Дом гнева

Мои слова могли показаться излишними и даже откровенно грубыми, но доктора мой враждебный тон, похоже, ничуть не задевал.

— В общем и целом, да. И вы можете приступить к этому ответственному делу прямо сегодня.

Сегодня? Прямо сегодня… Я знала, что оттягивать и дальше уже не получится и все же в душе невинно теплилась надежда, что это не произойдет настолько скоро. Кажется, теперь ясно, откуда в последнем письме взялся этот вежливый тон и предложение отужинать вместе. Доктор Редридж выудил из саквояжа внушительную батарею флаконов всевозможных размеров и форм и щелкнул застежками. Прежде чем покинуть комнату, он обратился ко мне:

— Часть снадобий нужно будет принимать в первую половину цикла, часть — во вторую. Еще часть — непосредственно за несколько дней до контакта, чтобы повысить шансы на успешное зачатие. Остальное можно пить в качестве тонизирующих добавок, чтобы ваш организм ни в чем не нуждался. Я оставил вам подробную инструкцию по применению. Пожалуйста, ознакомьтесь с ней. И еще, — спохватился Редридж, выхватывая из общего разнообразия флаконов самый крохотный, — в первый раз это может быть крайне болезненно, поэтому вот.

Он поставил склянку с бледно-голубым содержимым на прикроватный столик.

— Принимать лучше за полчаса до контакта, не больше трех капель на стакан воды. Это… поможет минимизировать неприятные ощущения.

Последние слова эхом отдавались в затылке. Насколько неприятными будут ощущения, если без зелий в таком ответственном процессе никак не обойтись?

— Я знаю, у вашего народа не принято желать удачи, ведь это гневает богиню. — Доктор стукнул каблуками туфель друг о друга и вежливо поклонился на прощание. — Но все же желаю удачи.

***

Куски еды медленно, почти со скрежетом пролезали вниз по пищеводу. В отличие от того, что ежедневно приносила мне на подносе Уна, это хотя бы можно было разжевать и проглотить без чувства отвращения. Но аппетита, как и желания находиться здесь, совсем не было. До нелепости огромная столовая, утопленная в глубине дома, с этим длинным каменным столом больше напоминала храм для отступников с жертвенным алтарем по центру. Бездушный белый мрамор, покрытый сетью черных жил, отдавал могильным холодом. Прогреть его не могли даже три жарко растопленных камина. Неудивительно, что чувство угнетенности и одиночества медленно разъедало изнутри, пока длился весь этот спектакль под названием «семейный ужин».

— Надо же, у вашей еды бывает вкус, — равнодушно отметила я, разглядывая наколотый на вилку кусок отбивной. — А я уж думала, в империи соль на вес золота. Как и хорошие кухарки.

— Боюсь спросить, чем ты питалась в своей стране, если наша еда кажется тебе безвкусной, — в тон мне отозвался Корвин.

— Не делай вид, что сам не приказывал подавать мне несъедобную дрянь каждый день. Ведь это так по-взрослому.

— Не понимаю, о чем ты.

Я заскрежетала зубами от раздражения. Разумеется, не понимал. Должно быть, ему, как и прислуге, было слишком сложно разбирать мой мерзкий, неблагородный акцент. И такое отношение только сильнее укореняло чувство, будто негласный бунт всех обитателей особняка происходил под его чутким руководством.

— Как продвигается изучение нашего языка?

Вопросы Корвин задавал экономно и крайне взвешенно, словно вальсировал на минном поле. Большую часть времени он и вовсе старался молчать, чем только методично повышал градус неловкости.

— Могло быть и лучше, — сухо ответила я, — если бы не ваши глаголы.

— Что не так с нашими глаголами?

Терпкий глоток вина на миг развеял застрявший внутри холод.

— Видимо, вы не слишком жалуете правила, если на каждое из них у вас по сотне исключений.

В ответ послышалась усмешка. Такая же бездушная и абсолютно фальшивая, как и весь этот проклятый ужин.

— Да, наш язык требует чуть больше стараний, чем миданский.

Нож со скрежетом проехался по тарелке, когда руки попытались пустить раздражение на разделывание отбивной. Куда же без бахвальства и попыток придать важности вещам, которые вообще лишены смысла.

— Странно даже, — отметил Корвин, отпивая из своего бокала, — а твой отец уверял, что ты прекрасно знаешь риаданский.

Если мы оба хотели дожить до конца трапезы без серьезных увечий, стоило бы просто оставить его замечание без внимания, что я и сделала. Вскоре огромное, тонущее в полумраке помещение вновь заполнила тишина. Треск поленьев в камине едва рассеивал общую атмосферу меланхолии и откровенной скуки.

— Все это обязательно?

Вопрос вырвался наружу по чистой инерции. Смятение, написанное на лице Корвина, вынудило меня вновь открыть рот и растолковать вопрос:

— Этот ужин, неловкое молчание… Нам обязательно это делать перед… — я подавилась словами, тяжело втянула открытым ртом воздух и продолжила: — Проклятой консумацией.

Куда милосерднее было бы, если бы я вообще не видела его лица при свете ламп. За месяц, что мы провели порознь, его черты почти стерлись из памяти. В темноте под покровом ночи несколько минут унижений могли бы стать чуть менее невыносимыми, если бы не весь этот идиотский официоз и непонятное мне желание наладить контакт таким странным образом. Да и нужно ли было его налаживать?

Он неторопливо отодвинул от себя тарелку и потянулся к салфетке, упрямо глядя куда угодно, но не на меня. В простой белой рубашке с рукавами, закатанными по локоть, издали Корвин даже напоминал обычного смертного. Без раздражающего высокомерия, без драконьей напыщенности — уставшего, ссутуленного под весом проблем человека. Отблески пламени играли в его золотых волосах, роняли тени на лицо и обрисовывали бледные росчерки шрамов на левой руке.

Всего на мгновение за идеальным фасадом показался истинный облик моего мужа. Но мираж быстро рассеялся, и на смену ему вернулась маска гордыни.

— Мне хотелось удостовериться, что ты в курсе, как это происходит.

Я давно оставила попытки осилить драконью порцию мяса, а если бы и продолжила, непременно подавилась бы от этой небрежно брошенной фразы.

— А что, у вас, драконов, процесс спаривания проходит как-то иначе?

Анатомия их половых органов мало чем отличалась от нашей. Разве что бедра у дракониц были значительно шире на случай появления детей с заложенными отростками крыльев. Мужчин драконов от ведьмаков и вовсе отличал разве что размер достоинства, но и это, вполне возможно, могло оказаться обычным мифом.

— В любом случае, — как можно спокойнее ответила я, пытаясь сдержать дрожь в голосе, — мое дело за малым.

То, что происходило между мной и одним парнем из соседнего дома вдали от посторонних глаз, больше походило на ребячество. Он слюняво и не особо умело шерудил языком у меня под юбкой, иногда включая в процесс пальцы, отчего и сам быстро и без моего участия достигал разрядки. Затем со счастливой улыбкой он поспешно натягивал штаны и просил никому о случившемся не рассказывать. На полноценный опыт это не тянуло, и потому, к своему большому разочарованию, мужу я доставалась практически нетронутой. Как боевой трофей.

Возможно, я слишком громко думала, возможно, мысли о неудавшемся опыте и без этого были открыто написаны на лице, но со стороны Корвина донеслось внезапное:

— Знаешь, мне ведь наплевать, был ли у тебя кто-то до меня.

Слова ударили больнее пощечины. Прозвучало как обвинение, прикрытое напускным безразличием.

— Тогда зачем спрашивать, если для тебя разницы нет? — со злостью вырвалось в ответ.

Корвин предпочел схватиться за бокал, чтобы утопить слова в вине. Я поступила тем же образом.

— Забавно, как складывается порою жизнь, — наконец отозвался он, отстраненно глядя в ярко полыхающее пламя камина, — не думал, что свяжу жизнь с гребаной ведьмой.

Под кожей от его слов змеями расползлась обида. Будто я выбирала эту участь, будто правда хотела выйти за него. Где-то за горами на полях брани наши народы уничтожали друг друга в кровавых столкновениях, пока я сидела здесь, в этой уродливой столовой, и с трудом искала слова для диалога с напыщенным драконом.

— Не думала, что по вечерам буду обмениваться любезностями с мясником.

Взгляд льдисто-голубых глаз полоснул по щеке. Напускное равнодушие на лице Корвина смыла волна обжигающе холодной ярости, от которой стало откровенно не по себе.

— Ты ничего. Обо мне. Не знаешь, — процедил он сквозь крепко стиснутые зубы.

На языке загорчила тревога с кислым привкусом вина. Кончики пальцев начало сводить от скапливающейся магии, которая отчаянно пыталась теперь найти выход. Тело стремилось уйти от разговора, закрыться невидимым щитом, но разум сопротивлялся…

Отчаянно не хотелось, чтобы Корвин учуял мое волнение.

— А есть что-то еще? — выдохнула я как можно более безразлично.

Уголки его губ нервно дернулись. Он склонился вперед, опираясь на локти, и тихим, угрожающим тоном протянул:

— Если все именно так, как тебе рассказывали, неужели не страшно?

Страшно. Страшно так, что руки до лопаток сводило от желания сбить его с ног волной магии и выбежать прочь. Сидеть и выдерживать на себе его пристальный взгляд — совсем не то же, что обмениваться колкостями через бумагу. Чернила не передавали всей той мощи, что хранило его тело — сильное, жилистое, закаленное боями и постоянными тренировками. Последней линией обороны служила принесенная им клятва, за которую я отчаянно пыталась теперь спрятаться, лишь бы не сознаваться в том, какой ужас он наводил одним лишь своим присутствием и нарочито вежливым тоном.

— Ты не сможешь причинить мне вред.

— Физический — нет, не смогу, — согласно кивнул он, но угроза из голоса никуда не делась. — Благо, у меня богатая фантазия.

— Брак с имперским палачом не переплюнет ни одна твоя идея.

Крепко сжатый кулак с грохотом опустился на мраморную столешницу, пуская по ней сеть трещин.

— Я не убивал тех ведьм!

Выплеск магии инстинктивно, без всякого контроля вырвался наружу. Бокал рядом с Корвином разлетелся на мелкие осколки, брызгая каплями вина на одежду. Почти одновременно мы подскочили на ноги и замерли друг напротив друга, приготовившись к атаке. Треск поленьев перекликался с треском магии. Гулкий утробный рык подкрадывался из грудной клетки Корвина, почти вырываясь наружу. В глотке надсадно клокотало сердце, в висках пульсировала боль. Каковы мои шансы против него в открытом столкновении?

— Я не голодна.

Больших усилий стоило просто отбросить на пустую тарелку салфетку и, выпрямив спину, молча двинуться к выходу. Губы так и пекло от желания наколдовать себе щит. Клятва не позволила бы нам нанести друг другу сильный вред, но это совсем не значило, что поворачиваться к нему спиной было легко.

— Ужин еще не окончен, — прогремел позади голос Корвина.

Еще тяжелее было проглотить подступающий яд и сквозь стиснутые зубы ответить:

— Мне нужно подготовиться к предстоящей ночи. Если только ты не собираешься взять меня силой прямо на этом столе.

Лицо Корвина от этих слов заметно побелело и, кажется, даже приобрело нездоровый зеленоватый оттенок. Не дожидаясь последующей реплики, я вылетела прочь из комнаты. Едва за спиной захлопнулись двери, из груди пташкой выпорхнул предательский нервный вздох.

Глава 6

С гор медленно стекали холодные сумерки. Последствия ссоры еще отзывались в венах остаточным жаром, но даже это не спасало от мелкой, разбивающей дрожи. Он сказал, что не убивал тех ведьм, более того, кажется, его всерьез оскорбило мое обвинение. Линии глубоких трещин на столе твердили, что это может оказаться правдой, что он… Богиня, нет! Я не стану искать оправданий для его поведения. По крайней мере, не сегодня.

Единственным источником света в моих покоях сегодня служил камин. Чем ярче горел огонь, тем глубже становились вокруг тени. Оно и к лучшему. Темнота скроет уродство происходящего. Одну руку тяготил откупоренный флакон, оставленный Редриджем перед уходом. Вторая сжимала опустошенный стакан. Не больше трех капель за раз, так он сказал. Сам эликсир не имел ни вкуса, ни запаха, да и особого эффекта в теле я не ощутила.

О том, что вот-вот должно случиться, я пыталась не думать. Пыталась и терпела крах. На чем бы ни старалась сосредоточиться одна часть сознания, другая — та, что на повторе прокручивала тревожные мысли — вопила вдвое громче. Хотелось от всей души садануть себя по голове, лишь бы вытряхнуть назойливый шепот, требующий подскакивать с места и беспокойно метаться по комнате.

Вскоре после ужина в комнате появилась Уна и, чуть краснея, сообщила, что поможет подготовиться. В руках у нее покоились свежие полотенца, корзинка с душистыми маслами и острое лезвие бритвы, при виде которого весь с трудом утрамбованный ужин запросился наружу.

— Зачем это? — с затаившимся негодованием прошипела я.

— Так принято, — отозвалась Уна и я готова была поклясться, за эти слова она испытывала стыд. — Наших женщин специально готовят к первой ночи, это целый ритуал очищения. Да и… — она запнулась, опустив взгляд, — ко всем последующим ночам с господином тоже.

На языке вертелись ругательства с привкусом желчи. Вот, значит, как… Меня надлежало лишить всех волос ниже шеи, залить ароматическими маслами и положить к ногам хозяина, чтобы тот чувствовал чуть меньше отвращения, когда будет ко мне притрагиваться. Будто стоит ему ощутить малейшее несовершенство на коже и весь боевой настрой тут же собьется.

— Я не драконица, обойдусь и без этого.

Уна подняла на меня умоляющий взгляд. Конечно… Конечно, мой отказ не рассматривался как весомый аргумент против всего происходящего. Когда вообще кого-то в последний раз искренне интересовало мое мнение? Наружу, сквозь воющее чувство безнадеги вырвался тяжелый вздох:

— Убери бритву, она не понадобится.

О лишней растительности на теле я позаботилась еще лет в семнадцать, когда стащила у мамы гримуар и отыскала в нем подходящий рецепт. От проклятой мази с ядом квибера боль была такой, что хотелось снять с себя кожу. Волдыри и покраснения сходили с тела еще пару месяцев, зато вопрос гладкой кожи был навсегда закрыт. Теперь едва не выть хотелось от досады. Я сделала ровно то, чего от меня ожидали, сама того не понимая, и это до слепящей ярости бесило.

— Я налью ванну, — с видимым облегчением кивнула Уна и поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Количество всевозможных отдушек и пряных масел, щедро разбавленных в воде, не принесло ничего, кроме страшной головной боли. После водных процедур Уна с крайней педантичностью разгладила каждую прядь на моей голове щеткой и помогла облачиться в ночную сорочку. Шелковую, с кружевами, вопяще-вычурную и обтягивающую. Со мной Уна старалась не разговаривать, да и в глаза смотреть опасалась, возможно, догадываясь, какие слова вертятся у меня на языке.

Оставшись в комнате в одиночестве, я поспешила распахнуть настежь окно, чтобы выветрить злополучный запах отдушек и масел. Холодный зимний воздух мазнул по распаренной коже и ненадолго привел в чувство. Отчего-то страшно захотелось выпорхнуть в окно вместе с ветром, но проклятый железный браслет на руке вынуждал послушно закрывать деревянные створки и плотно запахивать шторы. В конечном счете бесконечные хождения по комнате закончились у изножья кровати. Я тяжело навалилась на высокий матрас и принялась барабанить пальцем по покрывалу в так секундной стрелки каминных часов. Осознание, что именно таила в себе загадочная склянка доктора Редриджа, начало медленно доходить до сознания вместе с новыми ощущениями в теле.

Мягкая ткань ночнушки натянулась на заметно потяжелевшей груди, на что ощутимо реагировали напрягшиеся соски. Низ живота настойчиво потянуло. Кожа и вовсе, словно истончившись до предела, стала остро чувствовать любое колебание воздуха. К щекам прилила кровь. Вот, значит, каким способом он решил облегчить неприятные ощущения… Возбуждение, смешанное с чувством стыда и отвращения, отзывалось предательской пульсацией внизу. И чем яростнее мозг стремился стереть из памяти взбешенное лицо Корвина, вставшее перед глазами, тем сильнее стягивалась внутри невидимая пружина. Сознание под действием эликсира переставало различать ненависть и желание.

Проклятый драконий доктор.

Я гулко втянула ртом воздух и зажмурилась. Сердце бешено громыхало в ушах. Нужно успокоиться, взять себя в руки, выдохнуть… Вдохнуть… И снова выдохнуть… И так до тех пор, пока не кончится действие проклятого зелья.

Стрелка часов перевалила за полночь. Палец все продолжал отбивать ритм в такт непрерывному тиканью. Хотелось бы верить, что сегодняшняя ссора отбила у Корвина всякое желание появляться в моих покоях. Но скромная надежда на то, что он попросту передумал и сегодня уже не появится, вскоре беспощадно разбилась об открывшуюся дверь. Кожа ощутила его появление первой — враждебную волну холода, хлынувшую из коридора. Затем и до ушей донеслись тихие, тяжелые шаги. Набраться смелости, чтобы просто обернуться и взглянуть ему в лицо, я отчего-то не могла. Тишина между нами больше походила на пытку. Он раздражающе медлил у входа, я стискивала в кулак покрывало и невидяще созерцала открытый огонь.

Нарушить затянувшееся молчание я решилась первой:

— Прости. Я не должна была так реагировать.

По правде говоря, виноватой я себя не считала, во всяком случае, не до конца. Но умение вовремя поступаться гордостью и делать первый шаг всегда ценилось в моей семье выше принципов. Широкие плечи в свежей рубашке заслонили от меня свет камина. Тени скрывали черты лица и его выражение было теперь абсолютно нечитаемым.

— Да, не должна, — послышался равнодушный упрек.

Было бы глупо надеяться на ответные извинения. Драконы слишком горды для того, чтобы их приносить. Его присутствие в такой опасной близости отзывалось во всем теле короткими, болезненными импульсами. Как и тогда, у алтаря, хотелось невольно отстраниться, выкрасть спасительное пространство. Страх закладывал уши и тугой удавкой стягивал горло. В момент, когда настала пора действовать, тело застыло в оцепенении.

Кажется, я даже не дышала, когда его руки без всяких усилий подхватили меня под бедра и усадили на кровать. Время взаимных колкостей истекло, да и слова для них закончились. По спине прокатился озноб, едва он втиснулся меж разведенных ног и стянул податливую ткань сорочки с коленей к животу. Прикосновения Корвина я едва ощущала, даже чувствительной до последней поры кожей. Кажется, он старался сократить телесный контакт до возможного минимума. Все это было ему в равной степени ненавистно, и мне не требовалось видеть его лицо, чтобы это подтвердить.

Сбивчивое, горячее дыхание скользило по оголенным ключицам и шее. В глубоком разрезе его рубашки часто вздымалась сильная, мускулистая грудь. Пружина внутри со скрежетом затянулась еще сильнее. От этой вынужденной близости воздух между нашими телами сгущался и тяжелел, словно я пыталась вдохнуть ядовитые пары ртути. Не в силах больше терпеть, я просто отвернулась и покорно опустилась на покрывало.

Не так я представляла себе первый раз. Не в этой неловкой, напряженной тишине, не в тысячах лиг от дома в самом сердце риаданской империи, и не с ненавистным драконом, чьей женой стала не по своей воле. Первый аккуратный толчок навстречу яркими искрами вспыхнул перед глазами. Тело на внезапное вторжение ответило спазмом, сжимающим мышцы, пока те не стали каменными.

Вдох и выдох. Сопротивляться нельзя, только сделаю хуже.

Перед глазами живо рисовался образ тряпичной куклы — мягкой, покорной и бесформенной. Я должна была стать ей, если не хотела затягивать процесс. Второй толчок, более напористый, более смелый, отозвался внутри чувством стеснения и наполненности. Непривычное, давящее ощущение, которое доставляло дискомфорт. Боли, однако, не было, только чувство стыда и усталости. Хотелось поскорее с этим покончить.

Попытки отстраниться от происходящего медленно, нить за нитью вытягивали сознание из тела. Лишенное оболочки, оно метнулось в дальний угол комнаты и тихо затаилось в ожидании. Ни чувств, ни желаний, одна оголенная суть. Молча оно наблюдало за всем со стороны. Видело крепкую, облаченную в домашнюю рубашку спину, оголенные девичьи ноги, опирающиеся на изножье кровати, мужские, сильные руки, стискивающие покрывало в кулак. Вынужденное столкновение двух тел было лишено страсти и больше походило на добровольную взаимную пытку.

На последних толчках я ощутила чужое нарастающее нетерпение. Пара затянувшихся секунд — и напряжение внутри оборвалось иссушающей пульсацией. И, кажется, на этом все. Корвин резко отстранился и без лишних слов широкими шагами вылетел прочь из комнаты.

Сознание по крупице возвращалось в тело. Легкое покалывание в пальцах, стеснение в груди, запах смолы и лавандовой отдушки в носу. Я вновь чувствовала, как грудная клетка расправляется от каждого вдоха, а соски продолжают реагировать на мягкую ткань, как расходится кровь от затекших ног и как капли семени щекотно скользят по внутренней стороне бедер. Все казалось таким реальным, таким пугающе настоящим, а мозг все никак не желал принимать мысль, что это тело мое. Теперь оно казалось чужим, грязным, испорченным, и находиться в нем было невыносимо.

Я перевалилась на бок, обхватила себя руками и спрятала лицо в покрывало. Слез не было, одно только разъедающее душу чувство опустошения.

Глава 7

Корвин

Мимо проносились десятки нарисованных лиц — угрюмые, властные, уродливые и раздражающе красивые. Все, как одно, смотрели с портретов с осуждением, а гребаный коридор все не заканчивался. Воздух в лёгких сгорал быстрее, чем они успевали как следует расправиться. На руке назойливо вибрировал железный браслет. Сорвать бы его, швырнуть в дальний угол, а лучше расплавить, стиснув в кулак. Сил на это уйдет немерено, но воли точно хватит. Плевать, даже если ради того, чтобы его снять, придется переломать себе все кости на запястье.

Перед глазами распластанное, безвольное тело: пустой отрешенный взгляд, белая, лишенная оттенков кожа, сухие губы, бесшумно хватающие воздух. Как ни хотелось за все проведенные рядом с ней недели сбить эту раздражающую спесь, от такой покорности и смирения к горлу подкатывала желчь.

Она не сопротивлялась, даже не предпринимала попыток. И это ее проклятое молчание било под ребра больнее любых слов. Куда же делась вся хваленая ведьмовская бравада? Куда делся вызов во взгляде? И почему после всего случившегося тошно только от самого себя?

«Не думала, что по вечерам буду обмениваться любезностями с мясником». Голос Оды, полный обиды и ненависти, ядом въедался в мозг.

Лабиринт коридоров и бесконечных лестниц окончился глубоко под землей. Здесь не водились слуги, не трещали камины, не ослепляли лампы или солнечный свет. За тяжелой дверью скрывался грот с огромным каменным бассейном и водой, стекающей сюда из природных источников. Под кожей кипела кровь, все яростнее и ощутимее. Если не остыну, если не останусь хоть на мгновение один, в тишине и прохладе…

«Брак с имперским палачом не переплюнет ни одна твоя идея».

Наплевав на все, я спустился по скользким ступеням купели как есть, в одежде. На каждый шаг вода с недовольством шипела и принималась бурлить, взмывая в воздух лентами пара. Ступни обхватил долгожданный холод. Затем колени, бедра, живот и грудь… Мелкая капель, снарядами летящая с влажного потолка, словно настоящий тропический дождь, перебивала нарастающий в ушах гул.

Стенки черепа трещали под напором мыслей. Пестрые, отрывочные сцены, обрывки фраз, голоса — мешанина образов и звуков пульсировала в висках острой болью. Нечто похожее я испытал в тот злополучный день, когда узнал о грандиозных планах отца и матери.

Глубокий, жадный вдох.

В одно мгновение мир вокруг оглох и ослеп. Под толщей холодной воды думать стало в разы легче.

Десять месяцев назад

Энверданская долина, Мидания

Морозный воздух резал глотку, прокладывая себе путь ко внутренностям. Довольно дерьмовая погода для начала весны. Будто сама земля здесь знала о вторжении и всеми силами пыталась сопротивляться, ожесточенно швыряя в лицо осколки льда и снега. Это почти не доставляло неудобств: большая часть отскакивала от серебряной маски, но нет-нет, да сквозь прорези для глаз засыпался холодный песок, заставляя жмуриться.

Ночь стелилась над Энверданской долиной. Темный ведьмачий храм посреди белого пространства напоминал рваную дыру на листе бумаги. В узких бойницах древней каменной цитадели не горел ни единый лучик света. Ворота, у которых ветер щедро наращивал отвалы снега, оказались крепко заперты. Всякий, кто взглянул бы на него, решил бы, что место давно заброшено. Всякий, кому не знакомы ведьмовские чары.