Дом гнева

Из груди вырвался тяжелый, разочарованный вздох.

— Я тебя не виню.

Еще неделя — и доктор Редридж вернется, чтобы проверить мое состояние, а заодно назначить сроки для зачатия. Ожог на руке заживал прекрасно и о своем существовании напоминал только едва заметным покраснением. С пореза на плече почти отслоилась грубая корочка.

Я стремительно шла на поправку, и это отнюдь не радовало.

— Госпоже еще требуется моя помощь?

Голос Уны выдернул из мучительных размышлений.

— Нет, — с невеселой улыбкой ответила я, но вдруг опомнилась. — Хотя, постой! Передай моему супругу, что у него не получится притворяться, что меня не существует, всю жизнь.

В каком виде она собиралась донести до него мои слова, не слишком-то меня заботило. Главное, чтобы дошел основной смысл. Корвин мог сколько угодно прятаться за закрытыми дверями, но рано или поздно обстоятельства вынудят вылезти из своего проклятого убежища.

И тогда он ответит… Должен ответить.

***

Утро застигло внезапно. Едва сон коснулся воспаленных век, как первые солнечные лучи больно резанули по глазам. Удручающая осенняя серость заполнила комнату. Сонную тишину нарушил негромкий стук.

— Госпожа?

Кукольное лицо Уны просунулось в щель между приоткрытой дверью и наличником.

— Можешь войти, я уже встала.

Конечно, я лукавила. Подниматься с кровати отчаянно не хотелось и, как могла, я старательно оттягивала этот момент, разминая ватные руки и ноги ленивыми потягиваниями. В руках служанки, как и всегда, находилось огромное блюдо с завтраком. Очередная несуразно огромная драконья порция безвкусной комковатой каши, пара вареных яиц и чай, заваренный до горечи.

— Вчера я передала господину ваши слова.

Уна поставила блюдо на стол в дальнем конце комнаты и обернулась ко мне, расправляя складки скромного синего платья. Я села на кровати и с интересом уставилась на нее.

— И господин велел мне передать вам это.

Она выудила из глубокого кармана прямоугольник кремово-белой бумаги и бесшумно засеменила по ковру. Он что, решил так поиздеваться? Это какая-то тонкая, понятная лишь драконам, шутка? Я поднялась с кровати и приняла протянутый конверт дрожащими от раздражения пальцами.

— Письмо? Он решил ответить на мои вопросы в письме?

Внутри стремительно закипал гнев, обдавая кипятком внутренности. Еще мгновение — и излишки пара полезли бы из ноздрей. Совсем как у настоящего дракона. Меж пальцев скользнули алые нити магии. Проклятое письмо! Что это, если не показательный плевок мне в лицо? Уна виновато прижала голову к груди и отступила. Плечи заметно затряслись, а с розовых щек сошла краска, отчего шрам на бледной коже стал еще заметнее.

— Прошу прощения, — зашелестела она в свое оправдание, — это все, что у меня есть.

Гнев внутри ослаб, сменяясь недоумением. За что она просила прощения? Ведь это очевидно не ее вина. Я покосилась на дрожащую девчонку, чей жалобный лепет на глазах сменялся подступающей истерикой.

— Уна, ты чего?

Служанка медленно сползла на колени и зарыдала. Так громко и жалобно, что сердце в груди затрещало от чувства вины. Похоже, ее не на шутку испугала моя реакция, хотя у меня и в мыслях не было винить ее в дурных вестях. На мою протянутую руку она пораженно вскрикнула и отползла еще дальше, едва не вжимаясь спиной в перепачканную копотью стенку камина. Ее слезы когтями полосовали кожу. В своей уязвимости Уна до боли в груди напоминала Сагу в тот день, когда родители вынудили меня согласиться на брак.

— Ты же не думаешь, что я прокляну тебя за какое-то глупое письмо?

Упрямое молчание Уны беспощадно резало по живому. Она боялась меня… Боялась до слез, до дрожи и рваного дыхания. Какого же монстра рисовало сейчас ее воображение, если ей не хватало духу даже просто посмотреть на меня? Я медленно, стараясь не издавать лишних звуков, опустилась на пол и отложила злополучное письмо.

— Шрам на щеке оставлен магией, верно?

Признаться, я не раз задавалась этим вопросом, хоть озвучивать его и не решалась, опасаясь, что лезу не в свое дело. Драконья регенерация успешно справлялась со многими увечьями, даже крайне тяжелыми. Но порой и ей было не под силу избавиться от некоторых последствий столкновения с темной магией.

Уна шмыгнула носом и шепотом выдавила:

— Мне было шесть.

— Совсем ребенок…

Легко видеть врага в обезличенном существе, сведенном к одному простому слову — «дракон». Гораздо сложнее смотреть на увечья, оставленные своими же соплеменниками, и признавать, что жестокость свойственна не одному конкретному народу и находит выход самыми изуверскими способами. От дрожащего, полного боли голоса Уны по позвоночнику скатился озноб.

— Мы с семьей жили на севере. Когда миданцы нарушили перемирие, наш регион оказался первым на линии наступления. — Она подтянула колени к груди и спрятала заплаканное лицо на коленях. — В той бойне мало кого пощадили. Если бы не мать, которая упала на меня, когда в нее попало проклятие, я бы… — Громкий вздох, судорожный выдох. — Искры от него задели и меня, но большая часть пришлась на нее.

Кусачий холод забрался глубоко в поджилки. Я поняла каждое ее слово, даже несмотря на сбивчивый голос и резкое, драконье шипение. Мое сочувствие, каким бы искренним ни было, едва ли принесло бы Уне облегчение. Такие раны не исцелить простым «мне очень жаль» или «прости». Помочь может только время, хоть и его порой оказывается недостаточно. Пальцы принялись безотчетно комкать подол сорочки. Должно быть, это тяжело — называть госпожой ту, чьи сородичи беспощадно вырезали всю семью.

— Тебя вынудили прислуживать мне? — решилась я на вопрос, тщательно подбирая слова. — Если так, это крайне жестоко.

— Нет! — Вспыхнула Уна, приподнимая на меня испуганные, покрасневшие глаза. — Нет, я сама вызвалась. Думала… Думала, что…

— Это поможет тебе побороть страх?

Она едва заметно кивнула.

Разумеется, ведь это так знакомо.

— Моя младшая сестра Сага до смерти боится драконов, — из груди вырвался вымученный смешок. — Даже больше, чем я.

Возможно, мне и не стоило пускаться в откровенности, но отчего-то сейчас это казалось правильным. Оставалось только надеяться, что мне удастся грамотно состыковать слова, чтобы она верно меня поняла.

— Когда ей было четырнадцать, на наш городок напали. Помню, тогда все небо потемнело от имперских дирижаблей. Я собирала травы для матери, и с холма видела, как на дома начали сбрасывать тепловые снаряды с драконьим огнем. Саге просто не повезло оказаться поблизости, хотя… — я замолкла на миг, чувствуя горечь на языке. — Кому-то в тот день повезло еще меньше. Огонь искалечил ей левую руку, но, по крайней мере, она осталась жива.

События того злополучного дня до сих пор звучали в ушах страшным грохотом разорвавшихся снарядов, криками боли и ужаса и въедливым шипением обваренной кожи. Сагу отыскали под обломками дома без сознания. Это и уберегло. Болевой шок мог с легкостью убить ее. Первые дни отец даже не позволял навещать сестру в госпитале, опасаясь, что Сага долго не продержится. «Уж лучше пусть останется в вашей памяти здоровой», повторял он каждый вечер, упрямо игнорируя истерики матери. Прошло столько лет, а я до сих пор помнила те события, будто они случились только вчера.

— Должно быть, она очень переживает за вас, — голос Уны сбил наваждение. — Особенно теперь, когда вы среди нас.

— Да, — протянула я, глотая так не вовремя подступившие слезы, — но теперь она хотя бы в безопасности, дома. Если верить словам моего драгоценного супруга.

Хотелось того или нет, а последняя фраза прозвучала с неприкрытым сарказмом. Уна заметно оживилась, она стерла рукавом остатки слез и слабо улыбнулась:

— Он не лжет, в этом я могу поклясться. Он никогда не лжет. Если господин говорит, что с вашей семьей все в порядке, значит, это так.

Дело оставалось за малым — просто поверить ей. Но все это так не вязалось с тем образом, который успел закрепиться в голове при одном упоминании его имени. Стоило просто признать, что Уна знала его дольше меня и причины отзываться о нем с таким благоговением у нее были. Даже если все нутро до едкой рези сопротивлялось идее заглянуть ему за фасад. Чего только стоила его выходка с письмом.

Я покосилась на запечатанный конверт и с тяжелым вздохом сказала:

— Ладно, я тебе верю, — хоть и не была с ней до конца честна.

Чистое, кукольное лицо озарила искренняя улыбка и я не сдержала улыбки в ответ. Удивительно, но за весь разговор мое скверное знание риаданского почти не помешало понять все, что говорила Уна. За прошедшие дни, кажется, это был самый долгий мой диалог.

— Спасибо вам, госпожа. — Уна поднялась на ноги и смахнула из уголков желтых глаз остатки слез. — За понимание.

— Просто Ода. Я тебе не госпожа.

Она было открыла рот, чтобы возразить, но я лишь покачала головой. Госпожа Де Найт в этой семье всего одна — двухметровая, надменная драконица с хищным взглядом. А я — это всего лишь я. Уна спорить не стала: стряхнула с подола пыль, почтительно поклонилась и поспешила ретироваться, на ходу поправляя растрепанные волосы.

Пока мысли о доме и сестре не навалились с новой силой, я поспешила переключить внимание на брошенное письмо. В конверте обнаружился сложенный вдвое лист, на котором убористым каллиграфическим почерком пестрили слова о терпении и необходимости принимать неизбежное как данность. Стоило признать, что на миданском Корвин изъяснялся куда грамотнее, чем я на его родном. И за это оставалось только бессильно презирать саму себя.

«Нет нужды изводить служанку своим требовательным тоном», гласило начало письма, «с семьей ты сможешь связаться через пару недель, если проявишь терпение. Спешу предупредить, что ради общей безопасности любое письмо перед отправкой будет вскрыто и прочитано, поэтому изволь выбирать слова. Любые сведения, указывающие на то, где и с кем ты находишься, любая информация, которая может оказаться полезной миданским военным в случае, если письмо попадет им в руки, недопустимы».

Челюсти свело от этого приказного тона. Он обращался ко мне так, словно стремился втолковать очевидные истины младенцу или калеке с поврежденным умом.

«Что касается вопросов об отряде умертвий и том, была ли атака умышленной, мне нечего тебе сообщить. Ксандер (мужчина, который засвидетельствовал заключение брака в храме) пообещал отцу лично во всем разобраться. Касательно его присутствия на нашей свадьбе, могу заверить, что поводов для волнений нет. Он более прочих заинтересован в том, чтобы сохранить все в тайне».

— Ох, ну раз ты можешь поручиться за него, — фыркнула я в пустоту, откладывая письмо.

Ровным счетом ничего из написанного не закрывало ни один из поднятых вопросов. Если не считать настойчивой просьбы не разбалтывать собственной семье ничего стратегически важного. Навряд ли сведения о том, какие растения высажены госпожой Де Найт в саду, или какая мебель скрывалась под белыми чехлами в западном крыле дома, имели хоть какую-то ценность. Даже для меня. Из проклятого письма я могла сделать лишь один вывод — Корвин хороший дипломат. Вывалить столько слов, не сказав при этом ничего конкретного, умел далеко не каждый.

В окончании своего эссе отдельным абзацем он, будто издеваясь, желал мне приятного дня и еще раз настоятельно просил не изводить бедную Уну глупыми вопросами. Бесцветная вспышка магии меж ладоней мигом обратила бумагу в пыль. Я стряхнула остатки в потухший камин и огляделась в поисках перьевой ручки и чернил.

Душу жгло желание ответить на этот широкий жест тем же — вывалить все негодование на бумагу, пускай даже на это уйдет целый день и увесистая стопка листов. Скудный запас риаданских слов и постыдно плохое знание грамматики просто не оставляли выбора. Принимать поражение и, унижаясь, писать на родном не позволяла задетая гордость.

В общих чертах я ясно дала понять, что его попытки уйти от ответа выглядят удручающе. А миданским солдатам передавать мне нечего, ведь за месяц, проведенный здесь, из ценного я узнала лишь то, что осенью в Риадане удивительно дерьмовая погода. Письмо отправилось к адресату уже после обеда. Но едва я успела как следует насладиться мелочным чувством удовлетворения, скорый ответ, доставленный к ужину, застрял поперек горла вместе с куском несъедобного стейка.

«Тебе не помешает подтянуть знания языка. Я распоряжусь о том, чтобы тебе доставили учебники и все необходимое».

Приписка уничижительно мостилась под моим собственным письмом. Все тем же убористым, дотошным почерком Корвин пометил каждую найденную в тексте ошибку.

— Проклятая рептилия, — зашипела я, отшвыривая смятый лист бумаги прочь.

Глава 5

Буквы перед глазами двоились и разъезжались в разные стороны. От очередного длинного списка слов-исключений для глаголов предпрошедшего времени на лоб с обратной стороны начинал давить распухший мозг.

— И зачем вам столько исключений? — вырвалось со злостью. — На каждое правило по десять штук.

Тишина библиотеки действовала на нервы. Единственное помещение в центральной части дома, в котором мне снисходительно разрешили появляться, давило на уши своим молчанием. Все два этажа, до отказа забитые всевозможными книгами. Свет в комнату проникал сквозь купол потолка, такой же, как в храме святого Илейна. В первый раз, завидев его, меня окатили воспоминания о том, как в злополучный день свадьбы на нас летело битое стекло и каменная крошка. Пришлось даже упрашивать раздраженных слуг, чтобы письменный стол разместили между стеллажами, подальше от этого купола.

Я устало отбросила ручку и навалилась на спинку стула. Под закрытыми веками мыльными пузырями расходились разноцветные пятна. Пять часов, проведенных за учебниками по грамматике, отзывались в теле ломотой и тяжестью. Наверное, нечто похожее я могла бы проживать каждый вечер, если бы мне позволили учиться в академии. Но вместо книг по травологии и основам магической диагностики под носом покоились пыльные словари и исписанные с двух сторон письма с пометками. Кажется, Корвину это даже доставляло удовольствие — интеллектуально унижать меня своими правками и комментариями.

Едва переступив порог библиотеки, я бросилась с жадностью изучать богатую коллекцию в надежде добыть хоть какую-то альтернативу тем книгам, что приказал изъять у меня Корвин. Чисто из упрямства. Долгие поиски закончились на втором ярусе, в неприметном, темном закутке. На одном из стеллажей отыскался подробный атлас драконьей анатомии в трех томах, а рядом с ним и целый пласт медицинской литературы: «Введение в магическую физиологию», «Основы магической проводимости», «Токсикология магических веществ», «Диагностика магического заражения»… Руки с жадностью хватали книгу за книгой, пока от их веса не начало ломить плечи и кисти. Вот только стоило поставить их внушительной стопкой на письменный стол и распахнуть первую попавшуюся, как пришло понимание, что мои небогатые познания драконьего языка не позволят зайти дальше первого абзаца.

Отец долгих семь лет провел на южной границе, врачуя раны миданских солдат. Там он и обучился риаданскому, перенимая знания у местных. По его рассказам, мелкие городки, оттесненные от остальной части страны горными хребтами, выживали исключительно за счет торговли. А торговали они с такими же мелкими, неприметными городками драконьей империи. Тайно, разумеется, в обход официального закона. Языки в тех землях за годы тесных взаимоотношений так перемешались, что свободная драконья речь среди горожан ни у кого не вызывала удивления.

Даже после переезда отец все равно продолжал практиковать риаданский, а позже настоял на том, чтобы и мы с Сагой начали его изучать. На вопросы «почему» и «зачем» он неизменно отвечал: знания не бывают бесполезными, никогда не угадаешь, где и в какой момент они могут пригодиться. Возможно, уже тогда он терпеливо выстраивал план по налаживанию связей с драконьим народом.

— Стратег несчастный, — с бессильной злостью сорвалось с губ.

Учебников в нашем распоряжении не было, а знания отца, полученные за годы службы, как теперь выяснилось, не покрывали всех потребностей. Самый жесткий удар пришелся на грамматику, будь она трижды проклята. Поэтому все найденные книги по медицине, скрепя сердце, пришлось вернуть на место и плотно обложиться учебниками по грамматике.

За спиной со скрипом приоткрылась дверь, впуская в помещение юркий сквозняк. Исписанные листы недовольно зашелестели в ответ на это.

— Через час прибудет доктор Редридж.

— Так скоро?

Уна прервала мои попытки навести на столе порядок и принялась сама прилежно укладывать книги стопкой. Кажется, я совсем потеряла счет времени. В библиотеке, отрезанной от остального дома завесой тишины, оно будто останавливалось вовсе. То были приятные мгновения, если уж быть откровенной, — моменты единения с собой, когда почти удавалось забыть, где я и по какой причине здесь нахожусь.

— И еще господин велел передать вам это.

В руках оказался листок, сложенный вдвое. Новое послание от мужа. Надо же, на сей раз он даже смилостивился над моей гордыней и перешел на риаданский язык. Неужели новости о приезде доктора побудили его заткнуть тщеславие? Сегодня он только сдержанно подчеркнул скромные успехи последних двух писем, в привычной снисходительной манере отметил несколько особо грубых ошибок и… Я запнулась. Затем перечитала еще раз. Ну, не мог же он в самом деле в здравом уме добровольно предложить такое.

Заметив недоумение, написанное на моем лице, Уна встревоженно оторвалась от наведения порядка и уточнила:

— Хотите, чтобы я передала господину ваш ответ?

— Нет. — Взгляд еще раз прошелся по последним строкам письма. — Я сама. Сегодня за ужином.

— Он пригласил вас на ужин? — с искренним удивлением вспыхнула она.

Похоже, Уна позволила себе лишнее, ведь в одно мгновение интерес сполз с ее лица, а она тут же поспешила исправиться:

— Простите, это было невежливо.

— Нет, вовсе нет, — заверила я, качая головой, — это и правда неожиданно. Уж не заболел ли он часом…

***

— Порез хорошо зажил, — удовлетворенно заключил доктор Редридж, осматривая оформившийся шрам. — Ожог, как вижу, тоже почти сошел.

В моих покоях витал запах морозного дня. За окном ветер игрался с острыми крупинками снега, подбрасывая и закручивая их в воронки. Пока я следила за тем, как солнце отбрасывает на сугробы яркие блики, доктор Редридж с исключительной дотошностью проходился взглядом по моим увечьям.

— Ваша мазь оказалась крайне полезной, — отметила я, скрывая запястье под рукавом теплого домашнего платья.

— Разумеется. По части ожогов я большой специалист.

— Не думала, что драконьему доктору могут понадобиться такие познания, — чуть поразмыслив, я решила объясниться. — Ведь… ваши сородичи невосприимчивы к огню.

— Это так, — терпеливо отозвался Редридж. — Однако другие виды крайне плохо переносят высокие температуры. А от пленников мало толку, если ожоги не позволяют им говорить.

Выражение его лица стало вдруг совершенно нечитаемым. Привычная мягкость зачерствела, черты заострились, а длинные ресницы отбросили на впалые щеки мрачные тени. Меня пробрал озноб: отчего-то о пленниках я и не подумала.

Редридж тряхнул головой, сбивая наваждение.

— К несчастью, сегодня я ограничен во времени, поэтому предлагаю приступить к самой неприятной части осмотра.

Как бы мне ни хотелось оттянуть эту унизительную процедуру, пришлось повиноваться. Прохладный воздух комнаты неприятно коснулся обнаженных ног, едва подол слоями ткани собрался на животе. Лежать на спине перед мужчиной вот так, с обнаженными бедрами и широко расставленными ногами и точно знать, что он собирается сделать... Понимание происходящего и факт того, что в первую очередь Редридж доктор и интересовала я его исключительно с медицинской точки зрения, ничуть не облегчало саму процедуру.

— Что за срочность, если не секрет?

Попытка заполнить неловкую паузу дежурным диалогом отзывалась в грудной клетке частыми ударами сердца. На низ живота легла холодная диагностическая пластинка, пробивающая тонкими вибрациями до самого копчика. Я крепче стиснула рукой подол платья и уставилась в потолок. Его осторожные прикосновения там, внизу, отзывались неприятным чувством вторжения, от которого хотелось невольно увернуться и крепко стиснуть колени. Каким образом я собиралась терпеть проклятую консумацию, не хотелось даже думать. Одна лишь мысль, что мне предстоит вынести в скором времени, разгоняла по венам колкий холод ужаса.

— Сегодня ночью в Порт-Марии — это крупный торговый город в южной провинции — в гавани рванул корабль. Всё содержимое его трюма распылилось в воздухе.

Едва он закончил манипуляции ниже пояса, как рядом раздался звонкий стук склянок с незнакомым содержимым. Затем он попросил мою руку и одним точным движением проколол подушечку пальца иглой, роняя алую каплю в пробирку.

— Трюмы корабля оказались доверху набиты бочками с «поцелуем Лисанны». Это такой…

— Яд, — закончила за него я севшим голосом. — Да, он мне знаком. От него быстро отекает слизистая и кожа покрывается гнойными волдырями.

— Верно, — Редридж встряхнул одну из склянок, отчего ее содержимое с бледно-розового сменило цвет на глубокий синий, — особенно много проблем от его паров.

По совести, мне стоило бы ощутить шок или ужас от произошедшего. Прочувствовать всю чудовищность момента, испытать жалость, но… не получалось. Бесконечная череда войн стала пугающей обыденностью, а подобные трагедии — отвратительным, но ожидаемым следствием.

— Счет погибшим идет на сотни. Правда, часть тел загадочным образом просто исчезла.

А означать это могло только одно: корабль был не миданским. Яд — эффективное оружие против драконьего народа, и мы не брезговали использовать его во время столкновений, но мертвые тела нас никогда не интересовали.

— Кто-то решил пополнить армию умертвий. — Я поджала губы и уставилась в окно. — Некромантам уважение к смерти не знакомо.

Кажется, единственная вещь во вселенной, которую безраздельно разделяли ведьмы и драконы, заключалась во взаимной ненависти к дельцам смерти и их дрянному ремеслу.

— Поодиночке нам эту войну не выиграть, — во внезапном приступе откровенности сознался Редридж, — не против такого врага.

Похоже, он и правда в это верил. В его словах было здравое зерно, но при сложившихся обстоятельствах сложно было вообразить, каким образом ради общего светлого будущего мы вообще сможем переступить через шесть сотен лет взаимных упреков и обид. Драконы слишком горды для того, чтобы признать свои ошибки. Ведьмы слишком мстительны для того, чтобы просто сойти с пути возмездия.

— Потому вы согласились на эту работу? — без доли иронии спросила я. — Верите в возможность объединения?

— Вообще-то я всегда относил себя к скептикам, — беззлобно усмехнулся он, — но если есть хоть малейший шанс, отчего бы не попробовать. Верно?

— Надежда бывает крайне жестока.

— Только если полагаться исключительно на нее.

Я невесело хмыкнула и принялась расправлять подол.

— Тогда скажите мне, доктор, каковы шансы на появление волшебного ребенка с пробужденной драконьей сутью?

Весь грандиозный план родителей и семьи Де Найт держался на шатком основании, чего не мог отрицать никто из посвященных в него. Мне не требовалось присутствие Корвина поблизости, чтобы понимать, что он вполне разделяет это мнение. Иначе стал бы он с такой охотой оттягивать соитие на целый месяц по одним лишь рекомендациям Редриджа.

— За годы войн случалось всякое, — согласился он, кивая, — и ваш межвидовой союз далеко не первый в истории. Да и сейчас полукровок на континенте хватает. Но ни один известный науке полукровка не проявлял полноценной магии обоих видов.

Как ни старалась, а сухой скепсис все равно отчетливо звенел в моем вопросе:

— Тогда чем же наш случай отличается от других?

— Род Де Найтов тянется от самого Астарога. Их предки делали все возможное, чтобы кровь предтечи оставалась чистой. Они всегда избирательно подходили к браку.

Выходит, их союзы никогда не заключались по любви, только из холодного расчета. Это многое объясняет.

— Да так, что согласились осквернить все заветы браком с врагом.

— И в этом тоже был хитрый расчет, — с лукавой улыбкой подметил Редридж, принимаясь укладывать в саквояж медицинский набор. — Как известно, магия крови — древнейшая и самая чистая форма взаимодействия с энергией, и практиковать ее могут далеко не все. А те, кто практикует, передают знания…

— Исключительно внутри семьи, — закончила я.

— Понимаете, к чему я клоню?

— К тому, что нас отобрали для спаривания как породистую скотину с хорошей родословной.