слышались отголоски обиды и злости. То, что так долго капля за каплей наполняло все полтора месяца тело, принялось вдруг выплескиваться наружу, топить без всякой жалости и перекрывать кислород. Разум захлебывался в ощущении тотального, беспробудного одиночества. Ядовитого и жгучего, словно самая едкая кислота.

Я сделала это ради сестры. Я сделала это ради всей семьи. Ради того, чтобы они были в безопасности. Я пожертвовала своей свободой ради званых ужинов и просторных комнат, ради эгоистичного желания отца обрести признание и глупой мечты матери поправить положение в обществе. Ради Долбаных фарфоровых чашечек и столового серебра, ради шелков, драгоценностей и дешевой зависти окружающих.

Спазм скрутил тело прямо на полу, сжал его в кокон, вокруг которого густел и уплотнялся воздух. Взмокший лоб уперся в прохладный паркет. Трясущиеся руки безотчетно скребли по деревянному волокну, будто в надежде зацепиться хоть за один спасительный выступ, чтобы не сорваться.

Дышать. Нужно дышать. Глубоко и ровно. Дышать и не думать.

Если сорвусь, на месте комнаты останутся руины. Насыщенный концентрат магии в таком количестве непременно изуродует мое тело. А ведь все они в последнюю очередь хотят, чтобы этот ценный сосуд повредился.

Дышать и не думать. Дышать.

Сага в порядке. С Сагой все хорошо. Она станет целителем вместо меня. За нас обеих. Из нее выйдет прекрасный целитель. С ней все хорошо, а я… Я переживу. Должна пережить.

Дышать. Не думать.

Понемногу, с неохотой треск начал терять громкость и сходить на нет. Густую субстанцию воздуха разбавил легкий сквозняк, шмыгнувший под дверь из просторного коридора. С каждым новым вдохом крик в глотке стихал, оставляя после себя пустоту. Корвину определенно стоило попросить отца заклеймить меня еще и Урдусом — руной, что блокирует большую часть магии — чтобы я не натворила глупостей. Странно, что они упустили столь важный момент. При мыслях об этом взгляд инстинктивно метнулся к сложенному вдвое листку. Явно не очередное послание от драгоценных родителей, скорее уж от другого нежеланного члена семьи.

Пальцы сгребли записку с пола и со злостью развернули, едва не разорвав ту пополам. Интересно, что понадобилось ему на сей раз?

«Хочу видеть тебя сегодня за ужином. Отказы не принимаются».

Едва угаснув, гнев вспыхнул с новой силой. И это пламя ощущалось куда холоднее, куда опаснее, ведь оно не мешало думать. Решение о том, что делать с этим ценным указанием, пришло моментально, едва кольнув булавкой затылок.

Ноги понесли меня по темному коридору к лестнице — вниз, на поиски этого самовлюбленного ящера. Четкий план не встречаться с Корвином лично весь следующий месяц на глазах рассыпался в пыль. Своими идиотскими приказами он сам не оставлял мне иного выбора, кроме как выбраться за пределы западного крыла и широкими шагами влететь на запретную территорию центральной части дома.

На просьбы рассказать, где сейчас их господин, пойманные посреди коридора слуги испуганно мялись и уходили от прямого ответа. Хоть какую-то ценную информацию удалось выбить из щуплого лакея с огромными карими глазами и веснушками на пол-лица. И, кажется, на сей раз мой акцент совсем не помешал ему уловить угрозу, сквозящую в каждом слове.

— Хозяин велел его не беспокоить, — попытался убедить мальчишка. — Он не любит, когда его отрывают от тренировок.

— Хозяин переживет, — с нажимом надавила я, стискивая от злости челюсти. — Веди к нему.

Большое, залитое теплыми лучами солнца помещение с непривычки ослепило ярким светом, стоило только перешагнуть порог. Все необъятное пространство оказалось заставлено тренажерами и спортивными снарядами, о чьем назначении оставалось только догадываться.

Звук шагов мигом разнесся по залу. Глухие, напористые удары по боксерской груше внезапно оборвались, заставив ту беспомощно качаться на металлическом крюке. Корвин замер, не оборачиваясь. На широком полотне спины под взмокшей кожей напряженно сошлись лопатки. Мое появление явно застало его врасплох, да так, что вместо ожидаемой колкости он, тяжело дыша, с молчаливым удивлением уставился на меня с другого конца комнаты.