Обитель выживших. Том 4

— Соберись! Нужно уходить.

Та закивала и прибавила шагу. Искра подхватила её под руку с другой стороны, и мы побежали.

Глава 5

На третий вечер Лешего снова вывели на арену. Солнце уже скрылось за корпусами, но на площади ещё было светло.

Народу собралось не меньше, чем в прошлые дни. Только сегодня никто не кричал. Обычно зрители шумели, спорили о том, кто победит, или вполголоса возмущались этим затеям. Сейчас стояла непривычная для такого сборища тишина. Лишь возле бараков повздорили две женщины, но и они быстро замолчали.

Всё ясно. Тимур за эти два дня успел объяснить лагерю, кого поддерживать не следует. И объяснил, судя по всему, доходчиво. Люди в «Буревестнике» быстро усваивали такие уроки.

Сам главарь, как всегда, стоял на помосте. Позавчера он объявлял бой с широкой улыбкой, вчера ещё посмеивался и отпускал колкости. Сегодня ему было не до шуток. Он стоял хмурый, с плотно сжатыми губами, и молча следил за тем, как вели Лешего.

Когда конвоиры остановились у помоста, Леший поднял голову и тоже посмотрел на него. Он ждал привычной насмешки, какого-нибудь язвительного замечания, но Тимур даже рта не раскрыл.

Это настораживало. Леший хорошо знал своего шефа. Когда Тимур вот так молчал, ничего хорошего ждать не приходилось. Обычно это означало, что он уже всё решил и выслушивать никого не собирается.

А рядом с ним стоял Клещ. Вот он наклонился к уху Тимура и что-то прошептал. Тот выслушал, едва заметно кивнул, но взгляда с Лешего так и не отвёл.

Леший вышел на арену и занял привычное место — возле одного из столбов, спиной к нему. Так никто не сможет подобраться сзади. Он посмотрел на песок – его тщательно разровняли, убрали камни и мусор. Видно, готовились к сегодняшнему бою основательно.

Лешему вдруг захотелось найти взглядом Бориса. Наверняка он где-то здесь, в толпе. Но он сдержался. Тимур следил за такими вещами, и подставлять Бориса не стоило.

Босс не спешил начинать. Сначала оглядел притихшую площадь, задержал взгляд на первых рядах. Судя по всему, ему нравилось, что народ сегодня помалкивает.

— Ну что, Леший, — заговорил он, наконец. — Помнишь, что я обещал в первый вечер? Сначала один противник, потом двое, потом трое. Только, боюсь, до троих ты не доживёшь. Сегодня тебе придётся драться с двумя. Мужиков тебе подобрали крепких. Таких противников у тебя ещё не было.

Он сделал паузу, посмотрел на Лешего и продолжил:

— С молчуньей ты голыми руками управился. Вернее, рукой, кхе.. Второго гвоздём прикончил. А сегодня таких подарков не будет. Песок просеяли, ограждение проверили. Я сам всё осмотрел. Ничего здесь не спрятано, ничего не подберёшь. Так что сегодня у нас всё по-честному.

— Да уж… По-честному. — не выдержал Леший. — Однорукий против двоих.

Тимур проигнорировал его реплику.

— Так что пора прощаться, Леший. Сегодня тебя здесь видят в последний раз. И хоронить тебя никто не станет. Прикажу повесить твоё тело на заборе у главных ворот. Пусть висит, пока вороны глаза не выклюют. Пусть каждый, кто выходит из лагеря или возвращается обратно, видит, чем заканчивается предательство.

Тимур снова посмотрел на Лешего.

— Ну что, сказать напоследок ничего не хочешь? Разрешаю.

— Нет, — коротко прохрипел Леший и сплюнул.

— Нет – так нет. Выводите.

В этот момент ввели молчунов. Один высокий, широкоплечий, второй – пониже, зато коренастый, с толстой шеей и выпирающим животом. Оба уверенно держались на ногах, не шатались и не спотыкались. Совсем не похожи на позавчерашнюю молчунью, которая едва могла стоять на ногах.

Леший остался с молчунами один. Он стоял у столба и прикидывал, с которого начать. До молчунов было шагов десять.

Леший ещё раз оглядел обоих. Черт… Как же с ними справиться?.. Как ни прикидывал, ничего путного в голову не приходило. Вот она смерть, пришла, костлявая… Тимур, мразь, всё рассчитал. На этот раз он действительно решил его добить.

И тут за ограждением, совсем близко, раздался тихий голос:

— Стой где стоишь. Не двигайся, не издавай ни звука. Что бы ни произошло.

Он сразу узнал Бориса, но головы не повернул. Тот стоял за столбом, всего в двух шагах от него. Видно, успел перебраться сюда под шумок, пока все смотрели, как выводят сегодняшних молчунов.

Леший едва заметно кивнул.

— Снимайте! — крикнул Тимур с помоста.

Легионеры протянули через ограждение длинные шесты, подцепили крюками края мешков и сдёрнули их с голов молчунов. В этот раз легионеры не рискнули снимать мешки на арене сразу, как только привели молчунов.

Леший замер возле столба. Старался дышать как можно тише, боялся даже случайно шаркнуть ботинком по песку. Во рту пересохло, но он терпел и не сводил глаз с молчунов.

Первый повернул голову в одну сторону, второй — в другую. Оба прислушивались, чего-то ждали.

Но ни один из них даже не повернулся в сторону Лешего.

Пока тот стоял неподвижно и не издавал ни звука, они его, казалось, не замечали.

Зато с площади доносились звуки. Люди старались молчать, но совсем тихо стоять у такой толпы не получалось. Кто-то переступил с ноги на ногу, под чьим-то сапогом хрустнул камешек.

Высокий молчун поворачивал голову на каждый слабый и короткий звук. Сначала в сторону бараков, потом туда, где кто-то кашлянул. Второй услышал, как легионер у ограждения поправил карабин на плече, и тот звякнул о металлическую пряжку. Коренастый молчун тут же повернулся всем телом в ту сторону, сделал шаг к забору, остановился и снова прислушался.

Народ начал понимать, что происходит. Леший заметил, как женщина в первом ряду поспешно прикрыла рот ладонью. Стоявший рядом мужик тоже замер, боясь лишний раз пошевелиться. Теперь все старались вести себя как можно тише.

Тимур на помосте нахмурился еще сильнее. Он посмотрел на молчунов, потом на Лешего, который по-прежнему стоял у столба и даже не пытался защищаться.

— Это что он делает? — негромко спросил Тимур у Клеща.

И высокий молчун сразу повернулся на голос Тимура. Он постоял, прислушиваясь, затем сделал шаг в сторону помоста. Тимур заметил это и осёкся.

И тут за ограждением дважды громко хлопнули в ладоши.

— Давай, Леший! — во весь голос крикнул Борис откуда-то в стороне. — Хватит стоять столбом! Дерись, мать твою!

Оба молчуна сразу повернулись на звук.

И неожиданно Бориса поддержали. Сначала крикнула какая-то женщина. За ней подал голос мужик из первых рядов. Потом ещё несколько человек.

— Дерись! Дерись! — слышались крики.

Оба молчуна дернулись и кинулись к ограждению, на звук. Впереди шёл высокий, за ним — коренастый. Они направлялись прямо туда, где громче всего кричали люди.

Высокий первым добрался до ограждения, налетел грудью на деревянную решетку и вцепился длинными руками в верхнюю перекладину. Один из легионеров упёр ему ствол карабина в грудь и с силой оттолкнул. Молчун свалился на песок, но тут же поднялся и полез снова.

Коренастый добрался до ограждения чуть левее. Его тоже сбили, но он снова вцепился в забор и принялся подтягиваться, пытаясь перелезть. Пальцы скребли по доскам, ноги соскальзывали, но он упорно лез. Ни крика, ни стона — только тяжёлое сопение.

На этом участке ограждение охраняли трое легионеров. Они отталкивали молчунов стволами, били прикладами по рукам. Один без конца орал:

— Назад! Назад, мать вашу!

За спинами охранников толпились зрители, а задние ряды напирали на передние. Кто-то продолжал кричать: «Давай, Леший!», другие ругались с легионерами, требуя убрать оружие.

Забор скрипел и трясся. Молчунов сбивали на песок, но те снова поднимались и лезли. Удары их нисколько не останавливали.

Леший выждал ещё немного. Обе твари стояли поодаль друг от друга, к нему спиной, вплотную к ограждению, и пытались дотянуться до зрителей. Охрана отбивалась, зрители кричали. Тимур с помоста наблюдал за происходящим.

На самого Лешего теперь вообще никто не смотрел. И тогда он, осторожно ступая, двинулся по направлению к молчунам.

К высокому Леший подошёл сзади. Тот по-прежнему тянулся к людям за ограждением и за общим криком просто не слышал его шагов.

Леший вцепился здоровой рукой в волосы на затылке, резко оттянул голову назад и со всей силы приложил тварь лицом о деревянный столб. Молчун дёрнулся, но устоял. Леший не отпустил его. Снова рванул чуть к себе и впечатал головой в брус. На третий раз раздался хруст. Тварь обмякла и сползла на песок.

Коренастый продолжал лезть на забор левее, в нескольких шагах. Из-за криков он не слышал, что произошло на арене неподалеку от него, поэтому даже не повернулся.

Леший переступил через поверженного молчуна и подобрался ко второму. У этого волосы были короткие, ухватиться толком не за что. Леший всё-таки сгрёб их на затылке и дёрнул голову к ближайшему столбу, но пальцы соскользнули. Молчун лишь стукнулся лбом о дерево и тут же попытался развернуться.

Леший успел перехватить его за ухо. На этот раз держал крепко. Он с силой приложил молчуна о столб виском, затем повторил, вложив в движение весь вес тела. Под рукой что-то хрустнуло. Коренастый перестал сопротивляться, ноги подогнулись, и он сполз вдоль досок.

Легионер, который только что отталкивал его карабином, отшатнулся от ограждения. Он переводил взгляд с одного неподвижного тела на другое, потом уставился на Лешего.

Тот разжал пальцы. На ладони остались кровь и клочья волос. Леший вытер руку о штанину и посмотрел на помост.

Площадь продолжала кричать ещё несколько секунд. Потом люди в первых рядах заметили, что произошло на арене, и стали замолкать. За ними притихли остальные. Вскоре крики стихли совсем. Наступила тишина, ещё более гнетущая, чем перед началом боя.

У столбов неподвижно лежали оба молчуна с раскроенными головами. Леший стоял между ними, тяжело переводя дух. Пустой рукав свисал вдоль тела.

Он поднял голову и посмотрел на помост.

Тимур стоял, вцепившись обеими руками в перила. Лицо его сделалось мрачным. Он некоторое время смотрел на Лешего, потом перевёл взгляд на собравшихся. Оглядел первые ряды, затем тех, кто стоял дальше, возле бараков.

Леший прекрасно понимал, что сейчас беспокоило Тимура. Дело было уже не в двух убитых молчунах. Только что почти весь лагерь во весь голос поддерживал человека, которого Тимур публично приговорил к смерти.

***

Двое из арки вышли нам наперерез. Они ринулись вперёд с протянутыми руками и беззвучно открытыми ртами.

Искра отпустила руку Ольги и шагнула вперёд, приготовив биту. Подошла почти вплотную и ударила сбоку, в висок. Первый упал. Второй успел схватить её за плечо, Искра не могла его стряхнуть и ударить не могла, не то расстояние для биты.

Но я уже подскочил, вонзил нож напавшему в висок, и тварь разжала пальцы.

— Идем дальше! — крикнул я.

Но дальше двинуться не вышло. Из подъезда тоже вышел молчун, за ним ещё один, которого я раньше не видел, а сзади, подтягивались те, что шли на вой сигнализации с соседних дворов. Они увидели нас и повернули. Теперь твари шли на нас со всех сторон, и даже проход за гаражами нам нужно было брать с боем.

— Спина к спине! — сказал я. — Ольгу в середину.

Их было шестеро, потом восемь, потом я перестал считать. Молчуны тянули нас за руки и хватали, и если схватили, то валят, а тогда уже навалятся все. И в этом самое страшное. Ты бьёшь одного, а на его место подходит следующий, и в пылу борьбы уже не видно, сколько их ещё. Сначала мы отстреливались, наплевав на шум, но патроны быстро кончились, а времени на перезарядку не было.

Кнут работал монтировкой, Ефим бил прикладом, и один раз я видел, как он промахнулся по виску и попал в плечо – а молчун даже не покачнулся, просто шагнул ближе, и Ефиму пришлось бить ещё раз, уже по черепу. Искра вовсю орудовала битой и уже тяжело дышала. Мы с Филином били ножами, и я думал, сколько раз ещё смогу ударить, потому что рука начинала неметь.

Один всё-таки пробрался сквозь наше кольцо. Я не понял, как — то ли Филин пропустил, то ли Ефим в этот момент бил другого, — но жилистая рука вдруг схватила Ольгу за волосы, и та дико закричала. Я развернулся, ударил молчуна ножом в затылок, рука отпустила, но на крик повернулись ещё двое из тех, что шли на сигнализацию.

— Тихо! — крикнула ей Искра. — Не ори, только не ори!

Ольга зажала себе рот обеими руками и так и стояла, с сумкой под мышкой и с ладонями у рта, а глаза у неё над ладонями были совершенно круглые от ужаса.

— Беркут, — сказал Филин, переводя дух. — Мы тут все поляжем. Их много. Надо уходить.

— Знаю.

Кнут обернулся на меня. Монтировка у него в руке была красная до середины.

— Пикап оставим здесь? — спросил он.

— Вернёмся за ним потом. Когда твари разойдутся. Сейчас точно надо уходить.

Он кивнул и спорить не стал, хоть я видел, что ему жаль оставлять машину.

Я свалил ещё одного, и на пути к гаражам на секунду никого не осталось.

— Пошли!

Мы кинулись в проход. Искра тащила Ольгу за руку, я шёл последним, спиной вперёд, с ножом, и видел, как они идут за нами, а за ними по улице подходила стая с площади, хотя сигнализация к тому времени уже замолчала.

Проход за гаражами вывел нас во двор, затем в другой, с детской площадкой, где на качелях висел кусок окровавленной простыни. Тут Ольга споткнулась и упала. Я помог ей подняться.

— Куда теперь? — спросил Кнут на бегу.

— Подальше отсюда. Потом разберёмся.

Но Ольга не могла идти – она согнулась, упершись руками в колени, и тяжело дышала.

— Соберись, — проговорил я, дав ей только несколько секунд, чтобы перевести дух. — Надо двигаться дальше. Здесь оставаться опасно.

***

Мы шли дворами, вокруг стало тихо. Нас окружали старые пятиэтажки, детские площадки с облезлыми грибками, пустые лавочки у подъездов.

— Стойте, — сказала вдруг Ольга и остановилась.

Мы стояли на выходе из двора, перед проездом между домами. Напротив, через проезд, стояла ещё одна пятиэтажка, такая же, как все, с продуктовым магазином в первом этаже.

— Это наш, — сказала Ольга. — Наш магазин. Я сюда ходила первое время, пока тут ещё что-то было. А потом стала дальше. — Она повернулась и показала рукой вдоль проезда. — Туда. За угол, потом через двор, там наш дом.

Кнут посмотрел на меня. Я кивнул, и мы пошли.

— Ну, хоть что-то, — сказал Филин мне вполголоса, когда мы переходили проезд. — А то я уже думал, до ночи будем искать. Беркут, а дальше что? Доведём и назад?

— Доведём, — сказал я. — Посмотрим, что там. Потом назад.

— Посмотрим, — повторил он. — Вот бы удалось на обратном пути машину забрать. Черт, хорошая тачка была.

Нужный дом, кирпичная пятиэтажка, стоял торцом к нам. Вровень с землёй виднелось окошко подвала, забитое фанерой, а рядом с подъездом была вторая дверь, обшитая железом.

— Сюда, — сказала Ольга и пошла к железной двери первая.

Я её догнал и взял за плечо.

— Погоди. Сначала я.

Дверь была прикрыта, но не заперта, и когда я потянул за ручку, она пошла со скрипом. Из темноты за дверью на нас дохнуло.

Запах был тяжёлый, тошнотворный, такой, что Искра за моей спиной отступила на шаг и зажала нос рукавом, а Ефим перекрестился и сказал тихо «Господи».

— Оля, — сказал я, не оборачиваясь. — Что там?

— Там мы живём, — сказала Ольга. — Там наш подвал. Пустите, мне к сыну надо.

И она хотела пройти, но я её не пустил. Достал сперва фонарик, и мы пошли вниз.

* * *

Мы спустились по бетонным ступенькам и попали в коридор с низким потолком, по которому шли трубы в обмотке. Я повёл лучом по полу, по стенам, и луч упёрся в первое тело.

Человек лежал у стены, лицом вниз, в одной футболке, и руки у него не было, а то, что осталось от плеча, уже высохло и потемнело. Рядом лежал второй, на спине, и на него я светить долго не стал. Дальше по коридору, у поворота, лежало ещё двое, у стены сидела женщина с запрокинутой головой и разодранным горлом.

Кнут позади меня выдохнул сквозь зубы.

— Это что ж тут было, — сказал он.

— Стая, — сказала Ольга удивительно ровно, хотя только что при виде молчунов кричала как резаная. — Пришла стая и всех убила. Только нам с Мишенькой удалось уцелеть.

— Почему стая вас не тронула? — искренне озадачившись, спросил я.

Ольга только лишь пожала плечами.

Трупы были не очень свежие, и за всё это время их никто не вынес и даже не накрыл. Между ними по полу шла дорожка — пол там был чище, вытерт ногами, как вытирается тропинка, если ходить по одному месту много раз. Дорожка вела в глубину подвала, аккуратно петляя вокруг тел.

Я обернулся. Ольга стояла на ступеньках, за спиной у Ефима, и смотрела мимо меня в коридор. Лицо у неё было спокойное. Она не морщилась от запаха, не отворачивалась от тел. Она смотрела в глубину подвала, туда, куда вела дорожка, и ждала, когда же мы пройдём дальше.

— Оля, — голос мой невольно дрогнул. — Вы тут живёте? С ребёнком? Вот здесь?

— Да, — сказала она. — Тут безопасно. Дверь железная. Я её закрываю.

— А это… — я повёл фонариком по полу. — Это кто?

— Это соседи. — Она снова ответила так ровно и спокойно, что по спине прошел холод. — Мы тут все вместе прятались, много народу было. Потом пришли… эти. Ночью. А во главе у них был такой здоровенный и почему-то одетый, хотя они все голые. Он так истошно кричал.

Ольга передернула плечами.

— Альфа, — пояснил Филин.

Ольга вопросительно на него посмотрела, но ничего не спросила. Странная всё-таки женщина…

— А вы где в этот момент были? — спросил я.

— А я с Мишенькой в дальнем углу, за одеялом сидела. Я ему колыбельную пела. Тихо. Нас не тронули.

Филин, который стоял у самой двери и до этого молчал, посмотрел на меня через головы остальных. Я понял, что он хочет сказать, и сам подумал о том же. Но отвечать не стал, повернулся и пошёл по дорожке в глубину подвала. Она вела мимо тел в самый конец, где коридор упирался в стену, а в стене был проём без двери, и в проёме действительно висело одеяло.

Тишина стояла удивительная – додумать эту мысль я не успевал, но чем-то она меня здорово цепляла.

Одеяло было байковое, в коричневую клетку, какое когда-то лежало в каждой советской квартире. Низ не доставал до пола почти на ладонь. За одеялом было темно и тихо.

Я остановился перед ним и прислушался. Ефим подошёл и встал рядом, Искра – с другой стороны. Кнут остановился шагах в трёх, с фонариком. Ольга пыталась пройти вперёд, но Филин, оказавшийся у неё за спиной, придержал её за локоть, и она остановилась.

Я протянул руку и отдёрнул одеяло.

Каморка была маленькая — метра два на три, бывшая, наверное, кладовка. У одной стены стояла кровать с панцирной сеткой, застеленная чистым бельём, и это я отметил сразу. Рядом крошечный стол, застеленный клеёнкой. На столе фонарик, стопка памперсов, банка смеси, какая-то посуда и свечка в кружке. Под столом коробка, из которой торчали детские вещи. На стене над кроватью висел старый календарь с котёнком.

А на кровати лежал свёрток — маленький, в голубом одеяльце. Он лежал на подушке, устроенный поудобнее, и при этом был абсолютно неподвижен. Я аккуратно, медленно подводя луч, чтобы не испугать, посветил на него, но он не шевельнулся.

Меня снова окатило холодом.

В тишине я слышал, как дышит Искра, и как позади Кнут переступил с ноги на ногу – под ботинком у него хрустнуло стекло. А больше ничего почему-то не слышал.

— А ребёнок-то живой? — наконец, спросил Филин.

Он спросил негромко, и Ольга тут же рванулась из его руки, оттолкнула Ефима и кинулась к кровати.

— Мишенька!

Она подхватила свёрток на руки — быстро, но осторожно, как берут совсем маленьких, одной рукой под голову, и прижала к груди.

— Мишенька, сыночек. Мама, наконец, вернулась, видишь. Долго я ходила сегодня, прости, малыш. Как ты тут без меня, маленький мой, как ты тут один? Я тебе смесь принесла, слышишь? Кушать. И водичку. Сейчас мы с тобой покушаем. Сейчас, сейчас. Ты не плакал? Ты у меня умница, ты не плакал…

Она качала его и говорила, говорила, и голос у неё был тихий, ласковый. Свёрток в её руках не шевелился и не хныкал.

Мне не хотелось этого делать, но посмотреть я был обязан. Я подошёл сзади и заглянул ей через плечо.

Из голубого одеяльца на меня смотрело лицо куклы. Пластмассовое, розовое, с выпавшими ресницами и приоткрытым ртом, в который когда-то вставляли соску. Один глаз у куклы был закрыт, второй открыт — такие делают, чтобы закрывались, если куклу положить, и вот один заело.

Ольга качала эту куклу с материнской лаской и тихо пела. Слов я не разбирал.

Кто-то меня позвал. Я обернулся. Ефим, не говоря ни слова, поманил пальцем к столу. Я подошёл.

Он держал в руках фотографию в рамке. На ней был мальчик лет пяти, светлый, улыбающийся во весь рот. В углу рамки, наискосок, шла чёрная лента.

Глава 6

Гризли сидел на широком диване у окна, закинув ноги в тяжёлых ботинках на журнальный столик, и пил виски прямо из бутылки.

После захвата обстановка в торговом центре почти не изменилась. Только хозяева стали другими. Гризли облюбовал самый большой диван и теперь проводил на нём все вечера.

Окна выходили на площадь перед торговым центром. Солнце уже садилось, и в зал сквозь пыльные стёкла проникал вечерний свет.

С лестницы до сих пор несло гарью. Потолок почернел от копоти после того, как там взорвалась ловушка, собранная из канистры с бензином и газовых баллонов. А над галереей, возле стены, всё время сквозило из того пролома, через который люди Гризли проникли сюда по вентиляции. Всё как всегда – просторные и богатые хоромы, какими нынче можно было считать торговый центр, оказались горелой и дырявой развалюхой.

Внизу, возле сорванной входной решётки, переговаривались часовые. Гризли сделал ещё глоток виски, поставил бутылку на столик и принялся вертеть в пальцах старый, сплетённый из кожаных шнурков браслет с медной бляшкой. Кожа давно потемнела, в двух местах шнурки порвались и теперь держались на узелках. Надпись на меди почти стёрлась, но Гризли и без того помнил её наизусть.

Она сделала этот браслет ещё до всего, зимой. По вечерам сидела в гараже у верстака, нарезала старую кожаную куртку на узкие полоски и плела. Буквы на медной бляшке выбила тоже сама, обычным гвоздём. Он тогда посмеялся — уж больно криво получилось.

— Зато своими руками, — ответила она.

Теперь Гризли, снова отпив виски, задумчиво намотал шнурок на палец, размотал, провёл большим пальцем по потемневшей бляшке.

День прошёл впустую.

Парни, которых он отправил искать пикап, вернулись ни с чем. Машину обнаружили на улице с трамвайными путями. Она застряла между двумя брошенными легковушками, а вокруг бродила целая прорва молчунов. Подойти поближе его люди не рискнули. И правильно сделали. Нечего было ради машины жизнью рисковать.

Но по описанию Гризли сразу понял, что пикап тот самый. На нём ночью уехали от него люди Беркута. Значит, далеко они не выбрались. Где-то здесь, в городе. Возможно, совсем рядом.

И она с ними. Та, что когда-то подарила ему это. Гризли снова посмотрел на браслет и крепче сжал его в кулаке.

— Котик.

Гризли даже не поднял головы.

Джуд подошла сзади, обогнула диван и наклонилась к нему. Кожаная куртка тихо скрипнула.

— Котик, ну чего ты тут засел? Я тебя полчаса уже зову, а ты не идёшь.

— Слышу.

— Кабан с ребятами целый ящик коньяка нашёл. Уже вскрыли. Рыжий лыка не вяжет, а Кабан на спор собрался по витринам из автомата палить. Пошли, а то без тебя они тут всё разнесут.

— Передай Кабану: если хоть раз пальнёт, я ему автомат в глотку затолкаю. На выстрел же голозадые сбегутся.

— Сам и передай. Пошли.

— Не хочу.

— Даже коньяка?

— Ничего не хочу. Иди, Джуд. Я тут посижу.

Она, конечно, не ушла. Гризли давно знал, что просить её оставить его в покое бесполезно. Но всё равно иногда пробовал.

Джуд по-кошачьи обошла столик, устроилась рядом на диване и положила голову ему на плечо. Несколько раз потёрлась о него щекой, потом просунула ладонь под куртку и принялась медленно водить пальцами по его груди.

— Ну расскажи, — попросила она, не поднимая головы. — Что случилось с моим котиком? Кто его обидел? Ты только скажи, я найду и убью падлу.

— Никто меня не обидел.

— А чего тогда грустишь тут один?

— Думаю.

— О чём?

Гризли взял Джуд за запястье, осторожно вытащил её руку из-под куртки и положил, словно вернул вещь, ей на колено.

Она подняла голову и посмотрела на него. Улыбка медленно сошла с её лица.

— Ты чего?

— Ничего. Устал просто.

— Устал? — Джуд усмехнулась. — От чего ты устал, котик? Весь день на диване провалялся.