Обитель выживших. Том 4

Женщина не расстроилась — она знала, где искать. Прошла вдоль стеллажей, присела и посветила под нижние полки, в щель между полкой и полом, куда закатывается то, что уронили и в спешке не подняли. Там, в пыли, нашлась жестяная банка. Она подцепила её пальцами, вытянула — сгущёнка, помятая, без этикетки, но целая. Положила в сумку. Потом у кассы, под опрокинутой стойкой с жвачкой, нашлась пачка сухариков и бутылка минеральной воды. Это была удача — воду она берегла.

— За все надо платить… — прошептала она и двинулась дальше вдоль стеллажей.

Потом в дальний угол, где раньше продавались детские товары.

Там еще кое-что оставалось. Она достала с полки жестяную банку и повертела ее в руках. Банка была большая, синяя, с нарисованным младенцем на крышке, помятая с одного бока, но запечатанная. Молочная смесь, от нуля до шести месяцев.

— Вот, — сказала она. — Нашла! Мой ребенок не будет голодать.

Она прижала банку к груди и постояла так какое-то время. Потом посветила ещё и нашла на соседнем стеллаже пачку памперсов — не ту, что ей хотелось, четвёрку, на большого, но выбирать не приходилось. Сунула и её в сумку. Сумка стала тяжёлая, оттягивала плечо, и она перевесила её на другое.

У кассы она, как всегда, положила на ленту бумажку в сто рублей и придавила её пачкой жвачки, чтоб не сдуло сквозняком. Деньги у неё ещё были — целая пачка купюр в подвале, она хранила их в банке из-под кофе. Она не могла не знать, что деньги уже не имеют никакого значения в этом мире и можно просто взять что-то с полки и уйти. Но каждый раз исправно оставляла купюру. Хотелось хоть на секунду почувствовать ту прежнюю жизнь, создать иллюзию, что ничего не изменилось.

На выходе женщина остановилась в дверях, как делала всегда, и посмотрела на улицу. Улица была пуста. Солнце поднялось выше, тени ушли под стены. Она поправила сумку на плече и вышла.

Обратно женщина пошла той же дорогой, и до перекрестка ей навстречу никто не попадался. Завернув за угол, она неожиданно остановилась. Перед ней стояли, глядя прямо на нее, три молчуна. Женщина сделала шаг назад. Молчуны зашевелились.

И тут из подворотни вышел еще один, с корявыми руками и белыми, как варёное яйцо, глазами. Потом второй, из-за машин. Потом ещё, из подъезда дома, у которого она только что прошла – а она даже не заметила, что там кто-то был.

Они не бросились на нее, шли, чуть покачиваясь, как всегда ходят днём, но все в одну сторону, к ней.

Женщина прибавила шагу. Не бежала, помня — бежать нельзя. Она просто шла быстро, как спешила когда-то на работу, когда опаздывала, прижимая к себе сумку. Сзади шаркали. Она оглянулась — их было уже пятеро, они двигались следом, не отставая и не догоняя, и от этого вдруг стало почему-то страшнее, чем если бы побежали.

На следующем перекрёстке к ним прибавилось ещё двое. Потом из-за аптеки вынырнули трое. Она видела, как они выходят — из дверей, из-за остовов машин, из-под козырька кафе, и тянутся за ней, как черные опилки за магнитом. Их было уже с десяток, и с каждым пройденым двором прибавлялось.

И тут она побежала.

Сумка била по бедру, женщина запнулась о бордюр и чуть не расстелилась прямо на тротуаре. За спиной шарканье сменилось топотом. Они бежали теперь тоже — все, кто шёл следом. Топот рос с каждой секундой, потому что на их шлепанье ног выходили новые, из всех дворов, мимо которых она пробегала. Женщина бежала, не оглядываясь.

Справа, за забором, потянулся длинный серый корпус с большими окнами — больница. Она знала это здание, она ходила мимо него каждый раз и никогда не думала, что там кто-то есть. Но сейчас, пробегая вдоль забора, она подняла голову и увидела, что на третьем этаже, за стеклом, мелькнула тень.

И тогда она закричала что было силы. Голос оказался громкий, хриплый и будто чужой, она сама его испугалась.

— Помогите! Помогите!

Сзади уже дышали в спину.

Глава 4

Я стоял у окна в бывшей ординаторской и смотрел на улицу.

Размышлял, как быть дальше. В городе оставаться надолго опасно. Филин вчера предложил двинуться на север, рассказывал про какую-то базу на берегу озера. В любом случае, для жизни нужно искать место менее опасное, чем Темногорск. Изначально моей целью здесь была лаборатория. Ее мы нашли. Профессор изготовил сыворотку из моей крови и уже ввел ее всем членам нашей группы, кроме Филина. Тот по-прежнему упорствовал. Теперь надо уходить отсюда. Но куда? Тем более что к нам прибилась еще и группа Кнута. А как быть с ними, никто из моих не знал. Да и сам Кнут ничего определённого сказать не мог. Сегодня я хотел поговорить со всеми ними, рассказать про иммунитет и предложить ввести им препарат. Люди они хорошие, а хороших людей в этом мире осталось не так уж и много. И я должен сделать все возможное, что в моих силах, чтобы сохранить им жизнь.

Потом, когда лаборатория станет не нужна, можно будет покинуть это место. Кроме орд молчунов, по городу где-то рыскает банда Гризли, а они опаснее стаи.

Еще мне не давала покоя мысль, что недалеко от города, в лесу, прочно обосновался Тимур и держит обычных людей, фактически, в рабстве. К тому же там Борис, Лиля, их дочь Кира и много других людей. В глубине души с самого начала я лелеял надежду отомстить Тимуру. Положить конец его беспределу. Вот только как, пока не придумал. Да и не до того было. Своих проблем хватало.

Я открыл окно настежь, и с улицы потянуло горячим асфальтом и тем сладковатым душком, который стоял над городом с первых дней, как я здесь очутился.

Улица за больничным забором была пуста, как всегда в полдень. Молчуны в это время стояли по подворотням и под козырьками подъездов, и если не шуметь, город казался просто брошенным. Ни людей, ни движущихся машин. Я уже хотел отойти от окна, когда справа, из-за угла аптеки, выскочил человек.

Это была женщина. Бежала она тяжело, будто из последних сил, обеими руками прижимая к груди сумку. Неслась вдоль нашего забора, и я подумал сначала, что это одна из тех одиночек, какие ещё попадаются в городе. А потом из-за того же угла показались молчуны.

Те тянулись за ней серой, голой, шаркающей толпой. Вообще-то днём они обычно вялые, но, когда их собирается много, вялость напрочь исчезает.

Женщина вдруг задрала голову, и я понял, что она меня видит. Окно было открыто, я стоял в проёме. Лицо у неё было красное от натуги и страха и перекошенное. Она закричала:

— Помогите! Помогите!

Голос у неё такой громкий, что я вздрогнул. И вся серая толпа за её спиной будто качнулась вперёд на этот крик и зашаркала быстрее. Женщина не уходила прочь, она стала огибать забор больницы, будто ждала помощи от меня.

Я побежал вниз.

* * *

В ординаторской, где мы устроили что-то вроде штаба, уже собрались все наши. Крик с улицы долетел до всего этажа. Искра сидела на подоконнике с битой на коленях. Филин подошел к ней и выглянул в окно. В этот момент по лестнице поднялся Кнут со своими людьми.

— Там женщина, — сказал я. — За ней стая. Большая. Надо помочь.

— А точно надо? — спросил Филин и затянулся сигаретой.

— Точно, — сказал я.

— Беркут, — Филин выпустил дым в потолок, — я эту бабу в первый раз вижу. Ты тоже. Мы сидим тут тихо. За забором голов тридцать уже, и они пока не знают, что мы здесь. Вот выйдем — узнают. Начнём стрелять — узнают вообще все, кто есть за три квартала вокруг. Сюда стянется столько, что мы потом неделю носа не высунем. А еще, не дай бог, кто и похуже молчунов нагрянет. И ради кого все это? Ради одной дуры, которая сама себе эту стаю и собрала.

— Он прав, — сказала неохотно Искра. — Мне жаль эту женщину. Но Филин прав, мы не можем так рисковать. Не имеем права.

— Не имеем, — согласился я. — Поэтому стрелять мы не будем.

Филин поднял брови.

— А чем? Битой её спасать? Ты погляди, сколько их там.

— В общем, так… Я никого не принуждаю, — Я обвёл всех взглядом, будто проверял на прочность. — Кто хочет, идёт со мной. Кто не хочет, остаётся. Предъяв не будет. Но огнестрел мы не применяем, это я обещаю. У меня есть мысль.

— Какая? — спросил Кнут.

Я рассказал им суть своего плана. Кнут хмыкнул.

— Идея, конечно, бредовая. Но давай попробуем, — сказал он. — Я с тобой, мужик.

— Я тоже иду, — охотно вызвался Ефим.

Искра соскочила с подоконника.

— Я тоже, — сказала она.

Филин медлил с ответом. Он докурил, затушил окурок о жестяную банку из-под пива на подоконнике, заменявшую нам пепельницу.

— Ладно, — наконец, проговорил он. — Я с вами.

* * *

Пикап стоял во дворе больницы, и с улицы его не было видно. Мы выскочили во двор впятером, я с верёвкой, а Ефим на бегу ещё вытряхивал из банки из-под тушёнки остатки жира. Банку он взял на нашей импровизированной кухне, верёвку я сдёрнул с жалюзи в приёмном покое. У меня в руках было еще несколько пустых банок.

Кнут прыгнул за руль, божась, что водит как бог – очень ему хотелось повести нашу машину. Я сел рядом, Искра плюхнулась на заднее сиденье, а Филин полез в кузов. Ефим присел на корточки у заднего бампера и завозился с верёвкой. Филин свесился из кузова.

— Ну ты чего, дед? Затяни да поехали.

— Не спеши, — сказал Ефим, не поднимая головы. — Сорвётся на ходу — вся затея псу под хвост.

Он затянул, подёргал, встал и, кряхтя, полез в кузов. Кнут дал газу, и мы тронулись.

Привязанные банки загремели по асфальту, казалось, оглушительно. На этот звук стая, которая уже дошла до угла нашего забора, повернула головы.

— Ага, — сказал Кнут. — Работает твой план. Слышат, паскуды.

— Главное, чтоб не сорвалась, — сказал из кузова Ефим.

Женщина была уже метрах в ста впереди, на перекрёстке. Бежала она все медленнее, виляя, и сил у неё, похоже, осталось на пару кварталов, не больше. За ней, вытянувшись по улице, шаркали первые, самые резвые, — человек пять, и до неё им оставалось шагов тридцать.

— Догоняй, — сказал я. — Обходи слева, по встречке. И назад. Уведем их в сторону.

Мы проехали мимо первых пятерых почти вплотную, и я видел их лица — серые, с белёсыми, затянутыми плёнкой глазами, с открытыми ртами, что беззвучно разевались нам вслед. Один повернулся и шагнул к нам, но машина уже прошла, а за ней гремели банки, и он попёр за ними.

Мы развернулись и прибавили скорость. Стая отвернула от женщины, будто приклеившись к пикапу.

— Есть! — воскликнула Искра. — Беркут! Ты гений!

— Режь веревку! — крикнул я Филину.

Тот молодецки перегнулся через задний борт и махнул длинным кухонным ножом. Связка банок, разогнавшись, покатилась прочь от машины, а мы снова развернулись и рванули за женщиной, закатав по пути в асфальт парочку особенно настырных тварей.

— Ай! — испуганно закрыла Искра лицо, когда окровавленная морда бухнулась о капот.

— Аккуратнее! — гаркнул я Кнуту. — Радиатор не пробей!

— Все в порядке, шеф! — улыбался тот, ему явно нравилось наше приключение. — Только надо будет передок укрепить на будущее, листы наварить, ну, или дуги.

— За дорогой смотри!

— Ага!

Мы поравнялись с женщиной. Кнут притормозил, я распахнул дверцу и крикнул:

— Садись!

Она не поняла. Всё бежала, смотрела на машину совершенно дикими глазами, как на ещё одну свалившуюся на нее беду, и не сбавляла шага.

— В машину! Быстро! Ну!

Мы остановились, и я втащил её внутрь, на заднее сиденье. Дверца хлопнула. Кнут дал по газам, и пикап рванул.

Я оглянулся. Стая, потеряв интерес к банкам, развернулась и пошла за нами.

— Уходим, — приказал я. — Давай вон там, на перекрестке, направо. Уведем стаю от больнички подальше, потом вернемся.

* * *

Женщина сидела, вцепившись в сумку обеими руками, и дышала так тяжело и часто, что я боялся, как бы она не задохнулась. Я не торопился её расспрашивать – давая время прийти в себя, сам её разглядел.

Лет ей на вид было тридцать пять. Полноватая, рыхлая, коротко стриженные каштановые волосы с мелкими седыми прядками отросли и торчали во все стороны. На ней была черная выцветшая футболка, слишком узкие для ее фигуры джинсы. Ничего примечательного. Вид измотанный, руки трясутся.

— Ну, — сказал я. — Живая?

Она закивала. Говорить будто ещё не могла.

— Вот и хорошо. Меня Беркут зовут. За рулем Кнут. Искра рядом с тобой, в кузове Филин и Ефим. Тебя как звать?

— Оля, — сказала она, наконец, осипшим голосом. — Ольга.

— Что ты делаешь одна здесь, Оля?

— За едой ходила. — Она сглотнула. — В магазин. Для себя и… для ребёнка.

Я не сразу понял, что она сказала.

— У тебя ребёнок? — встрепенулась Искра.

— Да.

— Твою мать! И ты молчала? — Искра вся будто наэлектризовалась от негодования. — Где он?

— Дома, — Ольга повернулась к ней, лицо у неё чуть дрогнуло. — Он совсем маленький. Он один сейчас. Мне к нему надо. Мне срочно надо, вы понимаете? Он там один. Вы мне поможете?

Искра посмотрела на меня. Потом снова на неё.

— Сколько ему?

— Маленький… Грудной еще.

— Ты оставила такого крошечного ребенка одного в квартире и ушла?! — возмутилась Искра. —С ума спятила?

Я сразу вспомнил, как она возилась с тем молчаливым мальчонкой, что мы нашли в палаточном лагере.

— А что мне было делать? Мы вдвоём остались. Вдвоём, понимаете? Нам надо как-то выживать. Мне надо еду искать. Смесь, воду. Он же не может без еды. А с собой его брать нельзя. Я же не пойду с ним на руках по городу. Одна я быстрее. Я-то тихо хожу, я умею. Уже сколько раз ходила, и ничего.

— Ага, особенно сегодня, — ухмыльнулся Кнут. — Где бы вы были сейчас, если бы не мы.

Женщина виновато опустила голову.

Кнут только покосился на неё, он был занят тем, что крутил руль и смотрел в зеркало, следя, чтобы стая не отстала раньше времени, чтобы увести ее подальше от нашего убежища.

— А если с тобой что-нибудь случится? — спросила Искра. — На одной из таких вылазок. Ногу подвернёшь или стаю соберёшь, как сегодня. Ребёнок останется один. В квартире. И никто про него не узнает, и никто не придёт. Ты об этом думала?

Ольга не ответила. Она смотрела перед собой, губы у неё шевелились.

— Увезите меня домой, — сказала она. — Пожалуйста. Я вас прошу. Мне к нему надо. Я заплачу, у меня деньги есть.

Кнут фыркнул.

— Деньги, — сказал он. — Слышал, Беркут? Нам деньги предлагают. Кому они теперь нужны.

— Увезём, — сказал я. — Где дом? Адрес.

— Мы в подвале живём. В подвале дома. Там безопасно, там дверь железная, я её закрываю.

— Адрес. Улица, номер дома, — повторил я.

Кнут недовольно фыркнул. Словно подстёгиваемая им, она назвала улицу. Я такой улицы не знал, Кнут тоже — он покачал головой.

— Это где?

— Это… — Она завертела головой, оглядывая улицу, по которой мы ехали. — Я не знаю. Я не знаю, где мы. Я тут не была. Я другой дорогой хожу, всегда одной и той же, а сюда я не… — Она осеклась и посмотрела на меня с таким испугом, что мне стало её жалко. — Мы не местные. Мы переехали сюда перед самым… перед всем этим. Муж работу нашёл. Я город не знаю. Я только свой район знаю и дорогу до магазина, и всё.

Едва упомянув мужа, она замолчала, и я не стал спрашивать, где он теперь.

А сам посмотрел в зеркало. Стая шлёпала за нами, растянувшись на целый квартал.

— И что нам делать? — спросил я. — Как мы твоё убежище найдём? Мы не можем по городу кружить без конца. У нас сзади полсотни голов, за каждым углом могут быть ещё, и если мы влетим в большую стаю, нам всем конец.

Она озиралась. Дёргаными движениями поворачивалась то туда, то сюда, вглядывалась в каждый дом, в каждую вывеску, и я видел по её лицу, что она ничего не узнаёт. Мы проехали бывший торговый центр с выбитыми витринами, из которых торчали голые манекены, заправку с проваленным козырьком, остов сгоревшего автобуса на остановке, и ни одно из этих мест ей ничего не напоминало.

— Туда, — вдруг сказала она и ткнула пальцем в улицу, уходившую налево, за почту. — Вроде, туда. Там дальше церковь должна быть, выкрашенная в синий, я её из окна видела. Туда.

— Точно? — спросил Кнут.

— Туда…

Кнут повернул налево. Церковь там действительно была. Только стены у нее были белые, и стояла она не там, где Ольга ожидала, а в конце переулка, на горке, и когда мы подъехали ближе, Ольга замолчала и перестала показывать пальцем. Я понял, что поворот был явно не тот, ещё до того, как она это сказала.

— Не здесь, — сказала она. — Это не та. У нас синяя. И дома там вокруг другие, пятиэтажки. А тут…

Тут были дома повыше, девятиэтажки, и улица была широкая, с трамвайными путями, и по путям, между рельсами, шли нам навстречу трое молчунов. Кнут объехал их по тротуару, они повернули за нами и влились в хвост нашей стаи.

— Так, — крикнул Филин в окошко. — Всё. Хватит. Беркут, надо разворачиваться. Возвращаемся. От больницы мы их увели.

— Куда возвращаемся? — Ольга обернулась к нему.

— Туда, откуда ехали. Ты не знаешь, где твой дом. Мы не знаем. Мы катаемся по городу с полусотней тварей на хвосте и с каждым кварталом собираем ещё. Это хреново.

— Прав он, — сказал Кнут. — Я не из пугливых, Беркут, но тут не в этом дело. С одной стаей мы справляемся, пока она сзади. А что впереди — мы не знаем. Влетим в другую — всё, кранты. Зажмут с двух сторон, и бери нас тёпленькими. Я на такое тоже не подписывался. Филин прав, надо Ольгу высадить, пусть сама дорогу ищет, а нам домой.

— Не бросайте меня. — Ольга схватила меня за рукав. — Я вас прошу. Пожалуйста. Не бросайте. Я найду, я вспомню, я сейчас вспомню, мне только посмотреть, тут же где-то рядом. У меня ребёнок там. Один. Он есть хочет. Он с утра не ел, я ведь уже давно ушла. Я же не дойду одна!

Она заплакала и прижала к себе сумку ещё крепче.

— Высаживаем, — повторил Филин. — Беркут. Мы её спасли, стаю от больницы увели, слово сдержали. Дальше не наше дело.

Филин был прав, и Кнут был прав, и я сам сказал, выходя из больницы, что мы себя подставлять не будем. Но вот теперь смотрел на эту женщину и понимал, что если мы высадим её прямо здесь, то до дома она вряд ли дойдет. Она обессилена, напугана. Еще и не знает, куда идти.

— Мы не бросим ее, — сказал я.

— Согласна! — сказала Искра. — Ей надо помочь. У нее ребёнок. Беркут, мы едем дальше. Пусть вспоминает.

В кабине стало тихо. Только Ольга всхлипывала, а Кнут, не говоря ни слова, сбросил скорость и смотрел на меня, ожидая подсказок, куда рулить.

***

Стаю, которая шла за нами от больницы, мы к тому времени растянули на три квартала и бросили на широкой улице с трамвайными путями. Кнут вывернул во двор, проскочил его насквозь, вылетел на параллельную улицу. Сзади никого не было.

— Ну всё… — с облегчением выдохнула Искра. — Оторвались… так гораздо лучше. Бесят меня эти твари.

Ольга тоже успокоилась, сидела и смотрела по сторонам. Кнут ехал медленно, и на каждом перекрёстке притормаживал, давая ей хотя бы пару секунд на попытку сориентироваться. Она глядела на дома, на вывески и каждый раз качала головой.

— Нет. Не здесь. Я тут не была.

— Пятиэтажки, — сказал Кнут. — Церковь, крашеная в синий цвет. Мало. Школа, например, была рядом?

— Была. Школа была. И остановка с такой жёлтой крышей. Козырьком.

— Тю. Жёлтых козырьков в городе тыща.

— Я не знаю, — сказала Ольга. — Я не знаю, что ещё сказать. Я из окна только церковь видела и крыши.

Так мы проехали ещё квартала четыре. Город в этой части был мне незнаком. Из местных были только Искра и Ефим. Но и они не могли толком понять по таким деталям , о каком доме и районе толковала новенькая. В одном из домов на балконе четвёртого этажа сушилось бельё, которое так никто и не снял, и оно выгорало на солнце. У подъезда стояла детская коляска. Ольга, увидев её, отвернулась.

— Стоп, — сказал Филин из кузова. — Беркут. Впереди.

Я уже видел. Улица упиралась в перекрёсток, а перекрёсток был забит машинами. Они стояли в три ряда поперёк, вкривь и вкось, одна с распахнутыми дверцами, другая уперлось капотом в столб, маршрутка лежала на боку и перегораживала половину проезжей части. В первые дни тут, видно, пытались проехать все разом, и ни у кого не вышло.

Кнут остановился метров за тридцать.

— Приехали, — сказал он. — Тут не объедешь.

— А если по тротуару?

— Какой тротуар. Там столбы и ларёк. Смотри.

— Назад? — спросил Филин.

— Сзади может быть стая, — сказал я. — Мы не так далеко оторвались. Там арка. Должен быть проезд. Все равно других вариантов нет.

Арка была низкая, узкая. Пикап прошёл впритирку. Зеркало с моей стороны даже чиркнуло по кирпичу и сложилось, так что Кнут ругнулся сквозь зубы. Во дворе было темно от тени домов и прохладно, пахло сырым подвалом, у мусорных баков стоял один молчун с опущенной на грудь головой, спиной к нам, и, когда мотор загудел под аркой, он повернул голову, а потом медленно подался к нам сам, всем телом.

Кнут прибавил скорость, мы проскочили мимо баков, обогнули две машины и вылетели из двора через другую арку на улицу за перекрёстком. Молчун за спиной сделал в нашу сторону два шага и остановился. Я видел, что он так и стоит посреди двора, с опущенными руками, глядя в арку, в которую мы ушли.

— Ну вот, — сказал Кнут. — Вроде, пронесло… Нашли дорожку.

Дальше улица шла прямо, не настолько забитая брошенными автомобилями, и наш пикап поехал живее. Ольга смотрела в окно, глаза у неё стали пустые, она всё глядела на дома, казалось, почти отчаявшись разглядеть хоть что-то знакомое. Искра что-то говорила ей негромко, я не слышал, что, и Ольга лишь молча кивала.

— Беркут, — негромко сказал Кнут. — Глянь-ка вперёд.

Я глянул. Улица впереди, метров через двести, выходила на площадь, и ближняя к нам часть площади вся шевелилась. Я не сразу понял, что вижу, потому что днём молчуны стоят, а эти ходили по площади, медленно, толкаясь, и было их столько, что серая масса закрывала весь низ домов на другой стороне. Их там было несколько сотен, не меньше. Таких огромных стай я еще не видел.

— Стоп, — сказал я.

Кнут уже тормозил. Пикап встал посередине улицы, и мы все смотрели вперёд, на площадь.

— Что за черт? — проворчал Филин, всматриваясь вдаль. — Почему так много?

— Профессор же говорил, что начнут собираться, — сжав зубы, проговорила Искра.

— Чего они там делают?

Никто ему не ответил. Я и сам хотел бы знать. Молчуны на площади ходили кругами, и в их хождении, если присмотреться, был какой-то порядок, который мне не нравился. Они не разбредались. Что-то их держало на этой площади.

— Назад, — сказал я. — Разворачивайся.

Кнут крутанул руль, но улица была узкая. По обеим сторонам стояли машины — обычные, припаркованные ещё до начала конца света, и развернуться с одного раза он не смог. Сдал назад, бампером ткнулся в чей-то серый седан, и у того сработала сигнализация. Машина выла, мигала фарами, и в тишине улицы это было просто оглушительно.

Поморщившись, я поразился, что у машины ещё жив аккумулятор.

— Вот сука! — прорычал Кнут, дёрнулся вперёд, пикап отскочил от седана, но тот уже голосил во всю мощь и не собирался замолкать.

— Твою ж мать… — выдохнула Искра. — Ты потише не мог?!

— Я что?! Специально?

Я смотрел на площадь. Вся серая масса, которая только что ходила кругами, остановилась, замерла на мгновенье и повернулась к нам. А потом первый ряд двинулся, за ним второй, и вся стая, сколько её там было, пошла к нам.

— Назад, Кнут! Давай!

Кнут и сам уже вывернул руль до упора. Пикап протискивался задним ходом, виляя между припаркованными машинами, и метров пятьдесят мы проехали. Потом улица сузилась. Две машины стояли нос к носу поперёк дороги. Пикап влетел в эту парочку задним ходом, развдинул машины, протащил их, но те уперлись в другие автомобили, и наш пикап застрял.

Кнут дёрнулся вперёд — не пошло. Назад — заскрежетало железо. Пикап сидел между двумя машинами, как пробка в бутылке.

— Всё, — выдохнул Кнут. — Приехали...

Я оглянулся на площадь. Первые молчуны были метрах в ста и шли по направлению к нам. За ними, заполняя улицу от стены до стены, шли остальные. Из подворотни справа, которую мы только что проехали, вышли две твари. Из подъезда слева — ещё один. Они выходили на вой сигнализации, ведь серый седан всё ещё орал и мигал.

— Из машины! — приказал я. — Все. Быстро. Оружие с собой.

Мы выбрались, не открывая дверей, прямо в окна. Я вытащил Ольгу. Она не сопротивлялась и не помогала, просто висела у меня на руке, как мешок, и сумку свою не выпускала.

— Куда? — спросил Кнут.

Я огляделся.

— Между домами, — сказал я. — Вон проход. За гаражами. Бежим!

Проулочек между торцом пятиэтажки и рядом ржавых гаражей вёл куда-то во дворы, а куда — никто не знал. Я толкнул Ольгу вперёд: