Обитель выживших. Том 4

Те вышли, притворили дверь. Тимур остался стоять, сунув правую руку в карман куртки. Наверняка там был пистолет. Тимур всё предусмотрел. Стоит Лешему только дернуться, и тот достанет оружие, и достанет быстро, он всегда был скорый на руку. Да и за дверью двое со стволами, стоит только крикнуть.

— Чем обязан? — спросил Леший.

Говорить было трудно, в горле саднило.

Тимур не ответил. Прошёлся по камере — три шага туда, три обратно, — оглядел голые стены, миску на полу. На метрономе задержал взгляд, и уголок рта у него дёрнулся.

— Ну как тебе мой сюрприз? — Он обернулся, щурясь. — Понравилось? А то я смотрю — засиделся ты у меня тут, зачах. Кровь разогнал? А ты был действительно хорош, молодец. Я даже заволновался в одном месте, честно. Думал — всё, кончилась игра, не начавшись.

— Рад, что не разочаровал.

— Не разочаровал, — согласился Тимур. Присел на корточки напротив, вровень с лицом, и заговорил другим тоном. — Ты пойми, Леший. Я же тебя отсюда не выпущу. Никогда. Хотел бы — и то не смог бы, люди не поймут. Но я и не хочу. Ты у нас теперь кто? Предатель. А предателей не прощают, сам же эти правила вместе со мной придумывал. Да и опасный ты стал. Непредсказуемый. Один раз с ножом в спальню залез — второй раз залезешь. Я ж тебя знаю.

Леший молчал. Знал, что сейчас будет главное, ради чего тот и спустился.

— Сегодня я тебе бабу подкинул, из доходяг, — продолжал Тимур ровно. — Для разминки. Чтоб втянулся. Я знал, что ты ее одолеешь. В другой раз выставлю мужика. Здорового, в самом соку — у нас таких за забором хватает. Одолеешь его — молодец, на следующий вечер получишь двоих. — Он скосил взгляд на культю, задержал, будто там было что рассмотреть, и хмыкнул. — А одолеешь двоих, чего, по правде сказать, я и не жду, — ну, так выставлю троих. Потом четверых. И так далее, пока не сдохнешь. А ты, Леший, сдохнешь рано или поздно. Не завтра, так через неделю. Арифметика простая.

Леший и сам уже считал. Мужика — может, и свалит, если повезёт, как сегодня. Двоих — вряд ли. Выходило две ночи, максимум — три. Надо что-то придумать.

Тимур поднялся с корточек, отряхнул колени.

— Отдыхай. Завтра день тяжёлый.

Больше он ничего не сказал — развернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним захлопнулась, лязгнул засов, и шаги в коридоре затихли.

Леший остался сидеть у стены. Поднёс к глазам левую руку — большой палец так и не распрямлялся, под ногтями чернело.

Метроном щёлкал и щёлкал.

Глава 2

Назавтра после первого боя Лешего, в полдень, Борис пришёл к подвалу, где держали пленника. Получил от Лили поручение насчет него.

Жили они теперь порознь, разговаривали редко и коротко, все больше по делу. Но вчера она сама нашла его на посту возле ворот, когда совсем стемнело и никто не видел. Сунула в руку небольшой свёрток из тряпицы. В тряпице лежал гвоздь – ржавый, но остро заточенный. И план сама придумала: кому что сказать, на кого сослаться, под каким предлогом войти. Борису оставалось только исполнить. Он слушал, кивал и думал, что, видимо, никогда не знал её по-настоящему. Потом полночи не спал, лежал на нарах среди храпящих легионеров и все думал — а вдруг все пойдет не по плану, что тогда?

Камера, где держали Лешего, была в подвале административного корпуса, в бывшей бойлерной. У двери всегда стояли двое, это правило Тимур завёл ещё с тех дней, когда в подвале появились первые пленники: один караульный может задремать, отойти по нужде, может даже сговориться с охраняемым — а двое друг за другом присматривают.

Сегодня стояли Серёга и Вася. Серёгу Борис знал плохо — здоровый, рыхлый, из бывших охранников какого-то склада, переминался с автоматом на пузе. Вася был помоложе, тихий, лузгал семечки и всё слушал болтовню напарника. Когда Борис спустился в подвал, оба повернули головы.

— Чего тебе? — спросил Серёга.

— Клещ прислал, — сказал Борис. — Велел тебя подменить. Вася остаётся, а ты ступай к рабочим. Тимур дал приказ новый барак начать строить. Так что работы навалом. Там сегодня людей не хватает, доски некому таскать.

Вышло у него бодро, пожалуй, даже слишком бодро, и он сам это услышал и сбавил тон.

— Клещ? — Серёга отлип от стены. — С чего это он тебя прислал? Ты ж не из караула.

— А я почём знаю, с чего. Прислал и прислал. Мне что сказали, то я и делаю.

Это была правда — то есть почти правда. Клещ и в самом деле с утра гонял его по лагерю с мелкими поручениями, то дров принести, то ящики перетащить, и видели это многие. Только в подвал он его не посылал. В подвал его отправила Лиля.

— Напутал ты что-то, Боря, — сказал Серёга с сомнением. — Клещ с утра сам расписывал, кому где стоять. Нас обоих тут до вечера поставил.

— Ничего я не напутал. — Голос у Бориса подскочил, не вышло его придержать. Врать он никогда не умел, Лиля это знала и всё равно послала его. — Он мне ясно сказал: иди в подвал, смени Серёгу, Вася пусть стоит, а Серёга идёт за рабочими глядеть. Хочешь — сходи сам спроси. Только он там с Тимуром, у штаба стоят, спорят. Не советовал бы под руку лезть, но как хочешь.

Про штаб тоже было чистой правдой, полчаса назад он сам видел, как Клещ с Тимуром стояли на крыльце, и Тимур что-то выговаривал, тыча пальцем в сторону ворот, а Клещ кивал и записывал. Сунуться к ним сейчас с таким вот глупым вопросом — голову любой из двоих откусит, не разбираясь.

Серёга почесал затылок и поглядел на Васю. Вася пожал плечами и сплюнул шелуху. Какая, мол, разница? Борис стоял и ждал, и сердце у него колотилось так, что, казалось, слышно и Васе, и Серёге. Он понимал, на что расчёт. Серёга был ленивый, но не дурак, и сейчас он взвешивал, что хуже — уйти с поста без приказа или припереться к Клещу при Тимуре с вопросом, правда ли его сняли. Выбор был нехитрый.

— Ну… ладно, — буркнул Серёга, наконец. — Напутал — сам отвечать будешь, я тут ни при чём. Вася, ключ у тебя. Я пошёл.

Он поправил автомат и затопал по лестнице вверх, и когда там хлопнула дверь, Борис выдохнул и встал на его место у стены. Спина под одеждой была неприятно мокрая.

Так они простояли несколько минут. Вася лузгал семечки, молчал. С Борисом вообще теперь мало кто разговаривал. Он выждал, сколько мог, потом кивнул на дверь.

— Ты сегодня проверял заключенного?

— А чего его проверять? Сидит себе – и пусть сидит.

— Как чего? Он же инвалид. Культя еще не зажила, а в таких условиях вряд ли он окрепнет. Надо бы проверить. Клещ сам велел периодически поглядывать, ты не в курсе, что ли? Тимуру он вечером-то нужен живым.

— Кормежку ему принесут, вот и поглядим, — равнодушно отозвался Вася.

— До кормежки еще далеко. Если тебе лень, давай я сам посмотрю.

— Да гляди. Только недолго. И дверь не захлопывай, а то замок заедает. — Вася протянул Борису ключ.

Борис отпер дверь и шагнул внутрь. Теперь каждая минута была на счету. Нужно поторапливаться, пока его не раскусили.

Леший сидел на соломенной лежанке у стены — серый, обросший, с пустым правым рукавом, подвёрнутым и подколотым булавкой. Лиля при перевязке объясняла это тем, что туда не должна попасть пыль. Он поднял голову и посмотрел на вошедшего так, как смотрел когда-то на рабочих, и Борис от этого взгляда на миг растерялся, как в те дни. Потом только вспомнил, зачем и в какой роли теперь сюда пришёл.

— Ну чего, живой? — спросил он громко, для Васи, и присел перед Лешим на корточки, будто разглядывал культю.

— Какого чёрта тебе надо? — Леший даже не шевельнулся. — Ты чего сюда заперся?

Говорил он негромко, но и не шёпотом — в подвале голоса глохли, и Вася за приоткрытой дверью мог разобрать разве что отдельные слова.

— Я ненадолго, — прошептал Борис. — Меня Лиля послала. Времени мало, так что ты не огрызайся, а слушай.

Он сунул руку за пазуху, повозился там и протянул Лешему что-то на ладони.

Это был гвоздь, завернутый в тряпицу. Обычная строительная «сотка», такими сбивали забор, и валялись они по всему лагерю. Только конец у этого был заточен до остроты шила: кто-то долго возил им по камню, и следы остались.

Леший посмотрел на гвоздь, потом на Бориса, потом снова на гвоздь.

— Это что?

— Лиля тебе передала. — Борис переступил с ноги на ногу. — Говорит, вечером опять на арену выведут, и надо же чем-то защищаться. Вот.

Леший взял гвоздь, повертел в пальцах, попробовал остриё. Но взгляд у него веселей не стал.

— Гвоздь, — повторил он. — Ты серьёзно, мать твою? Гвоздь? Ты бы хоть нож притащил. Или молоток, что ли, из мастерской — там их у вас три ящика. А ты мне гвоздь.

Борис побагровел до ушей. Он вообще краснел легко, с детства, и до сих пор ничего не мог с этим поделать.

— Да ты охренел! — зашипел он, стараясь не повышать голос. — И этому радуйся, слышишь? Нож тебе! Лиля так и сказала, и она права: найдут у тебя нож — сразу всё ясно, кто передал и когда. К тебе кто входил? Я входил, при Васе входил, он видел. Меня первого и возьмут, а за мной Лилю. А гвоздь — что гвоздь? Его ты мог где угодно подобрать. Скажешь — выковырял, или прямо на арене подобрал, в песке валялся.

Леший помолчал. Возразить было нечего — Борис, чёрт его дери, был прав.

— Понял, — сказал он.

— Чего вы там? — донеслось из-за двери.

Борис вздрогнул.

— Руку его смотрю, — ответил он через плечо. — Вдруг воспалилась. Тогда боец из него сегодня никудышний. Так ещё темно тут. Щас приду.

За дверью хмыкнули и снова защёлкали семечками.

Борис оглянулся на дверь, провёл рукавом по лбу, хотя в подвале было холодно, и сунул руки в карманы, потому что просто не знал, куда их деть.

— И чего ты мне помогаешь? — спросил Леший.

Спросил он это без всякой задней мысли, просто потому, что действительно не понимал. В лагере даром никто никому не помогал — за пайку, за место покозырнее, за табак, только не даром. Тем более в лагере его не любил никто. Ни легионеры, ни рабочие. Зато все боялись.

Борис криво усмехнулся.

— Ты не обольщайся. Я не тебе помогаю. Я жене помогаю. Она попросила — я сделал, вот и весь разговор. — Он помолчал и добавил тише, и в голосе у него прорезалась злость: — Будь моя воля, я бы пальцем не шевельнул. Я всё помню, Леший. Как ты нас тут держал, в этом же подвале. Всё помню. Так что не думай, что я тебе друг. Не друг. Просто ты сейчас в этой яме, а не я, и Лилька решила, что чем-то обязана тебе. Ладно. Её дело.

— Чем же?

— А вот это ты у неё спросишь. Если выживешь.

Леший покрутил гвоздь в пальцах. Железо было холодное. Он смотрел на Бориса с некоторым удивлением. Многие считали его тряпкой, и он тоже. А тряпка-то спустилась в подвал, обманула караул и принесла заточку человеку, которого терпеть не может — потому что жена попросила.

— И ещё, — сказал Борис. — У нас с тобой враг общий, Леший. Тимур. Он тебя на арену выводит, чтобы всем показать: хозяин — он, а остальные тут, типа, скот. Так вот. Если ты завтра молчуна-мужика положишь, а послезавтра ещё двоих, люди задумаются, что игра не по сценарию этого хозяина идёт. Ему это как нож по сердцу. Мне — в радость. Понял? Так что ты уж постарайся. Не ради меня. Ради того, чтоб ему тошно стало.

— Постараюсь, — сказал Леший. — Только вряд ли я с одной рукой долго продержусь. Не сегодня, так завтра в расход пойду. На потеху публике.

— А ты не загадывай. Там дальше видно будет.

Борис одёрнул форму и вышел. Ключ провернулся в замке, и из-за двери донеслось его спокойное: «Живой, чего ему. Сидит», — и Васино «угу».

Молодец, подумал Леший. Он ещё покрутил в пальцах гвоздь. Прятать было куда — правый рукав болтался пустой ниже локтя, и в обшлаге, где ткань была подвёрнута вдвое и прошита, гвоздь вошёл в шов как в ножны. Снаружи ничего не видно, рукав как рукав. Даже если надумают обыскать перед ареной, вряд ли туда полезут. Обычно его пустой рукав и не трогали — брезговали.

Леший откинулся к стене и прикрыл глаза. Завтра выведут против него мужика, наверняка и правда здорового, в соку, как сказал Тимур. Он обещания держал, особенно такие. Значит, надо продумать все детали. Никто не должен заметить, что он пронес оружие, даже такое пустяковое. А если гвоздь удастся ещё и после боя сохранить, он сможет им воспользоваться в следующий раз. Если повезет. Нужно молчуна подпустить вплотную, дать вцепиться, а потом – один удар. В висок, где кость тонкая.

Метроном у двери щёлкал. Леший слушал его и рукой, через ткань, то и дело трогал гвоздь. И это хоть немного грело душу.

***

На другой день Лешего вывели на арену, когда уже начало смеркаться.

Днём его не трогали — покормили в обед и всё, больше не беспокоили, так что он весь день просидел у стены, размышляя: достать железку во время борьбы нужно так, чтобы никто не понял, откуда она взялась. Вытащишь из рукава у всех на глазах — и первый вопрос Тимура будет не «откуда», а «кто». Сразу догадается, гад, что он не сам такое нашёл, а кто-то ему притащил. Тут Борис прав, тогда ему конец, и Лиле следом. Значит, гвоздь должен появиться как бы невзначай, случайно, и чтобы вся площадь это видела.

В сумерках за ним пришли двое караульных. Открыли дверь, мотнули стволом на выход, и он пошёл сам, а они за ним, в двух шагах, с автоматами наизготовку: по лестнице, через плац, к площади. Вечер был прохладный и ветреный, в воздухе пахло дымом от кухни.

Площадь уже набилась. Народу согнали, похоже, ещё больше, чем вчера, и стояли они не как на построении, а тесно, с вытянутыми шеями, кто на цыпочках, кто на ящике, чтобы лучше видеть. Вчерашний бой, видимо, обсуждали весь день, и многие пришли не под угрозами, а сами, не дожидаясь, пока погонят. Всем стало любопытно, выдержит ли сегодня однорукий. В сумерках лица казались серыми, одинаковыми. У самого ограждения, в первом ряду, стояли караульные, человек пять с автоматами на груди, и среди них Борис. Леший увидел его сразу и тут же отвёл глаза, чтобы никто не заметил, куда он смотрит.

Пленника пропустили за ограждение, и караульные встали у ворот, не опуская стволов.

Тимур уже был на помосте. Настроение у него было отменное — это видно было даже отсюда, снизу. Он стоял, облокотившись на перила, оглядывал площадь и кивал кому-то в толпе.

— Ну что, — сказал Тимур, наконец, даже не повышая особенно голоса, площадь и так стихла. — Вчера вам, я видел, понравилось. Ко мне потом подходили, спрашивали — будет ли продолжение? Будет. Я слово держу, вы знаете. Только вчера я против Лешего бабу выставил, доходягу, чтобы размялся он немного, пообвыкся на арене, и многие мне потом говорили: нечестно, мол. Согласен. Нечестно вышло. Сегодня исправим.

По площади прошёл негромкий смешок, всё-таки сочувствующих явно было мало. Тимур поднял палец, и смешок оборвался.

— Сегодня против него выйдет крепкий мужик, здоровая тварь, против такого и вдвоем сложно выстоять, — главарь повернулся к арене и долго, внимательно глядел на Лешего сверху вниз, во взгляде сквозила издевка. — А Леший у нас один, да ещё и с одной рукой. Но он у же у нас герой, вчера доказал. Поглядим, как сегодня себя покажет!

Леший стоял и слушал, и левая рука у него едва сама не поползла к правому рукаву. Он её удержал.

На арену молчуна вывели двое. И не так, как вчерашнюю бабу, а осторожно, на длинной веревке, перехваченной петлёй вокруг груди, — видно было, что конвойные его здорово побаиваются. Мешок на голове был тот же, стянутый у горла. Молчун оказался крепкий, жилистый, руки длинные, с широкими ладонями. Не сказать, что высокий и массивный, но было ясно сразу — соперник серьезный. Такой своими ручищами до горла вмиг дотянется.

Конвойные остановили молчуна посредине арены, свободный конец веревки привязали к деревянному столбу. Потом сопровождавший его легионер ловким движением сбросил петлю с шеи твари, а второй сорвал с его головы мешок – и оба, не оглядываясь, рванули назад, за периметр. Молчун мотнул головой и некоторое время стоял, покачиваясь. Он обвел взглядом толпу, затем заметил Лешего. Посмотрел на того даже немного удивленно, как будто не ожидал, что жертва окажется так близко.

А потом кинулся со скоростью локомотива, и это было всё равно что столб на тебя упал. Лешего снесло, он проехал спиной по песку и ударился затылком в ограждение так, что в глазах пошли круги, а молчун уже сидел на нём. Пальцы, твёрдые, как корни дерева, сомкнулись на горле.

Леший ударил его локтем в морду, раз и другой, но молчун даже не заметил. Он давил, и давил так что у однорукого пленника затрещало в ушах. Леший вцепился левой ему в запястье и попробовал оторвать руку от своего горла — куда там, железный прут было бы легче согнуть. Площадь вокруг будто бы поплыла. В голове стукнуло, что вот и всё, недолго музыка играла, гвоздь так и останется в рукаве, зря только Борис рисковал.

И тут он вспомнил, чему учил своих когда-то, в прежние времена: если душат — не рви руки, бей по глазам. Он отпустил запястье, растопырил пальцы и ткнул молчуну в лицо, почти не целясь. Попал. Тварь дёрнула головой, хватка на миг ослабла, и Леший вырвался из неё, перекатился и встал на колено, глотая воздух.

По площади прошёл восхищенный выдох.

— Давай! — заорал кто-то. — Давай, Леший!

Тимур недовольно поморщился, кому-то махнул рукой и смельчака тут же заткнули – но эти слова он успел выкрикнуть так, чтобы все услышали.

— Ну-ну, — сказал сверху Тимур, и в голосе у него было чистое удовольствие. — Не торопись, герой. Дай людям поглядеть.

Молчун уже вскочил. Леший стоял на колене и смотрел на него, и рука его опять лезла в рукав, и он опять её держал. Было рано. Он стоял один посреди арены, все взгляды были сосредоточены на нём — вытащи сейчас, и каждый на площади увидит, откуда.

Он поднялся и шагнул навстречу, и, когда молчун кинулся снова, не стал уворачиваться — принял на себя и повалился вместе с ним. Тварь оказалась сверху и потянулась пальцами к лицу, и вот теперь Леший незаметно выдернул гвоздь. Но в этот момент тварь ударила его по руке, и гвоздь выпал прямо на землю. Молчун навалился на пленника все массой, не давая сделать вдох и уже тянулся к горлу скрюченными пальцами. Леший культей пытался как мог отодвинуть тварь от себя, а здоровой рукой лихорадочно шарил по земле, пытаясь нащупать чертов гвоздь. Но тот, как нарочно, будто испарился. Под пальцами были только опилки да чей-то окурок. Гвоздя не было.

— Где? — хрипел он, сам не замечая, что говорит вслух. — Где, где же ты, мать твою!

Молчун совсем подмял его. Леший лежал на спине, тварь сидела у него на груди, и дышать уже было нечем. Он ещё шарил рукой, но рука уходила всё дальше, не туда, он это понимал и ничего не мог сделать. По краям глаз наползала чернота. Над ареной гудел прожектор, и в его свете он видел только оскаленное лицо молчуна, край помоста и Тимура, который перегнулся через перила и смотрел. И ещё, сбоку, у ограждения, Бориса, вцепившегося обеими руками в перекладину.

Подумал, что вот сейчас. Ну вот сейчас уже всё.

И тут молчун его куда-то потащил. Зачем — Леший не понял: может, хотел развернуть к себе, может, просто дёрнул. Но тварь поднялась на колени, ухватила его за ворот и поволокла по песку, на метр, на два, под поясницу кольнуло, остро и больно, через одежду. Рука нырнула под спину, пальцы нашарили железо, и он крепко сжал его. Молчун рванул человека к себе, разворачивая, и потому подставил висок. Леший ударил снизу вверх, вложив в движение здоровой руки все силы, что у него оставались. Гвоздь с хрустом вошёл в череп наполовину. Леший ещё додавил, и молчун обмяк весь сразу. Кулём повалился на Лешего.

Теперь пленник лежал под мёртвым молчуном и тяжело дышал, не имея никакой возможности пошевелиться. Потом всё-таки сбросил его с себя, не сразу, в два приёма, и сел. Площадь молчала. У ограждения, в первом ряду, замерли караульные, и Борис с бледным лицом стоял среди них.

Тимур на своём помосте уже не хлопал. Он стоял, перегнувшись через перила, и смотрел на мёртвого — на висок, где в волосах торчала ржавая шляпка. Улыбки на его лице больше не было.

— Это что у него? — спросил он негромко, но снова слышно было всем. — А ну подойдите, гляньте.

Двое караульных прошли через ограждение. Один присел над трупом, потрогал, потянул — туго, с мерзким чмоканьем оттуда вышел гвоздь. Он поднял его к свету и повертел.

— Гвоздь, шеф. Острый.

— Вижу, что гвоздь. — Тимур выпрямился. — Откуда?

Караульный посмотрел на Лешего, и вся площадь, кажется, повернула головы.

— От верблюда, мать твою! В песке нашёл, — сказал Леший. Голос у него после хватки был хриплый, будто чужой, он откашлялся и повторил: — В песке. Повезло мне… Кхе… обронил кто-то. Забор строили — не подобрали.

И это было похоже на правду. Вся площадь видела, как он шарил по песку, пока его душили, как рука его ходила и ходила по арене, — видел это и Тимур. Леший глядел на него снизу и ждал.

Тимур долго смотрел на него, что именно думал — по лицу было не понять, но явно был недоволен. Потом он перевёл взгляд на караульного с гвоздём.

— Забери. И песок завтра просеять, весь. Чтобы ни щепки.

Караульный сунул гвоздь в карман. Второй ткнул Лешего стволом в плечо — вставай, мол. Тот встал.

И тогда посмотрел на Бориса.

Борис стоял за ограждением, шагах в пяти, губы сжаты в нитку. Леший глядел ему в глаза и ничего не говорил, только глазами просил. Гвоздя больше не было. Завтра выставят двоих, и двоих-то голыми руками не взять — это понимали оба.

Борис медленно качнул головой. Один раз, едва заметно, так, чтобы никто вокруг не увидел. Потом опустил глаза и уставился в песок перед собой.

Леший всё смотрел. Ствол снова упёрся ему в спину, и его погнали к воротам, и он пошёл, оглядываясь. Борис так и стоял, глядя в песок, не смея поднять взгляд.

***

К ночи встал вопрос с ночлегом, решать его пришлось мне.

Больница у нас была большая, этажей хватало, но жили мы на одном — в хирургии, на третьем, и вход в отделение запирали на ключ, а для верности ещё загораживали шкафом. Так было заведено с первого дня, и менять заведённое из-за гостей я не собирался. Тем более после того, что вышло в торговом центре. Класть этих людей вперемешку с моими в одной палате — на такое я пойти не мог. Не потому, что не верил Кнуту. Кнуту я как раз верил. Но были в его группе те, кто смертельно ненавидел Искру и Филина.

Оставался подвал.

Подвал в больнице оказался сносный, вполне себе сухой и просторный. Дверь железная, запиралась снаружи на замок.

Я собрал всех в ординаторской и объявил.

— Значит так. Ночевать вы будете в подвале. Там тепло, никого нет и безопасно. Кровати сейчас спустим. Только не обижайтесь, мы хозяева гостеприимные, но сами понимаете — у нас с вами разногласия, поэтому и разделимся. Спать придётся под замком.

Я нарочно выдержал паузу — пусть дойдёт.

— Под замком? — Вова первый подскочил с дивана. — Да вы совсем? Я не согласен…

— Беркут, — сказал Кнут, и голос у него сделался тихий и нехороший. — Ты это сейчас всерьёз говоришь?

Дионисий ничего не сказал, только посмотрел на меня с тихим укором. Кирюха вцепился Кнуту в рукав. У моих тоже вытянулись лица.

— Да ладно вам, — сказал я и махнул рукой. — Шучу. Под замком будем мы. Наше отделение запирается изнутри, на ключ. А ваша дверь внизу — пожалуйста, хоть настежь. Замок там, конечно, имеется. Хотите — закрывайтесь на ночь, хотите — нет.

Вова сел обратно и выдохнул. Кнут смотрел на меня ещё секунду, потом ухмыльнулся и покачал головой.

— Вы остаетесь в больнице, — продолжил я. — Но с одним условием, и оно не обсуждается. Оружие мы у вас забираем. Шутку с «запереть» считайте прелюдией.

Вот тут поднялся настоящий шум.

— Чего?! — Вова опять вскочил. — Оружие? Ты чего, Беркут? Да как мы без оружия? А если молчуны полезут? Или еще хуже, этот громила с бандой снова заявится?

— Не полезут, — сказал я.

— Откуда тебе знать!

— Беркут, — Кнут поднялся тоже, но говорил спокойно, как человек, который хочет найти общий язык или хотя бы какие-то точки контакта. — Ты пойми. Мы сегодня под стволами стояли, у Егора, вон, три дырки, Дионисия чуть не вздёрнули. У нас нервы ни к чёрту. Положи ты нас в подвал, запри, не запри — дело твоё. Но хоть один огнестрел оставь. Один. Чтоб мы спокойно спать смогли. Ну и тарахтелку бы нам какую-нибудь на ночь. Чтоб не обратились.

— Будет вам тарахтелка, — сказал я. — А вот насчет оружия — нет. Не обессудь.

— Да почему же?

— Потому что на вас никто не нападёт. В здании чисто, мы его сами вычистили, до последней палаты. Все входы закрыты, на дверях замки, на окнах первого этажа решётки. Снаружи к вам не пролезет никто. А внутри только мы. — Я оглядел их. — Холодное оружие оставьте. Ножи, топор, что там у вас. А огнестрел — нет. Сами понимаете, почему.

— Это из-за меня, — глухо сказал Вова и покраснел. — Из-за того, что я… там, в центре… Да я ж не стал бы! Я ж опустил!