Обитель выживших. Том 4

— Опустил, — согласился я. — Сегодня. А ночью, в темноте, когда все уснут? Или Егор очнётся и Филина увидит? Я не хочу это проверять, Вова. И ты не хочешь.

Вова открыл рот и закрыл.

— Это наш дом, мужики. Правила тоже устанавливаем мы. Завтра утром получите всё обратно, до последнего патрона. Слово даю. Но ночь проведете без стволов.

Гости поворчали ещё, но сдались. Кнут первым положил на стол чоповский пистолет, из которого он на меня в оружейке целился. Вова — автомат, причём сперва долго, с лязгом отстёгивал магазин, потом передумал и положил целиком. Дионисий — помповое ружьё, которое, по-моему, за всё время так ни разу и не стрельнуло. Я забирал всё на виду у всех, не торопясь, и уносил к себе в ординаторскую, в шкаф, который после запер, а ключ положил в карман, тоже при всех. Пусть видят.

Потом пошли вниз.

Кровати тащили по лестнице всей толпой — четыре койки с матрасами и одеялами из пустых палат. Филин с Вовой несли одну, и я видел, как они стараются не глядеть друг на друга, но несли всё-таки ровно, не роняли. Кнут с Дионисием — вторую. Кирюха бежал впереди со свечой и всё заглядывал в тёмные двери.

В подвале нашли подходящее помещение, просторное и без окон. Койки поставили туда.

Лиза спустилась последней и притащила с собой стойку от капельницы с банкой и лотком — такую же, какую ставила нам наверху.

— А это еще что такое? — с сомнением посмотрел на нее Кнут. — Ты, девонька, ничего не попутала? Болезный у нас там. — Он показал пальцем наверх. — Это ему неси.

— Это чтобы не в тишине спать, — улыбнулась Лиза, прилаживая банку. — Всю ночь будет капать. Воды хватит до утра, так что можете не переживать. Я рассчитала.

Кнут поглядел на «капельницу», потом на Лизу.

— Это ты сама придумала?

— Я.

— Толковая, — сказал он мне. — Где взял такую мастерицу?

— В городе нашли, — ответил я. — Она нам помогла от молчунов спастись.

Кирюха, уже забравшись под одеяло, высунул голову.

— Беркут. А Егор?.. Он выживет?

— Будем надеяться, — сказал я и, улыбнувшись, посмотрел на пацана.

Мои люди поднялись наверх, а я задержался у двери. Кнут вышел за мной на лестницу с сигаретой. Какое-то время мы оба стояли молча.

Потом я сунул руку за пазуху и незаметно протянул Кнуту пистолет.

Тот не сразу взял. Посмотрел на ствол, потом на меня.

— Всё-таки даёшь нам оружие?

— Тебе, — сказал я. — Не им. Сам видишь, как люди напряжены. Мои — твоих боятся, твои — моих. Я тебе верю, Кнут. И надеюсь, ты своих удержишь, если что. Но возьми на всякий случай. Чтоб ты не думал, что мы тебя тут кинули и обманули.

Кнут взял. Повертел, проверил магазин, сунул за пояс.

— Спасибо, — сказал он и пожал мне руку.

* * *

Наверху, своей компанией, ужинали поздно, при свете огарка. Генератор на ночь глушили — топливо берегли, да и тарахтел он так, что слышно было на улице, а светить лишний раз в мёртвом городе добром было ни к чему. Так что сидели при одной свече, за столом в ординаторской, ели консервы и сухари и запивали чаем, который Лиза нашла тут же в шкафчике. Деревенская еда, к сожалению, уже кончилась. Пришлось переходить на сухпаек. Несколько банок дали и Кнуту на ужин.

Слободский остался в операционной, возле Егора, сказал, что еще понаблюдает за его состоянием.

— Это первый случай такого рода, какой я вижу своими глазами, — говорил он, когда я заглянул к нему. — Такие ранения, а парень все еще жив. Я должен понаблюдать. Если он придёт в себя — лучше быть рядом. Если не придёт… — он не договорил. — Идите, Беркут, я тут посижу. Мне и не хочется спать.

Егор лежал на столе, укрытый двумя одеялами, и ровно дышал. Лоб его по-прежнему был горячим.

В ординаторской разговор был один – обсуждали сегодняшние события. Ефим долго качал головой.

— Надо уходить из города, как бы не пришлось с этой бандой еще раз встретиться, — сказал он, — В следующий раз они нас не отпустят. Ты сегодня ему, Беркут, знатно по самолюбию потоптался. Такие обид не прощают.

— Ефим прав, — обеспокоенно сказала Искра. — Они же могут и к нам сюда заявиться. Вон у них головорезов сколько и оружия. А эта стерва… готова была меня своими руками придушить. Видно, что поехавшая. А Гризли, чертов мудила, он же не успокоится, пока меня не достанет.

— Еще эти тут под боком… — пробормотал Филин. — Не доверяю я им. Кто знает, что им на ум взбредет? Это сегодня они такие смирные и покладистые. Потому что мы спасли их. А завтра проснутся и по-другому запоют.

— Ладно, на боковую пора, — проговорил я, хотя и сам понимал, что уснуть сейчас не получится.

Ефим засопел и полез в свой карман.

— Вот, — сказал он и выставил на стол пузырёк из тёмного стекла.

— Что это? — спросила Искра.

— Настойка боярышника, нашел вчерась, приберег. По капле на кружку — и спать будете, как младенцы. А то день сегодня выдался тяжелый.

Разлили по капле. Чай стал горький и душистый. Все понемногу успокоились, разговор сам по себе сошел на нет. Лиза дотянулась до своей капельницы и подкрутила трубку, выравнивая каплю. Филин собрал карабин и ушёл на пост к двери. Ефим завалился первым. Через минуту дед уже посапывал.

Я вышел в коридор — проверить замки, как делал каждый вечер.

Искра стояла у окна в конце коридора, у самой занавески, и смотрела в щёлку на улицу. Биту она держала в руках, хотя дверь была заперта, да и стволы лежали под рукой. Я подошёл и встал рядом.

— Чего не ложишься?

— Не хочу.

Мы ещё постояли. Улица за окном была чёрная, ни огонька. Сплошная темень.

— Я думала, никогда его больше не увижу, — сказала Искра, не оборачиваясь. — Понимаешь? Я его забыла. Совсем. Думала — сдох где-нибудь, как все, еще в самом начале. А он живой. И в городе, силы набрал. И знает теперь, что мы где-то тоже здесь…

— Знает, — согласился я.

Ей не слишком нужны были нынче вечером мои ответы – её просто нужно было выслушать.

— Он не отвяжется, Беркут. Ты его не знаешь. То есть знаешь, но не так, как я. Он ничего не прощает. Ты слышал, что он говорил. — Она сжала биту так, что побелели пальцы. — Он за мной придёт.

— Пусть приходит.

— Тебе легко говорить, – голос у Искры всё-таки дернулся.

— Нет, — сказал я. — Не легко, Искра. Но я тебе вот что скажу. Такие как он трусливее, чем кажутся. Они сильные только с теми, кто слабее их. А мы сильнее. Ты — сильнее.

Она, наконец, посмотрела на меня. Глаза у неё были мокрые.

— Я все равно боюсь..

— Не бойся, — сказал я. — Иди спи. Всё будет хорошо.

Искра постояла ещё, потом ткнула меня кулаком в плечо — не сильно, как она это умела, и пошла по коридору к палате. У двери обернулась.

— Если он придёт, — сказала она, — я его сама. Ок?

— Договорились, — улыбнулся я.

Она ушла. Я постоял ещё у окна, глядя на тёмную улицу, а потом шагнул вглубь здания.

Через три часа надо будет сменить Филина. Нужно успеть хоть немного поспать.

Глава 3

Ночь прошла без происшествий. Внизу, в подвале, никто не шумел, у нас тоже всё было тихо, если не считать Ефимова храпа, от которого Искра дважды вставала и грозилась его придушить. Профессор, насколько я понял, не спал вовсе. Я заглянул к нему ещё затемно, на своём дежурстве — он сидел на табурете, что-то записывал в блокнот и только кивнул мне, толком не поднимая головы.

Утром мы шли в операционную втроём — я, Слободский и Лиза. Профессор успел умыться и даже побриться, но глаза у него были красные, блокнот он не выпускал из рук.

— Ночь у пациента без изменений.

Слободский говорил на ходу и явно вживался в роль врача. Хотя поначалу мы его еле уговорили, теперь, судя по всему, это ему нравилось.

— Температура, конечно, пока высокая, около тридцати девяти, но состояние стабильное, дыхание ровное. Пульс я считал каждый час — учащённый, но без перебоев. В сознание пациент не приходил. Ни разу не застонал, представьте. При таких ранениях человек должен метаться, бредить. А он лежит, как… — он подыскал слово, — как спящий. Просто спящий.

— Это хорошо или плохо? — спросила Лиза.

— Это непонятно, голубушка. А непонятное в медицине редко бывает хорошим.

— Простите, но вы же не медик? — улыбнулась Лиза.

— В науке то же самое, — невозмутимо ответил профессор.

Он толкнул дверь операционной, и мы вошли. Внутри было душно — окно Альфред Маркович на ночь не открывал, боялся сквозняка, — и пахло спиртом, бинтами и потом.

Егор лежал под двумя одеялами, как мы его и оставили. Только глаза у него теперь были открыты. Он смотрел в потолок, а когда мы вошли, медленно повернул голову и поглядел на нас, как человек, который слишком долго спал и ещё не понял, где находится.

— Где я? — спросил он хрипло, еле слышно.

Профессор замер в дверях, Лиза тоже, а я прошёл вперёд.

— В больнице, — сообщил я. — Ты меня узнаёшь?

— Беркут... — Егор облизнул губы. — Дай пить...

— Нет-нет-нет, — профессор, будто очнулся, так и подскочил к столу. — Пить нельзя. Категорически. У вас ранение в грудь, молодой человек, вы всю ночь без сознания пролежали. Нет. Воды нельзя. Можно губы смочить. Лиза, намочите, пожалуйста, марлю.

— Какие губы, — сказал Егор. Он говорил тихо, но совершенно внятно, в голосе сквозило упрямство. — Дайте воды. Иначе я сдохну. От жажды сдохну, не от дыр в моей тушке.

— Нельзя, — повторил профессор. — Я вам объясняю как врач…

— Вы не врач, — сказал Егор. — Вы сами вчера говорили. Я слышал.

— Как?... Как вы могли меня слышать? Вы же были без сознания? —профессор открыл рот от удивления.

— Сам не знаю… Но я слышал. — Егор снова облизнул губы и перевел взгляд на Лизу. — Ну пожалуйста…

Девушка посмотрела на меня. Я пожал плечами. И тогда она взяла со столика стакан, налила из бутылки кипяченой воды и подала Егору.

— Лиза! — ахнул Слободский.

— Пусть. Пара глотков ему не навредит, — твёрдо сказала Лиза. — Если уж после такого ранения он жив остался, теперь точно ему ничего не угрожает.

— Я бы не торопился с выводами, — хмурился профессор.

Егор взял стакан. И даже рука у него не дрожала, я обратил на это внимание. Он приподнял голову и выпил всё, залпом, с громким булькающим звуком, как в жару после покоса, и профессор при каждом глотке морщился, будто пил сам, и при том что-то горькое, ядовитое. Потом Егор отдал стакан, уронил голову на одеяло и закрыл глаза.

— Ещё, — сказал он.

— Нет, — сказал профессор. — Вы и так выпили гораздо больше пары глотков.

Он с укоризной посмотрел на Лизу. На этот раз она его послушала.

— Как ты? — спросил я.

— Лучше, — он подумал. — Намного лучше. Не болит почти. Жарко только. — Он пошевелил плечами под одеялом. — Чего я тут лежу? Дайте сяду.

И начал подниматься — упёрся локтями, поднял спину.

— Нет! — Профессор кинулся к нему и уложил обратно, обеими руками в плечи, и я, по-моему, впервые видел, чтобы Слободский применил к кому-то силу. — Лежать! Вам нельзя двигаться, вы понимаете? У вас три пулевых ранения. Три! Одно из них — в грудную клетку. Любое движение — и может открыться кровотечение, и тогда я вам уже ничем не помогу, потому что я биолог, а не хирург, вы совершенно правы, и крови у нас вам перелить нет возможности. Лежите. Я вас прошу.

Егор смотрел на него снизу вверх с некоторым удивлением — профессора он, похоже, до этого момента вообще всерьёз не принимал. Потом, покумекав, лёг.

— Ладно, — сказал он. — Чего орать-то.

— Я не ору, — сказал Слободский и провёл рукой по лицу. — Я… Дайте я посмотрю раны. Лиза, помогите.

Мы откинули одеяла. Егор лежал в одних штанах, с грудью в бинтах, и бинты были, как положено после операции, в бурых пятнах. Профессор размотал грудь, отлепил марлю от раны и наклонился.

И довольно долго ничего не говорил.

— Что? — спросил я.

Он не ответил. Через несколько секунд коротко кивнул, не оборачиваясь, и я подошёл и посмотрел.

Рана была размером с мой ноготь. Вчера вечером я видел её сам — рваная дыра с чёрными краями, из которой профессор вынул пулю. Теперь дыры вообще не было. Было красное пятно, затянутое тонкой, блестящей, как плёнка, кожей, а по краям уже сходили корочки. Так выглядит ссадина на коленке у пацана через неделю после того, как он упал с велосипеда. Через неделю, а не на следующее утро.

— Переверните его, — сказал профессор странным голосом. — Осторожно. На бок.

Мы аккуратно перевернули Егора. На спине было то же самое — красные пятна там, где вчера были две дыры. Профессор потрогал одно пальцем в перчатке. Егор дёрнулся.

— Ай!.. Щекотно, — сказал он.

— Щекотно, — повторил Слободский. — Ему щекотно. Лиза, вы это видите?

— Вижу, — сказала Лиза. Она стояла, наклонившись над Егором, и глаза у неё за стёклами очков были круглые от удивления.

— Это невозможно, — сказал профессор. Он выпрямился, снял перчатки. — Вы понимаете? Это физиологически невозможно. Эпителизация раны такого размера занимает даже не дни, а недели. А тут — ночь. Одна ночь.

— То есть он… — начала Лиза и не договорила.

— Я не знаю, — принялся тот отвечать, но заканчивать фразу не стал и отвел нас в сторону.

А дальше продолжил шепотом, пока Егор приканчивал остальную воду, уже в графине.

— Помните? Его друзья сказали, что его укусил молчун. И после этого за ним начали замечать разные особенности. Он чем-то напоминает мне альфу. Физическая сила, скорость, агрессия. И у альфы, как мы видели здесь, – он неопределённо мотнул головой в сторону морга, – есть зачатки разума. Но он не альфа в прямом смысле. Это что-то… — он опять сделал паузу, чтобы подыскать слово, — что-то между. И я бы отдал сейчас год жизни за электронный микроскоп и хотя бы час в нормальной, полностью рабочей лаборатории.

Я слушал его и думал о своём. Вчера в кузове Кнут отмахнулся — «свои причуды, долго рассказывать», а Дионисий потом всё-таки рассказал про укус и про то, как на парня порой находит, и тогда он кидается на всех. В тот момент я принял это к сведению, и только. Теперь передо мной лежал человек, у которого за ночь заросли три пулевые дыры, и лежал он у нас в отделении. Я на всякий случай прикинул, где стоит мой карабин.

— Года жизни на размен у нас нет, — сказал я. — Лаборатории и микроскопа тоже. Есть он. — Я кивнул на Егора, который лежал на боку и слушал всё это с таким видом, будто говорили не о нём. — Возможно, вчера вы были правы, когда предложили взять кровь и...

— Э! Я вам не подопытная крыса! — огрызнулся Егор.

И тут в коридоре застучали шаги, дверь распахнулась.

Первым влетел Кирюха, за ним Кнут, следом Вова и Дионисий. Они, очевидно, здорово тревожились за своего товарища и первым делом после пробуждения поспешили к нему.

— Егор! — Кирюха подскочил к столу и встал как вкопанный, глядя на парня. — Ты живой!

— Живой, — сказал Егор и улыбнулся. Увидев своих, он, наконец, расслабился. — Чего вы все заладили. Живой, живой. Будто вы меня хоронить собрались. Чего мне сделается.

— Напугал ты нас вчера, — сказал Кнут. Он подошёл к кровати, и голос у него звучал глуше, чем обычно. — Дионисий тебя на руках выносил, ты еле дышал. — Он помолчал. — Ну... Здорово, что ли.

И протянул руку. Егор, лёжа на боку, пожал.

— Силы-то, — сказал он, разжимая пальцы. — Ты смотри, не раздави.

— Это я ещё не ел, — засмеялся Егор.

Вова стоял чуть в стороне, у стены, и смотрел на Егора так, будто не знал, подходить или нет. Потом подошёл и просто положил ему руку на плечо, ничего не сказав.

А Кирюха, покрутившись вокруг койки, нашёл табурет, подтащил его вплотную к Егору и уселся, чтобы видеть его лицо. И сидел так, подперев щёку кулаком, пока профессор, ворча, снова бинтовал прооперированному грудь, а Лиза подавала бинты.

— Ты чего пялишься? — недовольно спросил Егор.

— Ничего, — сказал Кирюха. — Просто смотрю. Вот бы мне так… Заживление на раз-два!

Профессор, наконец, зафиксировал бинты нехитрыми узлами и отошёл к окну с блокнотом. Писал что-то мелко и много, а потом поднял голову и долго смотрел на Егора. По лицу было видно, что он рад быстрому выздоровлению своего пациента, но это как учёный – а вот сам он в то же время стал его опасаться.

***

Лагерь «Буревестник»

Стояла полуденная жара, лагерь работал вполсилы, даже легионеры на вышках попрятались под тень навесов, сняв с груди нагревшиеся автоматы.

Окно в медпункте держали открытым, иначе дышать было нечем, и в комнату вместе с жарой лезли мухи. Лиля меняла повязку рабочему с рассечённой ладонью, а Мария за столом разбирала недавно добытые перевязочные материалы.

К ним без стука вошёл Тимур. Рабочий, увидев его, дёрнулся встать, но Тимур махнул ему — сиди, не мешай медикам работать. И тот опустился обратно, уставившись в пол. Лиля закончила перевязку и отпустила его. Рабочий вышел бочком, не поднимая глаз, и дверь за собой прикрыл так осторожно, будто она была хрустальная.

— Мария, — жёстко, без намёка на вопрос, сказал Тимур. — Выйди.

Та подняла голову. Она посмотрела на Тимура, потом на Лилю, аккуратно сложила бинты, что держала в руках, и вышла. У двери задержалась — ровно на столько, чтобы Лиля это заметила, и притворила дверь.

Остались вдвоём. Тимур не стал садиться. Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как ходил по плацу на перекличке, остановился у шкафа со склянками и постоял, разглядывая содержимое за стеклом. Лиля стояла у кушетки и ждала. Руки она спрятала в карманы халата, и Тимур это отметил.

— Руки-то вынь, — сказал он, не оборачиваясь.

Она вытащила. Сцепив пальцы перед собой, как школьница у доски.

— Ну, — сказал он, не оборачиваясь. — Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как так вышло, что он до сих пор живой.

Лиля молчала.

— Я тебе что сказал тогда? — Тимур повернулся. — Я сказал: придёт на перевязку — сделаешь укол. От тебя требовалось всего лишь сделать один укол, мать твою! Как ты так могла облажаться? Ты медик, ты это делаешь по двадцать раз на дню. В этом не было ничего трудного. Ты в курсе, что он приходил, чтобы прикончить меня? А все из-за твоей промашки!

— Препарат не подействовал, — сказала Лиля, стараясь не выдать волнения. — Может, доза оказалась мала, а может быть, препарат просто потерял эффективность. Условия хранения ведь не соблюдались... Я не знаю.

— Не знаешь.

Тимур открыл шкаф, провёл пальцем по ряду ампул.

— Какая из них?

Лиля замешкалась, но подошла к шкафу, достала коробку и вытянула из нее одну ампулу.

— Эта.

Тимур подошел к распахнутому окну, поднёс ампулу к свету, прочитал маркировку, посмотрел на дату — вторая из них и правда была прошлогодняя — и хмыкнул. Поставил обратно. Потом подошёл ближе. Он был выше её на голову, и Лиля смотрела ему в подбородок.

— А я вот думаю, — сказал он, — что всё ты знаешь. Я думаю, ты его пожалела. Или испугалась. Или он тебя за руку перехватил, и ты ему всё выложила, а потом вы вдвоём сочинили про дозу. Он ведь не дурак. Леший хитрый...

— Нет, — сказала Лиля. — Я действительно сделала ему тогда укол. Он не подействовал. Можешь у него спросить.

— Угу.

Тимур посмотрел во двор. Там было пусто, только у кухни крутились поварихи.

— Ты вчера на площади была? — спросил он.

— Да.

— Слышала, как орали? «Давай, Леший». Слышала?

— Это же один человек крикнул. Ты, – она сделала паузу, потому что от волнения и страха сложно было нормально вдохнуть, – опасаешься однорукого?

— Один крикнул, да. А сколько про себя подумали? — Тимур обернулся. — Мне помоста лица видно. Я их читать умею, они все для меня как открытая книга. Как минимум половина легионеров хотели, чтоб он молчуна положил. Половина, Лиля. И это через два дня после того, как я им объявил, что он предатель. — Он выдержал паузу. — Он должен был сдохнуть еще тогда, когда вернулся в лагерь. Тихо, в медпункте, от сердечного приступа. А вместо этого он у меня герой. Калека однорукий, за которого вся площадь болеет. Ты понимаешь, что наделала?

— Он умрёт, — сказала Лиля. — Он и так умрёт. Ведь крепкий мужик после доходяги – это не всё, верно? Ты не остановишься. А с двумя он не справится. Никто не справится.

— Не справится, — согласился Тимур. — Если ему никто не поможет.

Лиля ничего не сказала, но Тимур увидел, как у неё дёрнулось веко.

— Вчера он убил особь гвоздём, — сказал он. — Заточенным гвоздём, Лиля. Ты это видела, ты там стояла. И сказал, что нашёл его в песке. — Тимур покачал головой. — Гвоздь в песке ведь откуда-то взялся. Не знаешь случайно?

— Я не знаю.

— Опять не знаешь. — Он подошёл снова, и теперь стоял совсем близко, так, что она чувствовала запах табака. — Кто-то ему подкинул этот гвоздь. Кто-то из своих. И я очень хочу знать, кто.

— При чем тут я?

Это она уже почти крикнула. Тимур схватил её за запястье и сжал — крепко, до белых пятен на коже.

— Не кричи на меня.

— Пусти.

— Я тебя спрашиваю, Лиля. Пока спрашиваю. Я ведь могу и по-другому. А могу еще с твоей дочерью побеседовать, с мужем… Хотя… С мужем, слышал, у вас какие-то разногласия. Тебе его, возможно, совсем не жаль будет?

Он ехидно ухмыльнулся.

Вот тут она вырвалась. Дёрнула руку с такой силой, что он не удержал, отступила к шкафу, и склянки за стеклом звякнули. Лицо у неё было красное, волосы выбились из-под косынки, халат сбился набок. Она стояла, прижавшись спиной к шкафу, и дышала так, будто бежала.

— Не трогай их! — сказала она. — Со мной делай что хочешь! Я и так уже в полной твоей власти. А их не трогай!

Тимур смотрел на неё и молчал. Уверенности у него не было — ни в ней, ни в Клеще, ни в собственном карауле, — и это злило его больше всего. Знай он точно, вообще не стал бы разговаривать, а наказал бы виновного, и дело с концом. Но он не знал ничего наверняка, и оставалось вот так — давить, пугать и смотреть.

— Я тебе дам ещё время, — сказал он. — Немного. Подумай, что ты мне хочешь рассказать. А потом я приду, и разговор у нас будет уже другой.

И в эту минуту дверь открылась.

На пороге стоял Борис. В руках у него была картонная коробка из-под офисной бумаги, большая и плоская, как поддон, и оттуда торчали бинты в упаковках. Поисковая группа вернулась из соседнего городка — ходили с утра, на двух машинах. Добыча оказалась невелика, немного консервированных полуфабрикатов и кое-что из лекарств и перевязочных материалов. Борису велели отнести добытое в медпункт.

Он увидел Лилю, красную и растрёпанную, у шкафа, и Тимура в двух шагах от неё — и так и остался стоять на пороге с коробкой на руках.

Тимур обернулся и долго смотрел на него без всякого выражения.

— Ну?! — сказал он. — Чего встал.

— Я вот… принес.

— Ну так ставь, раз принес! — уже раздраженно бросил Тимур, развернулся и торопливым шагом вышел прочь из медпункта.

— Дебил… — прошипел он уже снаружи.

Борис сглотнул, зубы его скрипнули, но он сдержался.

***

Женщина вышла из подвала ранним утром, пока солнце не поднялось высоко и воздух не наполнился июльским зноем. Ей нужно было успеть вернуться в убежище через час.

Она ходила за продуктами раз в несколько дней, всегда одной и той же дорогой. Изучила маршрут: где перейти улицу, где обойти дом с выбитыми окнами, где пригнуться за машинами. Молчунов она не боялась. Она знала, что они есть, видела их в подворотнях и у подъездов, серых, с опущенными руками, и обходила, как обходят неприятную лужу. Днём они стояли смирно, и если не шуметь, не бежать, не махать руками, можно было проскользнуть даже в нескольких шагах. Так она и ходила — тихо, ровно, как будто мимо обычных прохожих в прежние времена.

Пустой город нагревался от зноя. На перекрёстке, где раньше была остановка, висел рекламный щит, выгоревший до белизны, и только внизу ещё читалось «…до 50 %». У аптеки на углу лежал опрокинутый мусорный бак, и всё, что из него вывалилось, давно разбросало ветром. На проезжей части стояли машины, одна за другой, как в пробке, только пробка эта никуда не двигалась уже много недель, а в стёклах некоторых машин что-то темнело. Женщина туда не смотрела. Она глядела под ноги и уверенно шла между автомобилями.

Магазин находился на другой стороне проспекта. Обычный продуктовый на первом этаже дома, с зелёной вывеской и раздвижными дверями. Двери давно не раздвигались, их кто-то разбил. Женщина вошла внутрь.

В магазине царил полумрак, пахло прокисшим и мышами, но к этому запаху она тоже привыкла, как ко всему остальному в изменившемся мире. Она достала из кармана маленький фонарик на батарейках и повела лучом по полкам.

Полки оказались сплошь пустые. Всё, что можно было съесть, отсюда вынесли ещё в первые недели, а потом приходили снова и снова, и забирали то, что в первый раз не взяли, и теперь на стеллажах лежала только пыль да битое стекло. Лишь ценники косо висели: жёлтые и красные, «акция», «два по цене одного».